Грех

К прослушиванию: Моя струна — Вахид Аюбов       Майки сам не знает, почему именно её хотелось всячески задеть и довести до слёз. Вывернуть все отрицательные эмоции из этой тушки. Заставить её пыхтеть от страха и обиды, стыда и унижений. Парень признавал, что поступает как последний ублюдок, которому язык вырвать мало, но ничего с собой поделать не мог. При одном лишь взгляде на неё в душе разгоралось жжение и раздражение, переходящее в столь гнусное желания морально втоптать человека в землю. Зашуганная, не умевшая и слова в собственную защиту сказать, замухрышка. Серая мышь, что своим жалким видом вызывала во всех полное отвращение. Жалкая дэбу.       Девчонка была единственной, кого Майки так яростно гнобил. И как смеет она вообще поднимать голову и смотреть своими мерзкими и большими глазами, отражающими непонимание. Как можно не понимать столь очевидных вещей? Жирная, словно свинья или корова, девчонка, не достойная из-за своих внешних показатель обзавестись друзьями.       Типичный учебный червь, настолько погружённый в чтение и учёбу, не способный взяться за своё тело. А волосы? Вечно собранные в тугой пучок на низкой посадке в зоне затылка, закреплённые потрепанной резинкой. Видимо она настолько бездарная, что даже о специальных палочках для закрепления волос не знает. Идиотка бестолковая.       Даже сидя в грёбанной школьной столовой видна разница между нормальными учениками и этим отребьем. Пока все сидят компаниями за столами и весело проводят время до звонка, это ничтожество сидит в зафоршмаченном углу и чавкает своей домашней едой. А её бенто? Он ей что, достался от третьего мертвого прадеда или бабки? Его сейчас стошнит.       Сано не мог объяснить этого себе. Не пытался, честно говоря. Зачем копаться в собственной голове, когда проще затолкать непонятное поглубже, прикрыть злобой, которая всегда под рукой?       Но по ночам, когда город за окном затихал и в комнате оставался только свет уличных фонарей, размазанный по потолку жёлтыми пятнами, Манджиро иногда застревал в мыслях о ней. Лежал на спине, глядя в этот потолок, и прокручивал день за днём, как старую кассету. Почему именно она?       В классе были и другие тихони. Были и те, кого дразнили за внешность, за манеру одеваться, за странные увлечения. Он не обращал на них внимания. Ему было плевать. Но стоило Кацуке войти в дверь, стоило её теням скользнуть по проходу между партами, как в груди разгоралось то самое жжение.       И эти её глаза. Большие и тёмные, которые очень сложно разглядеть из-за ужасно нависшего века. В них всегда было что-то. Какое-то странное, глубинное спокойствие, которое выбешивало его больше, чем её молчание. Она смотрела на мир так, будто видела что-то, чего не видели остальные. Или будто уже всё поняла про этот мир и вынесла какой-то свой приговор. Мысль о том, что эта серая мышь, это чучело, которое все считают пустым местом, может знать что-то, чего не знает он, сводила с ума.       Память подбрасывает старые воспоминания. В первый раз они с парнями только увидели девчонку и лишь бросили ей в спину негативные колкости. Во — второй раз приклеилось рукоприкладство. Кейске, якобы, случайно пнул девчачьий портфель и пока та тянулась, чтобы поднять его, Майки быстро пнул её в спину ногой. В итоге, идиотка полетела в промежье и утянула за собой одну парту. Разбитая губа и сломанный нос тогда принесли некое удовольствие Манджиро, а общее улюлюканье парней и других учеников, лишь подогрело масло.       Точно неизвестно, но поговаривают, что Миюки и её подружки как-то зажали убогую в туалете: три раза обмокнули головой в унитаз, после взяли ножницы в руки и криво обстригли той волосы. Свинка как прокаженная с сартира вылетела и два дня в школе не появлялась.       В пятницу Майки с пацанами вальяжно ввалился в столовую. Помещение было битком забито учениками разнового возраста. Дойдя до своего излюбленного места, парни резко загоготали. В дальнем углу, у окна, сидела Кацуки.       