...

***       Обман – достаточно популярное развлечение, знаете ли. Многие вещи выглядят совсем не так, какими они являются на самом деле. Фабрики Playtime Co. это касалось особенно: искусно вылепленный изо лжи и бюрократии фасад компании скрывал за собой много неприглядных тайн. Милая фабрика с игрушками, в стенах которой даже проводили экскурсии, была лишь верхушкой айсберга: как говорится, если хочешь что-то спрятать – спрячь на видном месте.       На нижних же этажах, которые никогда не видели солнечного света, вдали от мишуры и декораций для отвлечения разных инспекций, вдали от пристального надзора Лейта Пьера, нового главы корпорации, находилась, без преувеличений, преисподняя. Холодные коридоры между лабораториями, бронированными камерами и моргом сквозили духом смерти, пропитанные запахами спирта и красного дыма. Здесь редко звучало что-нибудь кроме шёпота, шороха бумаг и криков боли.       Здесь, внизу, вдали от жалости и чувства вины, царствовал палач, дьявол в человеческой шкуре... как о нём отзывались коллеги. Простыми словами, доктор Харли Сойер, совсем недавно пришедший в команию на должность главного научного сотрудника, действительно был не самой приятной персоной не только в общении, но и по жизни в принципе. Раздражительный и злобный Сойер, за свою несвойственно долгую для подобных ублюдков жизнь успевший насолить всем, кому только можно и нельзя, наживший себе целую очередь из недоброжелателей и ненавистников, помимо того, что был гениальным учёным, был ещё, к сожалению, огромным садистом с таким же непомерно раздутым эго. Всем известно, что если шар надувать достаточно долго, то рано или поздно он лопнет даже от простого прикосновения, не говоря уже о контакте с чем-то действительно острым.       Надо ли говорить, что именно такой контакт случился на днях и вывел Харли из привычного равновесия? Этим "чем-то действительно острым" оказался, впрочем, самый опасный и загадочный субъект местного бестиария, который с существованием Доктора мириться не очень хотел – поэтому, наверное, своими выходками выводил его из себя и так, и эдак в тщетной попытке довести хирурга или до инсульта, или до инфаркта, или до самоубийства.       Вышеупомянутый Сойер, вставший сегодня не с той ноги и с утра пораньше успевший наорать на какого-то лаборанта, сейчас в растрёпанных чувствах направлялся в камеру к своему нерадивому визави, чтобы хорошенько вытрепать нервишки уже ему.       Несколько ступеней защиты были преодолены, и дверь в переговорную – защищённое место, с которого можно было наблюдать за экспериментом и беседовать с ним – наконец распахнулась, приглашая Харли в приятный полумрак. Щёлкнул выключатель, и сутулая тощая фигура недовольно щурящегося Сойера явила себя его собеседнику, если его можно было так назвать.       – Ну? Сегодня ты опять настроен молчать, 1006? Или поболтаем, как позавчера? – спросил Харли, устало опускаясь на стул и закидывая ноги на стол с приборной панелью.       О, Сойер прекрасно помнил, как у него самого затряслись поджилки, когда во время предыдущего сеанса это страшилище наконец соизволило с ним заговорить. Да, Харли ровно пять секунд был в ужасе, когда 1006 заговорил с ним его же голосом, но затем он почувствовал такой восторг и трепет, что негативные эмоции отошли на задний план.       Но стоит начать с преамбулы.       Ничто так не будоражило и не радовало чёрствого и циничного Сойера, как успешно проведённый эксперимент. Ко всему в жизни он относился как к пробе, как к случайному событию с некоторой вероятностью благоприятного исхода.       Пока что собственные наработки не удовлетворяли его амбиций. Те подопытные, что остались в живых, были недостаточно хороши. Они, хоть и представляли для проекта огромную ценность, всё ещё были беспросветно тупы и обладали настолько скудными когнитивными способностями, что Сойера иногда пробирало мимолётное отчаяние от мысли, что что-то он явно делает не так. Он явно пока не добрался до истины. По крайней мере, сам.       