Валинор. Маэдрос

Тирион сиял. Золотой свет Лаурелин отражался в мраморе площадей, и в воздухе стоял гул сотен голосов — беззаботных, звонких, не знающих тени. Финдекано стоял у парапета, вцепившись пальцами в холодный камень. Его руки, которые еще мгновение назад ощущали сопротивление рвущейся плоти и липкую теплоту крови Валы, теперь касались чистого, белого мрамора. Его мутило. Мир казался слишком ярким, слишком громким, слишком ненастоящим. — Финьо! — этот голос ударил его в самое сердце. Маэдрос шел к нему через площадь. Высокий, рыжеволосый, в светлых одеждах. Он шел легко, его правая рука — та самая, которую Финдекано видел отсеченной в видениях Некоего — покоилась на эфесе парадного меча. Лицо его было открытым и ясным, на нем не было ни единого следа той бесконечной боли, которую Финьо веками вымещал на Мелькоре. Финдекано задохнулся. Он хотел броситься навстречу, но ноги словно налились свинцом. Когда Маэдрос подошел вплотную и положил ладонь ему на плечо, Финдекано едва не вскрикнул.— Друг мой, ты бледнее лунного света, — Маэдрос обеспокоенно заглянул ему в глаза. — Где ты пропадал? Мы искали тебя с самого рассвета. Ты словно... привидение увидел. Финдекано открыл рот. «Майтимо, я только что вырывал куски мяса из того, кто должен был сделать тебя калекой», — хотел сказать он. «Я превратился в чудовище, чтобы ты мог так улыбаться». Но запрет Некоего сработал мгновенно. Вместо слов о Пустоте из горла вырвался лишь невнятный вдох. Его челюсть свело судорогой. Он почувствовал, как сама реальность Валинора выталкивает правду, не давая ей даже оформиться в мысль. — Я... я просто засмотрелся на свет, — выдавил он, и голос его прозвучал чуждо, надтреснуто. Маэдрос нахмурился. Он всегда чувствовал Финьо лучше всех. Его пальцы на плече друга чуть сжались, и Финдекано почувствовал, как внутри него просыпается тот самый азарт палача. Это было ужасно: рука друга напомнила ему о том, как он сам сжимал плечо Мелькора перед ударом. На мгновение он увидел перед собой не Маэдроса, а ту бледную, изрезанную плоть, которую он научился «любить» через насилие. Он резко отшатнулся.— Не трогай... — начал он и тут же осекся, увидев обиду и непонимание в глазах друга. — Прости. Я... я переутомился в кузнице. — В кузнице? — Маэдрос недоверчиво приподнял бровь. — Твои руки холодные как лед, Финьо. И ты смотришь на меня так, будто я вернулся из чертогов Мандоса. Финдекано заставил себя улыбнуться. Эта улыбка была самой трудной победой в его жизни. Он взял руку Маэдроса в свои — осторожно, как хрупкое стекло — и почувствовал биение живого пульса.«Это стоит того», — подумал он, и глубоко внутри него, в той тьме, которую он принес с собой, шевельнулось жуткое, праведное удовлетворение. — «Я буду резать его вечно, лишь бы твоя рука оставалась такой теплой».