Аманаки не видела их, сидя спиной ко входу, положив перед собой раскрытую тетрадь. Одна рука держала ложку, вторая двигалась по бумаге. Она ела и рисовала одновременно, делая это с какой-то небрежной грацией, которая совершенно не вязалась с её обычной скованностью.       Он тихо подошёл ближе, сам не понимая, зачем крадётся. Остановился за её спиной, на расстоянии вытянутой руки. Парни же остались возле их места и вся столовка в миг затихла.       Девчонка рисовала цветы. Полевые, мелкие, такие, которые растут у железнодорожной насыпи. Ромашки, кажется, и ещё что-то синее, похожее на колокольчики. Они были живыми на бумаге, словно ветер вот-вот шевельнёт лепестки.       Кацуки не слышала буквально ничего вокруг, заткнув уши потрепанными проводными наушниками. Она была где-то далеко, в своём мире, где не было одноклассников или шёпота за спиной.       Манджиро смотрел на её рисунок и на лице моментально появилось отвращение. Эта безрукая просто не могла так красиво рисовать. Он молился богам, чтобы эта тетрадь была украденной.       Кацуки вздрогнула, обернулась, и мгновенно всё изменилось. Плечи поднялись, лицо застыло, рука прикрыла тетрадь. В глазах снова появился страх — быстрый, привычный, как рефлекс. — Тебе что-то нужно от м… — начала она тихо. — Что ты, мать твою, бормочешь? Я не давал разрешение открывать рот, — перебил он, и голос прозвучал менее грубее, чем он хотел. Или ровно так, как он хотел. Он уже не разбирал.       Кацуки опустила голову, убирая ложку в бенто. Пальцы её дрожали, когда она заворачивала платок. Она собиралась уйти. Всегда старалась сбежать, когда он появлялся. Пряталась, исчезала, растворялась, оставляя после себя только пустое место и тяжёлый осадок в груди. — Сидеть блять, — сказал он, схватив девочку за плечо и заставив сесть, не забыв при этом вытереть руку о штанину.       Кацуки замерла в ужасе. Подняла на него взгляд — осторожный, пугливый. Словно олень перед фарами. — Прости, если я что-то сделала не так, но не трогай меня, пожалуйста.       Оу, а в глазах уже скопилась влага, да и пухлое лицо полностью покраснело. Руки начинают трястись, какая же она предсказуемая. Ничего сделать не успел, а эта дрянь уже боится. Это до одури радует.       Вы не подумайте, Майки истязает не только женский пол. Сано младший был самым худшим из своих братьев. Шиничиро ничего поделать с ним не смог, поскольку упустил момент, когда младший стал таким аморальным. Изане же наоборот это нравилось, вследствии чего Шин до сих пор косо смотрит на того.       Всем давно было известно, что глава Свастики наглухо отбитый человек и рыпаться в его сторону явно не стоит. В предпоследней стычке между бандами, Майки сломал обе кисти противнику и свернул бы шею, если бы не вовремя подоспевший Рюгуджи.       Парнишка подмял под себя несколько районов Токио и останавливаться не собирался. Его цель сначала заполучить сердце Японии, а затем и всю страну. Ну, не больной ли? — Как тебя земля ещё носит, гребаная ты дэбу? — чувствую, как раздражение скребётся прямо в душу, выпалил парень.       Аманаки вцепилась своими обгрызанными ногтями в стол, а глаза опустила вниз. Слезы слишком быстро начали капать из глаз прямо на школьную юбку. Девчонка снова не смогла продержаться чуть дольше обычного. Досадно.       Юношу это лишь заводило. Спусковой крючок снят и теперь можно выпустить весь пар и злость на этой несчастной. — Я всё думал и думал, как же твоя мать не выбросила тебя в том же затхлом сарае, где и родила? А, прости, я забыл что это был свинарник и твоя мамаша и есть свинья.       В зале послышались смех и шептания. Парни не стесняясь ржали в голосину, при этом успевая имитировать поведение и издавать звуки настоящих животных, а именно свиней. Девчонки прикрывали рты руками и наклоняли головы друг к другу на плечи, дергаясь в порыве смеха.       Не переставая улыбаться, Сано повернулся к своей жертве обратно и столкнулся с ее глазами. Красные и до ужаса влажные два круглешка смотрели на него с такой болью, с таким отчаянием, что будь он адекватным, тот час пожалел бы девчонку. Но увы, он далек от слова адекватность.       