Но 1006 не являлся его творением. Он был создан чужими руками, и был почти что совершенством. Не таким ювелирно сделанным, как 1007 , но менее интересным объектом это его не делало. Харли сразу смекнул, что если уж он сам не смог пока приблизиться к секрету успеха, то эти существа, сотворённые не им, точно смогут раскрыть ему глаза.       Однако всё, очевидно, оказалось совсем не просто. Сойер с огромным энтузиазмом принялся за вскрытие 1006, усыпление которого, к слову, было тем ещё квестом: красный газ даже в превышенной дозировке подействовал не так хорошо, как было нужно, поэтому потребовался ещё час, много транквилизатора и сломанный позвоночник неудачливого рабочего, чтобы 1006, задыхающийся от газа и отбивающийся из последних сил, наконец не сдался. Но это вскрытие ни на йоту не приблизило Сойера к истине.       Посреди вскрытия, когда Доктор рассматривал внутренности, торчащие из распоротого тела, и аккуратно изучал строение 1006, он внезапно ощутил странный холодок, пробежавший по спине. Сойер поморщился, поначалу не придав этому значения – мало ли, в операционной действительно зябко. Однако мерзкое ощущение никуда не делось, и Сойер медленно поднял взгляд...       Зря он, наверное, это сделал, потому что от увиденного он чуть не поседел к чертям собачьим: единственный глаз 1006 горел янтарным огоньком, хотя Сойер отчетливо помнил, что в начале операции он не светился. И когда он сглотнул ком в горле и пошевелил пальцами в латексных перчатках, продолжив ощупывать внутренности, жёлтый глаз дернулся и покосился на него.       – Блять, – упавшим голосом ругнулся Сойер, а глаз его подопытного тем временем закатился и потух. Если он так быстро отходит от сильного наркоза, надо заканчивать операцию, иначе, подумалось Харли, он рискует угробить 1006. Да и себя тоже, если тот вдруг очухается и разнесёт операционную.       Напоследок он взял образец тканей, пробу крови, но лабораторные анализы, пришедшие на следующий день, не выявили ничего нового. Ничего из того, что бы он ещё не знал. Но повторить, создать самому существо, похожее на 1006 и 1007, было... Проблематично. С чисто теоретической стороны дело обстояло вроде бы просто. Вроде бы даже вполне осуществимо для такого виртуозного нейрохирурга, как Сойер. Но... Требовалось больше времени.       Полученной информации было катастрофически мало, а ещё одна операция за короткий срок могла выйти боком.       Тогда Харли решил, что прежде, чем приступит к трепанации черепа 1006 и доберется до его мозгов, он изучит натуру Прототипа любым другим доступным способом: тестами, биологическими пробами и далее по списку.       Однако тот, похоже, был явно не в восторге от визитов своего мучителя и потому стоически молчал, забившись в дальний угол своей камеры. Молчал упрямо. Наблюдал.       На вопросы отвечать Прототип брезговал, отворачивался, делал вид, что Сойера не слышит или не замечает, с отрешённым видом выводил на стене какие-то узоры и палочки, пока его наконец не отпускали. Насколько Харли успел разузнать, 1006 и ко всем исследователям до него самого относился так же, что и послужило причиной того, что наверху допросы Прототипа посчитали воистину гиблым делом и оставили его в изолированной камере в полном одиночестве, лишь изредка навещая его, чтобы взять те или иные биологические пробы. Но ничего, Сойер из другого теста – он-то сможет расколоть и такой крепкий орешек.       Он сразу смекнул, что Прототип намного умнее, чем кажется. Это было как минимум интересно – искать, как бы поддеть несговорчивого подопытного, чтобы вытянуть из него хоть какую-то реакцию.       Это помогло, но немного: Прототип действительно заговорил с ним один раз, но это превратилось в допрос самого Сойера с очень явной насмешкой над последним – Доктор остался закономерно недоволен тем, что это страшилище устроило ему акт моральных нравоучений и пародировало его голос.       