Красная нить

Через месяц его выписывают. Левая рука зажила — новые шрамы поверх старых, розовые, плотные на ощупь. Доктор Коэн сказал: «Если будете продолжать в том же духе, в следующий раз мы не успеем». Леон кивнул. Он не знал, что значит «не успеем» — не успеют привезти в больницу? Не успеют запустить сердце? Не успеют сказать «прощай»? Он возвращается в свою квартиру. Шторы всё так же задёрнуты. На кухне — двадцать семь пустых бутылок из-под виски. На стене в спальне — карта с красными нитками. Флажки сбиты — некоторые валяются на полу, некоторые висят на нитках, как мёртвые мухи. Он не убирает бутылки. Не поправляет флажки. Садится на пол в спальне, прислонившись спиной к кровати, и смотрит на карту. Красные нитки всё так же тянутся от городов к Вашингтону. Прага. Барселона. Шанхай. Нью-Йорк. Токио. Он смотрит на них и понимает, что больше не поедет в эти города. Не потому, что не хочет — потому что не может. Если он снова увидит её — он умрёт. Не от пули, не от вируса, не от мутанта. От того, что в очередной раз протянет руку, а она исчезнет. Он достаёт скальпель из ящика тумбочки. Скальпель чистый — он не пользовался им месяц. Лезвие блестит в полумраке, отражая свет от уличного фонаря, который пробивается сквозь щель в шторах. Он смотрит на скальпель. Потом на свою левую руку — розовые шрамы, плотные, блестящие. Доктор Коэн сказал: «Если вы сделаете это снова, инфекция может пойти глубже. До кости. Ампутация — не лучший выход из кризиса». Леон усмехается. «Ампутация — не лучший выход». А какой лучший? Отрезать не руку — отрезать память. Вырезать из мозга ту часть, где хранится её лицо, её голос, её запах. Скальпельом по гиппокампу. Вот это было бы лечение. Он кладёт скальпель обратно. Не сегодня. Сегодня он не будет резать себя. Сегодня он сделает кое-что другое. Он берёт телефон. Открывает переписку с Адой. Последнее сообщение — от него, месяц назад: «Я был в больнице. Сердце останавливалось. Меня привезли на скорой. Это была ты?» Прочитано. Без ответа. Он печатает новое сообщение. Стирает. Печатает снова. Стирает. Пальцы дрожат — не от холода, от напряжения. Он не знает, что сказать. «Я скучаю» — слишком слабо. «Ты сломала мне жизнь» — слишком пафосно. «Почему ты не отвечаешь?» — слишком жалко. В конце концов он пишет: «Я хочу тебя забыть. Помоги мне». Отправляет. Смотрит на экран. Сообщение доставлено. Прочитано через три минуты. Ответ приходит через час. Ада: «Ты уверен?» Его сердце пропускает удар. Потом бьётся так часто, что начинает болеть грудная клетка. Она ответила. Она ответила. Он смотрит на экран, не веря своим глазам. Читает сообщение снова и снова. «Ты уверен?» — спрашивает она. Не «я помогу», не «приезжай», не «забудь меня». Просто «ты уверен?» Потому что она знает: если он забудет её — он потеряет последнее, что у него есть. Не надежду — надежды нет уже давно. А смысл. Смысл просыпаться по утрам, смысл брать в руки оружие, смысл дышать. Если он забудет её, он останется один. По-настоящему один. Не в том смысле, что рядом нет людей — рядом всегда есть люди. Ханниган, Шерри, Крис. Они придут, сядут рядом, будут держать за руку. Но это не поможет. Потому что внутри будет пустота. Такая пустота, которую не заполнить ничьим присутствием. Даже её. Он печатает ответ. Пальцы дрожат так сильно, что он несколько раз попадает не на те буквы. «Да. Я уверен». Ада: «Тогда встретимся в Гонконге. Через три дня. Отель «Мандарин». Я привезу устройство». Он смотрит на экран. Устройство. То самое, из лаборатории под Токио. Нейростимулятор, который стирает воспоминания. Она сохранила его. Не продала клиенту, как обещала. Оставила себе. Для себя. Или для него. Он не спрашивает, почему она не продала его. Не спрашивает, почему она готова