От часу к часу не легче.       Издевательства закончились тем, что Аманаки вновь приняла попытки побега. Потянувшись рукой за тетрадкой, девочка получила по руке от угнетателя. Майки не жалее, вложил всю силу и шлепнул её. Как только Кацуки отдернула руку от боли, парнишка быстро схватил тетрадку. — Народ, идеи есть? Разорвать или подтереть этим зад?! — подбрасывая чужую вещь, прокричал на всё помещение юноша.       Реакции долго ждать не пришлось. Большая часть учеников хором стали кричать, тем самым поддерживая его действия. Некоторые просто мотали головой из стороны в сторону, тем самым не одобряя действия парня. — РВИ! РВИ! РВИ! — ПОДТЕРИ СВОЙ ЗАД И БРОСЬ ЕЙ В ЛИЦО, ЧУВАК! ***       Это случилось в воскресенье.       Младший Сано узнал об этом в понедельник утром, ещё до первого звонка. Классная руководительница стояла в коридоре, говорила что-то завучу, и лица у них были такие, будто они обсуждали просроченные документы.       В их школе всегда было плевать на тех, кого унижали и кого избивали. Такими были их учителя. Меньше проблем, меньше нервотрепки. Это чужие дети, не собственные. Таких полным полно. Сано знал, что им за доведение ничего не будет, директор замнет дело.       Слух разлетелся мгновенно. Кто-то сказал, что мать нашла её утром повешенной в ванной. Удивитель, да? Как эту тушу веревка с люстрой выдержали. Кто-то добавил, что девчонка оставила записку, но никто не знал содержания.       Манджиро стоял у окна в конце коридора и смотрел, как одноклассники собираются в группы, шепчутся. Он вообще не мог пошевелиться, будто примерз к полу. Это было странное чувство. — Она вчера… ну, это сделала, — донёсся до него чей-то шёпот. — Говорят, всё тихо было. Даже никто не услышал.       Манджиро закрыл глаза. Перед ними мгновенно вспыхнуло её лицо — такое, каким он запомнил его в пятницу. Она сидела в столовой, рисовала цветы. А потом она увидела его, услышала те мерзкие слова и всё исчезло.       Парень сделал это. Не руками. Не словами даже, а своей гребанной постоянностью. Ежедневное унижение, оскорбление и измывание на протяжении стольких лет, высасывало из неё жизнь по капле, пока бедняга не решила, что проще остановить всё сразу.       Уроки отменили. Школа гудела, как потревоженный улей. Приехала полиция, кого-то опрашивали, что-то искали в её парте. Манджиро смотрел на это всё со стороны, будто сквозь мутное стекло.       Потом он увидел её парту. Кто-то уже выдвинул ящик, выкладывая содержимое на столешницу. Тетради, учебники, пенал. Всё аккуратное, подписанное её мелким, старательным почерком.       Он снова вспомнил тот день в столовке. Теперь юноша понял, что ещё было во взгляде Аманаки. Прощание. Девчонка уже тогда решилась на этот шаг. О, чёрт возьми.       Последнее, что Майки помнил с того периода, так это взгляд деда и Шиничиро, когда появился дома. Разумеется, они знали о школьном проишествии. И конечно же, преполагали чья именно рука поспособствовала трагедии.       Все его собственные слова возвращались к нему, как бумеранги. Сидя на кровати, оперевшись о стену, молодой человек бросал тенистный мяч в стенку напротив. Солнечные лучи поглотили всю комнату, а пение птиц ни на секунду не прекращалось.       Он никогда не узнает, изменилась бы эта невзрачная. Никогда не узнает, о чём она думала, когда собирала волосы в тот самый пучок. Никогда больше не сможет выплеснуть на неё всю свою ярость.       Она ушла так же тихо и позорно, какой и была. Это единственное воспоминание из школы, которое, пожалуй, останется с ним навсегда. Тот самый момент, который и стал отправной точкой в изменении в худшую сторону, которая только могла быть.       Жестокость никогда не исчезнет. Она была, есть и будет. Такова реальность, таков мир. Подростковый период является самым хрупким, самым важным. Именно тогда, мы решаем какую сторону выбрать. Добра или зла.       Выбор за вами, дорогие друзья.