Алетейя

В инженерном отделе Центральной части Гливиса работала Алетейя Эмберлэйн. Лаборатория была ей домом: тусклый свет газовых рожков и убаюкивающий гул машин стали частью привычной, почти уютной рутины. Воздух в кабинете пах полированным деревом и едва уловимым машинным маслом. Это было пространство контроля и созидания; чертёжный стол из чернёного дуба, стеллажи с чертежами и научной литературой, кожаный диван — каждый предмет служил частью единого механизма. Алетейя сидела в бархатном кресле цвета спелой вишни. На рабочем столе, поверх разложенных чертежей, лежала свежая газета. Эмберлэйн, поджав губы и сведя светлые брови, напряжённо вглядывалась в текст. В открытую дверь бесшумно вошла девушка в длинной обтягивающей юбке и туго зашнурованном кожаном корсете. На поясе, плотно облегающем тонкую талию, карабинами крепились несколько пузырьков с разноцветными жидкостями. — Ты представляешь, что они сделали? — отчеканила Алетейя, не отрываясь от газеты. — Ал, ты серьёзно? Вот так сразу, даже без «доброе утро»? — Патриция разочарованно вздохнула. Патриция была алхимиком. Годы сотрудничества их отделов сделали их не просто коллегами — возможно, даже подругами. Алетейя не утруждала себя классификацией отношений. — Да, вот так сразу, Пат! Они отдали разработки людям! Я, конечно, понимаю: с приходом Венуса к власти мы стали терпимее, но не до такой же степени! Ох, Единый, я пойду к Старейшине, надо выяснить, что произошло! — Лицо Алетейи вспыхнуло; она схватила кружку с кофе и сделала резкий глоток. — Нет, Ал, подожди, выдохни. Такие дела на эмоциях не решаются. Лучше расскажи, как провела вчерашний вечер. — Какой, к Единому, вечер? Мы трудились над этим дирижаблем шесть лет! Конечно, ты сейчас скажешь, что это капля в море по сравнению с длиной моей жизни… Но, Пат, я всё равно не могу этого принять! Она допила холодный кофе и выбежала из кабинета, оставив Патрицию в одиночестве с недоумённым взглядом, устремлённым на закрывающуюся дверь. Выбежав из кабинета, Алетейя сняла замасленные перчатки, сунула их в карман брюк, одернула плотный кожаный жилет и убрала монокль в наружный карман. Ну, теперь вид ещё куда ни шло. Коридор, по которому она шла, был похож на слабо освещённую артерию, соединявшую миры безумных экспериментов. Алетейя скользнула взглядом по дверям. За каждой из них трудились учёные, такие же, как она, — одержимые вечным поиском. Их интересовало всё: учёные бюро, принадлежавшие к роду Полиматов, жили неутолимым интеллектуальным голодом. Каждое новое знание для них было не ответом, а лишь ключом к следующей двери, за которой открывались новые, ещё более обширные территории неведомого. У каждого дома был свой путь. Алетейя, рождённая в доме Арс, несла в себе его предназначение: изобретать и чинить. В этом её дом находил высшую цель многовекового существования. Так, успокойся. Старейшина из дома Арс. Она должна меня понять. Дойдя до конца коридора, она подошла к пневматическому лифту. Резко дёрнув медный рычаг, Алетейя услышала шипение сброса давления — стеклянная кабина остановилась перед ней. Эмберлэйн открутила вентиль под потёртой табличкой «Подъём», и лифт, вздрогнув, плавно пополз вверх. Стрелка на латунном циферблате неуклонно приближалась к тринадцати. Алетейя нервно потерла запястья. Я не хочу делиться с людьми нашим трудом. Лязг разблокируемых защёлок вырвал её из раздумий — двери распахнулись. На площадке стоял мужчина. Длинные, иссиня-чёрные волосы, отливавшие в свете газовых рожков холодной сталью, скрывали его лицо. Алетейя пристально вгляделась в незнакомца. Тот слегка повернул голову, и на миг сквозь пелену волос вспыхнули глаза — два мерцающих изумруда