использовать его на нём. Не спрашивает, что она чувствует. Потому что ответы на эти вопросы он знает. Она сохранила устройство, потому что хотела забыть его. Или потому что знала, что однажды он попросит. Или потому что она — Ада Вонг, и у неё всегда есть план Б, даже когда речь идёт о людях, которых она... не любит. Не может любить. Не умеет. Он пишет: «Приеду». Отправляет. Кладёт телефон на пол. Смотрит на карту. Красные нитки тянутся от Праги, Барселоны, Шанхая, Нью-Йорка, Токио к Вашингтону. Скоро добавится ещё одна — из Гонконга. Последняя. Через три дня он летит в Гонконг. Самолёт — маленький, частный. Он купил билет за свои деньги — не через правительство, не через ДСО. Никто не знает, куда он летит. Шерри думает, что он в реабилитационном центре в Мэриленде. Крис думает, что он в запое. Ханниган не думает ничего — она перестала звонить. Он сидит у окна. Смотрит на облака — белые, пушистые, они тянутся под крылом самолёта бесконечным ковром. Небо над облаками — синее, яркое, почти неестественное. Он не видел такого неба много лет. В Вашингтоне небо всегда серое. Или чёрное. Или красное — когда горит город. Он не берёт с собой ничего, кроме рюкзака. В рюкзаке — смена белья, зубная щётка, паспорт, телефон. И скальпель. Он не знает, зачем взял скальпель. Может быть, на случай, если передумает. Если в последний момент решит, что лучше резать себя, чем стирать память. Отель «Мандарин» стоит на набережной. Огромное здание из стекла и стали, отражающее воду Викторианской гавани. Леон заселяется в номер на тридцатом этаже — его забронировала Ада. На ресепшене ему дают ключ-карту и улыбаются: «Вас ждут». Он не спрашивает, кто его ждёт. Он знает. Номер — люкс. Белые стены, белая мебель, огромная кровать с белым постельным бельём. На столике у окна — бутылка шампанского в ведёрке со льдом и два бокала. Шторы раздвинуты — открывается вид на гавань, на огни города, на тёмную воду, в которой отражаются небоскрёбы. Ада сидит в кресле у окна. Красное платье. Волосы распущены. Босая. В руке — бокал с шампанским. Она не пьёт — просто держит, смотрит на пузырьки, поднимающиеся к поверхности. Он закрывает дверь. Щелчок замка звучит как выстрел. — Ты пришёл, — говорит она. Не оборачиваясь. — Ты просила. — Я не просила. Я спросила, уверен ли ты. — Я уверен. Она поворачивается. Смотрит на него. В её глазах — что-то новое. Не холод. Не сталь. Что-то мягкое, почти тёплое. Почти человеческое. Таким же взглядом она смотрела на него на пароме в Испании, перед тем как исчезнуть. Тогда он подумал: «Она вернётся». Она вернулась. Через два года. И исчезла снова. И вернулась. И исчезла. Сколько это может продолжаться? Он не знает. Но сегодня он хочет поставить точку. — Где устройство? — спрашивает он. Ада ставит бокал на столик. Встаёт. Подходит к кровати — садится на край, похлопывает ладонью по белому покрывалу. — Сядь, — говорит она. Он садится. Рядом с ней. Покрывало холодное, гладкое. Он чувствует тепло её тела — она сидит в двух сантиметрах от него. Если бы он протянул руку, он мог бы коснуться её плеча. Но он не протягивает. — Ты хочешь забыть меня, — говорит она. Не вопрос. Констатация. — Да. — Всё? Или только плохое? — Всё, — говорит он. — Плохое, хорошее, среднее. Всё. Я хочу проснуться завтра и не знать, кто ты такая. Она молчит. Смотрит на свои руки — они лежат на коленях, пальцы переплетены. Он видит, как она сжимает их — костяшки белеют, ногти впиваются в кожу. — Это не сработает, — говорит она. — Устройство не идеально. Оно стирает воспоминания, но не эмоции. Ты можешь забыть моё лицо, моё имя, но твоё тело будет помнить. Оно будет помнить боль. И страх. И... — И любовь? — заканчивает он. Она поднимает голову. Смотрит ему в глаза. В её взгляде — что-то, чего