Ему нужно было понять, как манипулировать Прототипом. Если других подопытных можно было усмирить, оставив их без еды на пару дней или ударив током, то этому испытуемому было на подобные издевательства по большей части наплевать. Именно поэтому Сойер решил подёргать за ниточки, ища больное, уязвимое место этого существа, чтоб заставить его подчиняться и отвечать на вопросы. Потому что просто так собой помыкать Прототип не даст. Для начала его нужно как следует сломать.       И в этом Доктору как нельзя кстати помогло прототипово личное дело.       – Знаешь, 1006, мне тут вчера в руки попалась очень интересная папка, – Харли играючи повертел ею в руках, пытаясь привлечь внимание упрямо молчащего Прототипа. – Зайти к тебе я забыл, но приберёг её на сегодня. Догадываешься, что я там нашёл?       Эксперимент неохотно, почти лениво оторвался от кубика Рубика, с которым он развлекался уже пару недель подряд, и, с треском шарниров повернув шею, уставился на Харли, не мигая.       – Несколько попыток суицида... Забавно, – Сойер листал страницы, которые посчитал наиболее интересными. – Ну и как? Понравилось?       – Это не смешно, – процедил Прототип, отворачиваясь к стене и обнимая себя руками. Когда он только попал сюда, в его камере не было ничего, кроме холодных стен, даже немногочисленных игрушек или чего-то вроде матраса для сна. У Прототипа банально не было никаких подручных средств для саморасправы, поэтому он несколько раз пытался размозжить себе голову об стену. Крошилась маска, текла кровь, но тело регенерировало, и этот ужас никак не заканчивался – 1006 в какой-то момент просто устал пытаться покончить с собой. А затем устал надеяться, что когда-нибудь он проснётся и обнаружит, что это всё было просто его кошмаром, что он опять самый обычный мальчишка, что никакого Людвига в его жизни не было...       – Это вместо того, чтоб со мной поздороваться?       – Я не хочу, чтоб ты здравствовал.       – Обидно. Я ж ещё ничего тебе не сделал... По крайней мере сегодня.       – А другим?       – Мило, что ты заботишься о других наших подопытных. Но тоже нет.       – Доктор Сойер не успел с утра пораньше никого помучить? – язвительно спросил Прототип, снова начиная крутить в руках кубик.       – Отнюдь. Я отлично подрессировал эксперимент 1166, Ярнаби, сегодня. Правда, в последнее время это не приносит мне столько же удовольствия, сколько препарирование тебя и 1007...       Стоило лишь ему об этом заикнуться, как 1006 с молниеносной быстротой оказался прямо за стеклом и с грохотом влетел в него, с неизменной своей ублюдской улыбкой на бледном лице таращась на Сойера.       – Урод, – рыкнул Прототип. – Повтори, что ты сейчас сказал.       – Ого, какая дерзость, – протянул Харли, ядовито ухмыляясь. Это было именно то, на что он рассчитывал, вычитав в личном деле историю поимки 1006 и 1007 – они действительно оказались связаны между собой, по всей видимости, не только номерами, хотя ни разу в разговорах друг друга не упоминали. Провокация Доктора сработала на ура – он развёл Прототипа как ребёнка.       1006 дёрнул головой, и бубенчики на его шапке коротко, предупредительно звякнули, как хвост гремучей змеи.       – Знал бы ты, как ты сейчас облажался, маленький засранец, – захохотал Сойер, с удовольствием глядя, как смутили Прототипа его слова: тот медленно отстранился от стекла, в недоумении щёлкая пальцами.       Доктор довольно прищурился.       – Да, а ты оказался куда интереснее, чем я себе представлял, 1006. До этого я видел случаи формирования привязанностей только у эксперимента 1166, что было исключительным случаем... Теперь мне ещё больше хочется изучить, как работает твоя голова.       – Снова станете меня резать? – многоголосо спросил Прототип, так что Сойер едва мог уловить интонацию.       – Конечно. В этот раз, правда, тебе придётся пойти на это добровольно. Ты же не хочешь, чтобы я попросил лаборантов ещё раз посмотреть, как твоя подружка 1007 выглядит изнутри?       Скрип стекла разрезал затхлую тишину: Прототип в ярости оставил с внутренней стороны камеры пять длинных царапин от своих когтей.       – Если б я только мог тебя оттуда достать, – прошипел он, скользя вдоль поверхности стекла, напряжённо покачиваясь на пружине из стороны в сторону и единственным своим глазом прожигая в лице Сойера дыру.       – Ключевое слово: "если", 1006, – отмахнулся Доктор, забирая со стола все свои записки и пропуска. Улыбка победителя играла на его губах. – Ты очень неуважительно ведёшь себя для того, кто находится в невыгодном положении. На сегодня я увидел и услышал достаточно. Я пойду, а ты пока подумай над своим поведением.       Прототип проводил его взглядом. Когда дверь за Сойером закрылась на специальный цифровой замок, шут ещё несколько секунд стоял, оперевшись на стекло руками, а затем в сердцах ударил по нему кулаками, издав своим голосовым аппаратом невнятный скрипяще-звенящий звук. ***       Голова нестерпимо болела, будто пульсировала изнутри, и иногда Прототипу начинало казаться, что ещё немного, и она лопнет, а его мозги разлетятся по стенам. От боли хотелось рыдать – он не помнил, чтоб вообще хоть когда-нибудь он испытывал такую дикую боль: ни при человеческой жизни, ни после "реанимации". Да, по-детски плакать хотелось, но причин не делать этого было две: во-первых, даже такой физиологической мелочи он в этом теле был лишён, а во-вторых, показать себя слабым и уязвимым было нельзя – сейчас за ним из полутьмы переговорной жадными глазами наблюдал тот, кто, по всей видимости, питался его мучениями.       – Как самочувствие, 1006? – дежурным тоном спросил Сойер, как будто он не любовался результатом своей работы уже минут десять.       – Болит... Это очень больно. Я предпочёл бы умереть, – детским голосом ответил Прототип. Тщетная попытка надавить на жалость.       – Как жаль, что ты не можешь, верно? – развёл руками Сойер, и слова его сквозили едкой насмешкой.       Прототип повернулся к нему и с минуту пялился на него со своей неизменной улыбкой на зловеще застывшем лице. Сойер заткнулся. Это ощущалось так... Неправильно. Улыбаться, хотя на самом деле невыносимо больно. Самому Доктору такой дисбаланс даже отдалённо не принёс садистского удовольствия, поэтому он нахмурился и снова стал серьёзным.       – Насколько сильны болевые ощущения по шкале от одного до десяти? Не обессудь, мне нужно составить отчёт.       – Десять, – зашипел 1006, сворачиваясь калачиком в углу камеры.       Харли недовольно пощёлкал ручкой. Настроение у него было безнадёжно испорчено. Он готов был чуть ли не волосы на себе рвать: многочасовая операция, измотавшая его самого, Прототипа и ассистентов, не принесла того успеха, на который он рассчитывал. Так ещё и эксперимент вторые сутки корчился от боли, хотя, по логике, не должен был.       Всё указывало на то, что что-то неправильно. Вопиюще неправильно. Харли зашёл в тупик и взбесился, но старался пока не признавать поражение. Ничего ещё не кончено.       – Сколько ты... Сколько ты успел узнать, Сойер? – внезапно спросил Прототип: боль наступала волнами, и когда она отпускала, он мог говорить и думать.       – Насчёт? – поднял голову Доктор, отрываясь от записей.       – Насчёт того, что я такое, – заскрипел эксперимент.       Сойер раздражённо вздохнул, кусая ручку.       – Да нихуя, если честно. Я понимаю, что ты тоже хочешь закончить всё это побыстрее, чтоб мы разошлись, как в море корабли, но я до сих пор не понимаю, каким образом Людвиг умудрился сотворить вас двоих, и меня это злит, – Харли потёр переносицу, пытаясь унять усталость. Жестоко, но зато честно.       – Не смей упоминать его при мне, – зарычал Прототип, в очередном приступе боли и ярости царапая бетонный пол когтями.       – Что? – Сойер, впервые застав такую реакцию, оторопело уставился на 1006, а затем во взгляде его промелькнуло что-то странное, старое и давно позабытое, что-то, что граничило с пониманием и, возможно, сочувствием. – Ааа... Впрочем, ты в этой комнате не единственный, кто его ненавидит.       Ну и ну. Доктор покрутил ручку в руках, взглянул поверх неё на корчащегося Прототипа и вздохнул. Этот эксперимент был самым странным существом, которое Сойеру только доводилось видеть и изучать здесь. И оттого, наверное, самым интересным. За последние несколько недель прогресс пошёл в гору: угроза Харли заставила Прототипа подчиниться и пойти на контакт, что позволило ему по достоинству оценить когнитивные способности эксперимента 1006 – такие навыки к самообразованию и анализу он редко встречал среди умнейших из людей, а тут... Честно говоря, однажды Сойер даже поймал себя на мысли, что был бы рад иметь под рукой такого талантливого протеже, как Прототип, если б тот был человеком, но, к сожалению, история не терпит сослагательного наклонения.       Благодаря исследованиям над 1006 и 1007 Сойер узнал многое. Секрет их бессмертия, конечно, всё ещё не поддавался разгадке, и иногда Харли с ужасом думал над тем, сколько попыток Людвига создать вечную жизнь с треском провалились... И сколько лет у него на это ушло. Некоторые уцелевшие документы, коих было подозрительно мало, датировались годами, когда Харли сам ещё был подростком в программе Юных гениев, и это... Это было впечатляюще. Хоть Доктор и не питал к покойному Эллиоту никаких тёплых чувств, не восхититься его упорством он не мог. Десятки лет упорного труда, проб и ошибок привели к созданию вот этого странного существа, которое жило вопреки всем законам биологии и логики. Многие вопросы, конечно, оставались для Сойера нерешёнными. Его собственные попытки экспериментировать с маковым гелем принесли успехи не сразу, да и того, чего он добился на данный момент, ему не хватало – недавний, самый последний, эксперимент 1170 хоть и обладал разумом, более близким к маленькому ребёнку, а не к животному, всё равно отличался агрессивным поведением. Одним словом, у каждого более-менее удачного эксперимента из Инициативы Больших Тел оказывался целый букет побочек, игнорировать которые было нельзя. Было ли дело в иной методике извлечения органов, в более тщательном отборе кандидатов или в каких-то особенностях макового геля, которые не были описаны в документации, понять было тяжело. Когда Сойер начинал всю эту возню с Прототипом, он надеялся, что тот хотя бы что-то знает о том, как Людвиг проворачивал свои тёмные дела, но 1006 упрямо отнекивался и заявлял, что такой информацией не обладает, однако Доктора терзали сомнения насчёт того, что испытуемый не лжёт ему. Проверить 1006 на честность не представлялось возможным, ведь многие документы не сохранились, а 1007, будучи натуральным ребёнком, вообще мало что из происходящего понимала. Из прочих записок и личного дела, которым Сойер так умело шантажировал Прототипа ранее, Доктор смог получить только крохотные наводки, а дальше ему пришлось играть в детектива, распутывая мудрёный клубок непонятных и разрозненных фактов, которые, по идее, должны были привести его к разгадке... Но не привели. По крайней мере, до конца. ***       Лучше бы Сойер не выходил с больничного.       Серьёзно, иногда ему казалось, что эта дурацкая компания держится только на честном слове, и стоит ему отвернуться, как что-то где-то взрывается, теряется, исчезает...       Спускаясь на этаж, где находилась камера эксперимента 1006, Доктор не смог не заметить, насколько усилили безопасность в этом секторе из-за происшествия, что случилось на днях: появились дополнительные камеры наблюдения и вооружённые дежурные по этажу. Сойер скептически оглядел это новшество: если уж Прототип всерьёз надумал сбежать, вряд ли даже человек с оружием остановит его.       