в обрамлении ночи. Его взгляд, острый и безразличный, не изучал её — он поглощал, затягивая сознание в водоворот холодного сияния. Время утратило упругость, растянувшись в тягучую, сладковатую паутину, где не существовало ничего, кроме этого, пронизывающего зелёного пламени. «Представители дома Люксория обладают гипнотической красотой» — сухая академическая фраза пронеслась в её сознании, наполнившись теперь не отвлечённым знанием, а леденящим до дрожи озарением. Так он из них! Что ему тут нужно? Алетейя выстроила свою вселенную с математической точностью, чтобы её орбита никогда не пересеклась с орбитой Калистрии. Её миром были лаборатория, чертежи и гул механизмов — царства, где порядок и логика изгнали хаос порыва. Калистрии были для неё не просто другим родом. Они были отрицанием всех ценностей Полиматов. Их высшая цель? Гедонизм. Поиск наслаждения как единственный закон. Всплывали в памяти обрывки чужих рассказов: падения, желания, мужчины и женщины, готовые на всё ради мимолётной улыбки кого-то из дома Люксория. Для этого рода не существовало заповедей. Запреты были для них условностью, а мораль — сменным декором, устаревшим платьем, которое выбрасывают по прихоти. Они стали её живой антитезой. Если род Полиматов вгрызался в суть вещей через созидание, то Калистрии поклонялись лишь мигу. Их бытие представлялось ей бесконечным, изощрённым пиром, где на серебряных блюдах подавались разбитые сердца, а в хрустальных бокалах искрились чужие слёзы. Отряхнув одежду — будто это могло стряхнуть неприятный осадок от встречи, — Алетейя настойчиво постучала. За массивной дверью с латунными заклёпками открылось просторное помещение. Огромные арочные окна впускали так много света, что Алетейя, привыкшая к полумраку лаборатории, невольно прищурилась. От пола до потолка стояли книжные шкафы, разделённые медными табличками с названиями категорий. Старейшину она застала за работой. Та стояла у поворотного круга на гидравлическом подъёмнике, окружённая щупальцами-манипуляторами. Обернувшись на стук, она на мгновение скользнула взглядом по Алетейе и так же молча вернулась к механизмам. — Доброе утро, Старейшина. Ладони у Алетейи предательски вспотели, а в горле встал ком. — Доброе утро, Алетейя, — тихим, мелодичным голосом ответила та, принимая из механической руки разводной ключ. — Что привело тебя ко мне? Алетейя сделала глубокий вдох и выдохнула разом: — Сегодня утром я узнала, что проект нового дирижабля отдали человеческой конторе. Сердце колотилось в груди с бешеной силой, но она продолжила, глядя прямо перед стеклянным взглядом: — Я уважаю все ваши решения. Но… почему? Старейшина резко обернулась. Тяжёлый вздох вырвался из её груди, а голос стал ледяным: — Алетейя Эмберлэйн, ты не имеешь права задавать мне такие вопросы. Требование о передаче разработок исходит от самого Императора. Это всё, что тебе нужно знать. Кожа Алетейи покрылась мурашками. Алетейя оберегала свои разработки, как мать — дитя, с бережностью, граничащей с благоговением. Передать их людям… — Но, тётя… — вырвалось у неё, вся уверенность растворилась, оставив лишь нервное потирание ладоней. Мать Алетейи умерла много лет назад, и с тех пор Старейшина взяла опеку над племянницей — опеку, которую та считала удушающей. И сейчас, сквозь холодную стену, на мгновение прорвался страх. Голос Старейшины смягчился, стал тёплым и убаюкивающим: — Ал, я не могу тебе ничего объяснить. Но дам один совет: постарайся пересмотреть своё ревностное отношение к научным достижениям… и к людям. Этого требуют наступившие времена. — Спасибо за прекрасный совет, — нарочито вежливо произнесла Алетейя и, не дожидаясь ответа, вышла из кабинета.