он никогда не видел. Не жалость. Не любовь. Что-то другое. Что-то, для чего нет названия. — У тебя нет любви, Леон, — говорит она. — У тебя есть боль, которую ты называешь любовью, потому что не знаешь других слов. Он хочет возразить. Но не может. Потому что она права. — Ты это серьёзно? — спрашивает он. — Ты сейчас будешь моим психотерапевтом? После всего, что сделала? — Я не психотерапевт. — Она встаёт. Подходит к шкафу, открывает дверцу. Достаёт маленький серебряный кейс — тот самый, который она носила с собой в Токио. — Я просто человек, который знает тебя лучше, чем ты сам. Она ставит кейс на столик. Открывает. Внутри — устройство. Маленькое, серебряное, размером с зажигалку. Два электрода, тонкие как волосы. Маленький экран, на котором мигает зелёная точка. — Как это работает? — спрашивает Леон. — Электроды крепятся к вискам. — Ада говорит спокойно, как будто объясняет, как пользоваться тостером. — Устройство сканирует гиппокамп, находит нейронные связи, отвечающие за конкретные воспоминания, и разрушает их. Электромагнитным импульсом. Безболезненно. — Безболезненно, — повторяет он. — Впервые в моей жизни что-то будет безболезненно. Она не улыбается. — Ты должен выбрать, какие воспоминания удалить, — говорит она. — Я не могу сделать это за тебя. — Воспоминания о тебе, — говорит он. — Все. — Это тысячи воспоминаний. Месяцы. Годы. — Мне плевать. Стирай всё. Ада смотрит на него. Долго. Так смотрят на приговорённых перед тем, как привести приговор в исполнение. — Хорошо, — говорит она. — Ложись. Он ложится на кровать. Белое покрывало холодное под спиной. Он смотрит в потолок — белый, чистый, без единой трещины. В углу — маленькая тень от люстры. Он смотрит на эту тень и думает: «Через пять минут я забуду её. Всё. Её лицо. Её голос. Её запах. Всё, что было между нами — все встречи, все поцелуи, все выстрелы, вся ложь. Исчезнет. Как будто этого никогда не было». Он должен чувствовать облегчение. Но чувствует только пустоту. Такую же, как всегда. Ада садится рядом с ним на кровать. Берёт устройство. Крепит электроды к его вискам — прикасается холодными пальцами к его коже. Он чувствует её дыхание — тёплое, с запахом шампанского и мятной пасты. — Ты можешь передумать, — говорит она. — Пока я не нажала кнопку. — Не передумаю. — Леон. — Она наклоняется ближе. Её лицо — в нескольких сантиметрах от его. Он видит каждую чёрточку — родинку над левой бровью, крошечный шрам на верхней губе, трещинки в помаде. — Посмотри на меня. В последний раз. Он смотрит. В её глазах — что-то новое. То, чего он никогда не видел. Не холод. Не сталь. Не жалость. Не любовь. Что-то другое. Что-то, для чего нет названия. Может быть, это прощание. Может быть, признание. Может быть, просто игра света. — Я не хочу, чтобы ты меня забывал, — говорит она. Он замирает. — Что? — Я не хочу, — повторяет она. Голос ломается — впервые за всё время, что он её знает. — Я знаю, что это эгоистично. Знаю, что я не могу быть с тобой. Знаю, что я тебя уничтожаю. Но я не хочу, чтобы ты меня забывал. Потому что если ты меня забудешь — меня больше не будет. Ни для кого. Ты единственный, кто меня помнит. Не агентесса Вонг. Не наёмница. Не шпионка. А я. Ада. Та, которая плачет по ночам. Та, которая не может спать без пистолета. Та, которая... — она замолкает. Сглатывает. — Та, которая тебя любит. Он смотрит на неё. На слёзы, которые текут по её щекам — настоящие, горячие, солёные. Он видит, как они капают на его рубашку, оставляя маленькие мокрые пятна. — Ты меня любишь? — переспрашивает он. Голос не слушается — дрожит, ломается, как у подростка. — Я не знаю, — говорит она. — Может быть. Я не умею любить. Меня не учили. Но я знаю, что когда ты не звонишь, я проверяю телефон каждые пять минут. Когда