Дверь в переговорную открылась. Темнота встретила Доктора с распростёртыми объятиями, но он уверенно и медленно подошёл к стеклу, всматриваясь в пустоту огромного вольера и замечая в отдалении желтоватое свечение. Какое-то время он просто наблюдал, а затем рука Сойера потянулась к приборной панели и включила свет в камере: десятки ламп затрещали, заморгали, по очереди выцепляя из тьмы тот или иной участок и заливая его холодным светом. Фигура Прототипа теперь была прекрасно видна Доктору: тот ссутулился в углу, поджав под себя паучьи ноги, и пялился на Харли своим единственным глазом.       Однако лампы пролили свет и на то, что Сойер предпочёл бы не видеть.       – Ну как, 1006, понравилось тебе.., – после продолжительного молчания спросил он в лоб, указывая на огромное пятно крови около шлюзовой двери: после инцидента труп убрали и утилизировали, но вот пятно оттереть, видимо, времени не было, – убивать?       Бубенчики на шляпе чудовища коротко звякнули, когда Прототип склонил голову и пророкотал:       – Мне не впервой.       Сойер оглядел камеру 1006: после попытки побега в помещении не оставили ничего, кроме голых стен. Как ему сообщили, при обыске у Прототипа обнаружили самодельную лазерную указку, при помощи которой он вывел из строя камеру наблюдения. Её-то Харли сейчас вертел в руках.       – Сам собрал, да? Интригующе.       Прототип не ответил.       – Что же ты молчишь, 1006? Мне уже давно доложили, как ты развлёкся во время моего больничного. Надеюсь, тебе понравилось, потому что это последний раз, когда ты смеялся, маленький засранец.       Прототип повернулся и смерил Доктора, как тому показалось, достаточно презрительным взглядом. Это стало спусковым крючком: Сойер достал из кармана халата видеокассету и засунул её в проигрыватель, который стоял на столе в переговорной. Телевизор и проигрыватель синхронно зашуршали, и на экране зажглась запись эксперимента...       – Я предупреждал тебя. Любуйся последствиями, 1006.       – Нет! Нет! – детским голосом взвизгнул Прототип, схватившись своими когтистыми пальцами за голову и отшатываясь от экрана, где на записи красные волнистые волосы слились по цвету с кровью и плотью, раздираемой скальпелями и зажимами.       – Ты, наверное, думал, будто я блефую, да? – Харли расхохотался, прикрыв рот рукой и с извращенным, диким наслаждением в глазах наблюдая за тем, как 1006 то припадал к экрану, пытаясь проверить подлинность записи, то в отчаянии сползал вниз по стеклу и с беспокойством метался по камере, пытаясь заткнуть руками слуховые модули. Но градус его ярости рос пропорционально продолжительности видеофрагмента, поэтому в итоге Прототип со всей дури ударил по стеклу в нелепой надежде пробить его, а затем, оперевшись на него ладонями и тяжело дыша, уставился на Доктора.       – Теперь, полагаю, ты понял, чем будут заканчиваться твои выходки, – ядовито выплюнул Сойер, смотря чудовищу прямо в лицо.       – Я убью тебя первым, слышишь? Я выберусь отсюда, и тогда ты не спрячешься от меня нигде, даже в аду, где тебе и место! – голосовой модуль Прототипа искажённо грохотал и трещал, пока сам эксперимент в припадке бешенства бросался на бронированное многослойное стекло. – Потому что даже в аду нет подходящего котла...       – Тебе стоит следить за языком, 1006, – процедил Сойер, гадко щурясь: в душе он был очень доволен своей авантюрой. – А не то мне придётся повторить. Вдобавок ко всему теперь тебе запрещено контактировать с другими подопытными, тебя полностью изолируют на неопределённый срок. Но... Знаешь, ты своей выходкой нагадил не столько мне, сколько Лейту, которого я ненавижу, поэтому в качестве поблажки – или наказания, если вдруг ты ничему не научился с первого раза – я оставлю тебе это.       