Чужой среди своих

Первые недели во дворце стали для Ксандера испытанием, которое он считал худшим, чем даже рабство. Свобода оказалась пыткой, когда каждый шаг, каждый взгляд заставлял тебя помнить: ты здесь чужой, ты из грязи, и любая оплошность может стоить всего. Амелия поселила его в небольших покоях рядом с конюшнями, но даже это было слишком роскошно для бывшего раба. Она приказала выдать ему чистую одежду — простую, но добротную, и определила на должность помощника садовника. Формально — рядовой слуга, но все при дворе знали, что он — личная «находка» принцессы. И это делало его мишенью. Слуги шептались за спиной. Камеристки бросали презрительные взгляды. А придворные, привыкшие ловить каждое движение принцессы, начали партизанскую войну. Особенно усердствовал сэр Эдрик. Он не опускался до открытой грубости — это было ниже его достоинства. Но его методы были тоньше и оттого болезненнее. Он то «случайно» приказывал конюхам дать Ксандеру самую грязную работу, то «заботливо» напоминал ему о субординации на глазах у всех. — Ты должен понимать, — говорил Эдрик, встав на пути Ксандера в саду, когда тот нёс корзину с инструментами, — что её доброта не означает приглашения. Она — дочь короля, а ты — никто. И каждый твой лишний взгляд в её сторону — оскорбление. Ксандер молчал. Он привык молчать. Он опустил голову и попытался обойти рыцаря, но Эдрик схватил его за плечо. — Я с тобой разговариваю, собака. — Сэр Эдрик, — раздался спокойный голос сбоку. Рыцарь обернулся. На дорожке стояла Амелия. На ней было простое платье для верховой езды, волосы собраны в низкий пучок, но в её фигуре чувствовалась такая сила, что Эдрик невольно отпустил Ксандера и вытянулся по стойке смирно. — Ваше Высочество, я лишь проверял, как новый слуга справляется со своими обязанностями, — начал он. — Ты проверял, как он справляется, угрожая ему? — она подошла ближе. — Я видела всё из окна библиотеки. Или ты думаешь, я ослепла? — Принцесса… — Он под моей защитой, — отрезала она. — Это понятно? Если я узнаю, что кто-то из слуг или, тем более, рыцарей позволяет себе рукоприкладство по отношению к нему, этот человек будет иметь дело со мной лично. Эдрик побледнел. Он низко поклонился и ушёл, но на прощание бросил на Ксандера взгляд, полный ледяной ревности. Ксандер стоял неподвижно, прижимая корзину к груди, как щит. — Спасибо, — выдохнул он. — Идём, — она повернулась и пошла по дорожке. — Подай мне руку. Он замешкался, не веря своим ушам. Амелия обернулась, и в её глазах промелькнуло нетерпение. — Я сказала — идём. Ты боишься меня? — Я… — он опустил глаза. — Боюсь, что вы сделаете для меня слишком много. Она рассмеялась — тихо, мелодично, но в этом смехе была ирония. — Ксандер, если бы ты знал, сколько раз мне говорили, что я делаю «слишком много». Это моё королевское право — делать то, что я считаю нужным. И сейчас я считаю нужным, чтобы ты прошёл со мной в библиотеку и помог мне выбрать книги для зимнего бала. Он не посмел ослушаться. В библиотеке, заставленной томами от пола до потолка, она усадила его в кресло, а сама ходила между стеллажами, иногда бросая на него быстрые взгляды. — Ты умеешь читать? — спросила она. — Да, — тихо ответил он. — Меня учили… раньше. — Кем? — Моя мать была дочерью библиотекаря. Она говорила, что знание — единственная свобода, которую нельзя отнять. Амелия остановилась. Её пальцы дрогнули на корешке книги. — Твоя мать… где она сейчас? — Умерла. Когда меня продали в первый раз. В комнате повисла тишина. Амелия медленно подошла к нему, села на подлокотник его кресла и, взяв его за подбородок, заставила поднять лицо. — Посмотри на меня, — приказала она, но голос её был мягче, чем когда-либо. — Ты больше никогда не будешь продан. Никогда. Я клянусь тебе в этом. Он смотрел на неё, и в его серых глазах дрожали слёзы, которые он отказывался проронить. — Почему вы так добры ко мне? — спросил он хрипло. — Я не понимаю. — Потому что ты смотришь на меня не как на принцессу, — ответила она, проводя пальцами по его щеке. — Ты смотришь на меня как на человека. А я устала быть только короной. Она почувствовала, как он задрожал под её пальцами — не от страха, а от чего-то другого, более глубокого и запретного. Её дыхание участилось. Но она отстранилась. Не сейчас. — Завтра на балу ты будешь моим личным пажом, — сказала она, вставая. — Я пришлю тебе новую одежду. А пока ступай отдыхать. Он встал, поклонился и вышел. А она осталась стоять посреди библиотеки, прижав пальцы к губам, которые только что касались его лица. — Что же ты со мной делаешь, — прошептала она в пустоту.