ты не отвечаешь на сообщения, я посылаю людей проверить, жив ли ты. Когда ты в больнице, я сижу в коридоре, потому что не могу войти — если я войду, я не смогу уйти. А если я не уйду — меня убьют. Мои люди. Организация. Те, кто дал мне вторую жизнь. Я не могу остаться, Леон. Но я не хочу, чтобы ты меня забывал. Она плачет. Ада Вонг плачет, сидя на краю кровати, с электродами в руках, с устройством, которое должно стереть его память. Она плачет так, как плачут люди, у которых больше нет сил притворяться. Леон протягивает руку. Косит её лица — мокрого, горячего, живого. Проводит большим пальцем по её скуле, стирая слезу. — Не плачь, — говорит он. — Я не буду тебя забывать. — Нет. — Она качает головой. — Ты должен. Если ты не забудешь меня — ты умрёшь. Твоё сердце не выдержит ещё одного раза. Твои руки не выдержат ещё одного пореза. — Тогда не уходи, — говорит он. — Останься. Пожалуйста. В этот раз — останься по-настоящему. Она смотрит на него. Долго. Так смотрят на людей, которые просят невозможного. — Я не могу, — шепчет она. — Ты же знаешь. — Знаю. — Он убирает руку. Кладёт её на покрывало. Смотрит в потолок. — Тогда стирай. — Леон... — Стирай, Ада. Я не хочу умирать. И я не хочу, чтобы ты умерла из-за меня. Если ты останешься — тебя убьют. Если я не забуду тебя — я убью себя. Нет выхода. Только один. Он закрывает глаза. Слышит, как она всхлипывает — тихо, почти беззвучно. Потом — как её пальцы касаются его висков, поправляя электроды. Потом — как она нажимает кнопку на устройстве. Зелёный свет вспыхивает за веками. Тёплый, мягкий, он заливает всё вокруг. Леон чувствует, как что-то меняется внутри — не боль, не щипок, не жжение. Что-то другое. Что-то похожее на то, как засыпаешь после долгой бессонницы — медленно, сладко, безвозвратно. Он слышит её голос — последний раз. — Прощай, Леон. Он хочет сказать «прощай» в ответ. Но язык не слушается. Сознание уплывает, как лодка, отвязанная от причала. Он чувствует, как воспоминания выходят из него — одно за другим. Как будто кто-то открыл кран, и вода утекает. Её лицо. Её голос. Её запах. Красное платье. Паром в Испании. Выстрел в темноте. Поцелуй в лифте. Слёзы на подушке. Лезвие в руке. Всё уходит. Всё. Последнее, что он помнит — зелёный свет. И тепло. И пустоту. Он открывает глаза. Белый потолок. Белая простыня. Рядом — женщина. Незнакомая. Красивая. Чёрные волосы, карие глаза, красное платье. Она сидит на краю кровати и смотрит на него. В её глазах — слёзы. — Кто вы? — спрашивает он. Она улыбается. Грустно. Так улыбаются люди, которые знают, что умрут первыми. — Никто, — говорит она. — Я просто... заблудилась. Она встаёт. Берёт с тумбочки маленький серебряный предмет, похожий на зажигалку. Прячет его в карман. Идёт к двери. Оборачивается в последний раз. — Будьте счастливы, — говорит она. — Пожалуйста. Она выходит. Дверь закрывается. Леон смотрит на закрытую дверь. Чувствует, как что-то давит на грудь — тяжело, невыносимо. Он не знает, что это. Не помнит. Он смотрит на свои руки. Левая рука — вся в шрамах. Белые линии, пересекающиеся, расходящиеся, сходящиеся в узлы. Он не помнит, откуда они взялись. Он трогает свои щёки — они мокрые. Он плачет. Не знает, почему. Где-то в глубине, там, где кончается память и начинается тело, его сердце знает. Его сердце помнит то, что забыл мозг. Оно помнит холодные пальцы. Запах горького миндаля. Голос, который шепчет «прощай». И боль. Такую боль, которую невозможно забыть. Потому что она — не в воспоминаниях. Она в крови. Она в костях. Она в каждом ударе пульса. Он ложится на подушку. Закрывает глаза. Ему снится красное платье, которое исчезает в темноте. Он просыпается в холодном поту и не помнит, что ему снилось. Но сердце всё ещё болит. Оно будет болеть всегда.