Через специальное окошко для передачек в камеру провалилась игрушечная рация. Прототип озадаченно склонил голову вбок, как ворона, отчего колокольчики на его разноцветной шляпе забренчали.       – Надеюсь, ты не умудришься из этой херовины собрать, например, детонатор, а используешь её по назначению. Поболтаешь с 1007 на досуге. Уверен, она расскажет, во что ей обошлось твоё ребячество. ***       Сойер с годами смирился с тем, что жизнь – та ещё гадость. Фактически, жизнь – это просто череда препятствий, которые ежедневно поганили ему настроение, будь то холодный кофе, опоздание на автобус или выговор от начальника. Иногда, в моменты слабости или гнева, утешением становился факт, что жизнь – это не навсегда, покуда человечество не заполучило панацеи. Харли и не знал, насколько он тогда ошибался.       Увековечить великий разум, оцифровав его и поместив в суперкомпьютер – гениальное кощунство. Эксплуатировать этот разум и ограничивать его в дальнейшем развитии – уже непомерная наглость, с которой Сойер мириться не намеревался.       Они следили за ним постоянно. И доносили начальнику, конечно. Ничто из того, о чём бы Доктор ни думал, не оставалось незамеченным – ни мысли о тленности бытия, ни влажные фантазии об убийстве Лейта самыми изощренными и жестокими способами. Однако Сойер не был бы Сойером, если б не умел найти лазейку даже там, где её нет – примерно через год после переноса в суперкомпьютер он научился при помощи копий сознания шифроваться и обходить слежку, правда, на короткое время. Это преимущество дало ему возможность оценить окружающую обстановку после длительной изоляции от жизни фабрики, что Харли мало обрадовало: коллеги-мудаки похерили годы его работы, занимались черт пойми чем, изменили правила содержания экспериментов... Куда вообще смотрел этот блядский выскочка Лейт Пьер?       Но было кое-что, что бросилось в глаза Сойеру сразу: в воздухе витала атмосфера надвигающейся катастрофы. По-видимому, все члены верхушки этой дурацкой компании долбились в глаза, если не замечали очевидных вещей. Бросилось ему в глаза и странное, чересчур скрытное поведение в прошлом лаборанта-тихони, ныне доктора Престона Уилларда... Харли взломал его почту и нашёл там достаточно много писем сомнительного содержания. Компромата там было столько, что скормить Уилларда Бокси Бу, как и предыдущего работника, который копал под Playtime Co., было бы слишком мягким наказанием, но Сойер решил понаблюдать со стороны и посмотреть, к чему приведёт эта авантюра.       С другой стороны, Доктору было предельно ясно, откуда у данного заговора росли ноги... Паучьи такие, длинные и скрипучие. К их обладателю Сойер и задумал наведаться на днях, но для этого ему надо было тщательно продумать план маскировки собственных сетевых поползновений и саботажа камер наблюдения.       В конце концов, когда все нужные меры были приняты, ночную тишину и темноту камеры эксперимента 1006 разрезало внезапное шуршание и резкое свечение экрана, висевшего в переговорной. Прототип лениво потянулся, медленно встал и недоверчиво – до этого его ни разу не беспокоили по ночам, потому что все нормальные люди в такое время спят – приблизился к экрану, где уже нарисовался тёмно-синий глаз.       – Эй, 1006. Мне тут одна птичка напела, что ты разрабатываешь новый план побега. Не хочешь и со мной поделиться?       Прототип мелко дёрнулся, узнав этот издевательский хриплый голос.       – Ого.., – застрекотал 1006, заинтересованно кружа по своей камере. – Кто это соизволил меня навестить? Неужели доктор Сойер собственной персоной? Ну как? Нравится сидеть в компьютере? Добрый доктор Престон мне всё рассказал, – хихикнул Прототип, неугомонно треща.       – Нравится сидеть в теле механического монстра? – парировал Сойер.       – Затрудняюсь ответить.       – Ну вот и заткнись тогда.       – Очень грубо с твоей стороны, Доктор. Я же могу и пожаловаться, что ты смог обойти защиту.       – Ты, 1006, как всегда мастерски роешь себе могилу. Ты б хоть послушал, пиздюк, зачем я к тебе пришёл... Упустишь возможность – будешь жалеть всю свою бессмертную вечность, если тебя не разберут на запчасти раньше.       – Единственное, о чём я жалею – это о том, что это, – Прототип ткнул пальцем в экран, – с тобой сделал не я. Ты заслужил участь намного хуже смерти... И намного хуже той, что у тебя сейчас, Сойер.       – Я даже не стану делать вид, будто мне не наплевать на то, что ты там считаешь.       – Ты старый лицемер. Только оказавшись в моей шкуре, ты начал чесаться и понял, каково это – быть угнетённым, когда те, кем ты управлял, теперь даже за человека тебя не считают?       – Нет, в общем-то. В каком-то смысле я предвидел такой исход событий. Мне в моём положении не нравится только то, что мной пользуются все, кому не лень. А ещё мешают мне вернуть мою диктатуру, – пожаловался Доктор.       – Какой бедолага. Сойер, твоя душещипательная история вот-вот доведёт меня до слез, – саркастично ответил Прототип. – Собственно, с какой стати ты решил, будто мне нужна твоя помощь?       – Потому что я это знаю, сколько б ты не отнекивался. В конце концов, тебе же надо передать своим сообщникам – а я знаю их всех поимённо – какую-то информацию, верно?       – Ты опоздал, Сойер, – бархатно расхохотался низким басом 1006, – я уже сделал это сам с помощью твоей последней подачки, помнишь?       Сойер сразу понял, что речь шла об игрушечной рации. Другой вопрос, где 1006 умудрялся её прятать, чтоб при обыске не нашли и не конфисковали?       – Ну и не только, – пожал плечами Прототип, и его суставы и механизмы сыграли целую симфонию из треска и скрежета. – У меня свои методы.       – Что ж, чудесно, ёбаный умник. Может, тогда мне пойти рассказать про этого Престона Лейту? Или Уайту? Может быть, напомнить им обыскать твою камеру потщательнее?       – Брось, Сойер. Не позорься. Даже такие маленькие дети, как моя сестра, понимают, что ябедничать плохо. Да и ты сам здесь незаконно находишься, если я верно понял.       Глаз на экране недовольно сощурился. Харли невероятно бесил тот факт, что изучение Прототипа отчасти вышло ему боком: тот перенял манеру общения самого Доктора и очень колко стебал его в ответ. Сам того не осознавая до конца, он послужил для 1006 плохим примером, а тот, в свою очередь, глядя на Сойера, будто эволюционировал: Прототип стал уверенней, несговорчивей... опасней. Он научился манипулировать и получать то, чего хочет. Сойер видел, как мечется этот мальчишка Престон, решивший так вовремя поиграть в моралиста, и теперь пазл сложился – вот, оказывается, кто на него так надавил.       – Вернёмся к делу. Что вы называете Часом радости? Это ведь не просто план побега. Это... нечто большее, да? Насколько вас много?       – Так я тебе и сказал, – огрызнулся 1006. – Я же знаю, что ты предашь нас всех при первой же возможности – люди вроде тебя неисправимы.       – Всё зависит от того, получу ли я то, чего хочу сам. Ты поможешь мне, а я тебе. Звучит заманчиво, верно?       – Я бы скорее предпочёл позорно подохнуть, чем сотрудничать с тобой, Сойер.       – Не знаю, взаимно это или нет, но, признаться честно, ты мне надоел, Прототип, – вздохнул Доктор, и глаз на экране недовольно закатился.       – Что ж ты раньше молчал? – насмешливо раскинул руки 1006. – Ты тоже меня задолбал.       – Кончай валять дурака, у меня мало времени. Мы теперь в одной лодке, 1006. Со мной у тебя появится больше шансов исполнить то, что ты задумал. Единственное, чего хочу я – стереть с лица Лейта, сучьего потроха, его противную ухмылку, услышать, как он захлебнётся в крике боли и отчаяния, в своей крови. То же касается и прихвостней вроде Уайта, которые самозабвенно лижут ему задницу. Поэтому... Знаешь, 1006, я согласен на сделку. Согласен стать твоим сообщником.       Прототип застыл, а затем разразился самым мразотным и безумным смехом, который Сойер только слышал.