Ковчег-годами ранее

«Год назад»

— Мам, — она садится рядом, вытирая слёзы со щёк. — Мам, ну посмотри на меня! — Девушка, сама того не замечая, срывается на крик. — Твой отец мёртв, — холодным, шипящим тоном произносит женщина. — Моя любовь мертва. Айла резко вскакивает, всплескивая руками: — Мама, он убил человека! Ты серьёзно?! Он вспорол живот женщине, ни в чём не повинной женщине! — Чуть наклонившись, она заглядывает матери прямо в глаза. — Убил свою любовницу, чтобы ты ни о чём не узнала! — Не смей так говорить о своём отце! Ты носишь его фамилию! — шипит на неё мать. Айла ничего больше не отвечает. Она лишь разочарованно смотрит на неё, а затем резко разворачивается, чтобы поскорее уйти, на ходу бросая, что вернётся вечером. Она плетётся по бесконечным металлическим коридорам Ковчега, как вдруг сзади её кто-то обхватывает и приподнимает в воздух. — Блять, Натаниэль! — громко смеётся она, когда её наконец ставят на ноги и она оказывается в объятиях любимого. — Прости, прости, — он мягко поправляет её волосы, заправляя непослушную прядь за ухо. — Ты как? — Всё хорошо... — Она чуть отстраняется, рассматривая его в форме стражника. — Тебе чертовски идёт эта форма, — шепчет она, приподнимаясь на цыпочки. — Айл, я бы с огромным удовольствием утащил тебя куда-нибудь, но не думаю, что твоё состояние сейчас к этому располагает. — Он осторожно прижимает её к себе и целует в макушку. — Снова поссорились? Айла утыкается ему в плечо, мыча что-то неразборчивое, и целует его сквозь ткань формы. — Не знаешь, где Грин и Джордан? — Эти двое? Наверняка опять курят где-то травку. — Натаниэль осторожно гладит её по щеке, тепло улыбаясь. — Хочешь развеяться с ними? Вместо внятного ответа он получает лишь тихое бурчание о том, что она вообще-то завязала и ради него больше не прикоснётся к этой дряни. — Айл, милая. Если тебе от этого легче и ты не перебарщиваешь, то делай так, как считает нужным твоё сердце. — Он заглядывает ей в глаза. — Только патрулю не попадитесь, а то плохо будет всем. Она лишь нежно улыбается, поправляя его аккуратно зачёсанные назад волосы. — Я... я обещаю, что не буду этим увлекаться. — Она теребит выбившийся из его причёски волосок, а затем мягко проводит ладонью по его очерченным скулам. — Я люблю тебя, Нат... — И я тебя, милая. Но всё-таки завязывай с этим, не перебарщиваешь, — обнимая её за талию, он целует её в шею за ухом, убирая мешающую прядь. — Будьте осторожнее, прошу. — Как всегда, Натти! — Она нарочно называет его этим ненавистным прозвищем. Парень лишь закатывает глаза, но тут же мягко улыбается своей безупречной белозубой улыбкой. — Мне пора, служба не ждёт. — Он нехотя отстраняется, а затем быстро, почти по-детски целует её в пухлые губы. — Будь осторожнее, — зачем-то повторяет он снова. — Поняла, поняла! — смеётся она, медленно выпуская его ладонь из своей. — Беги давай. Отступив на шаг, она посылает ему воздушный поцелуй и быстрым шагом направляется к комнатушке Джаспера Джордана, кожей ощущая его тёплый, провожающий взгляд. Заботливая мамочка Натаниэль.

***

Они больше не встретятся. Никогда. Конец ли это? Наверное, да. «Он же предупреждал!» — кричал внутренний голос, когда ей, обкуренной в хлам, заламывали руки. И делали это такие родные руки... Руки Натаниэля. Будь он один, он бы отпустил её — как делал уже раза четыре до этого. Но не сегодня. Сегодня рядом стоял офицер старше по званию. Она плетётся по узким коридорам Ковчега, тяжело моргая покрасневшими, слипающимися глазами. Едва слышит, как Натаниэль что-то бормочет ей вслед. Кажется, обещает всё уладить. Но она знает: ничего он не уладит. Он слишком дорожит своим местом, слишком ценит тишину и покой...

***

Приходит в себя она лишь в холодной одиночной камере. Где-то вдалеке раздаётся надрывный крик, переходящий в истошный плач. Этот голос она узнает из тысячи... Мама. Айла с трудом поднимает руку и со всей силы бьёт себя по щеке. Кожа мгновенно вспыхивает огнём, а к глазам подступают злые слёзы. Только вчера казнили отца, а теперь ещё и она... Она снова причиняет матери невыносимую боль. Выдержит ли та это? Нет. Через несколько минут крики матери обрываются. Им на смену приходят испуганные вопли стражи и требования срочно позвать врача. Айла больно бьётся затылком о холодный металл стены. Жмурится, бьётся ещё и ещё, не в силах остановиться, пока не чувствует, как по шее медленно стекает что-то тёплое. Дрожащими пальцами она касается затылка, а затем тупо смотрит на них, наблюдая, как по коже медленно катится алая капля, исчезая под рукавом серой кофты.

***

Она не знает, сколько времени прошло. В этой камере нет ни окон, ни часов. Ей остаётся лишь безжизненно лежать на жёсткой койке, то уставляясь в серый потолок, то разглядывая бурое пятно крови на стене — след её недавней истерики. Когда дверь скрежещет и открывается, она едва поворачивает голову. На пороге стоит он. Натти. — Айл... милая, — он садится на край койки, помогает ей приподняться и осторожно гладит по бледной щеке. — Хочешь есть? В ответ раздаётся лишь тихий, хриплый звук — скорее слабое отрицание, чем хоть какой-то осмысленный ответ. Натаниэль понимающе кивает. Он уходит через десять минут, а может, и раньше. И больше не возвращается. Никогда. Наверное, это действительно был их конец.

«Настоящее»

Покачиваясь в импровизированном гамаке внутри челнока, Айла думает, что в какой-то мере ей даже повезло тогда обдолбаться в хлам. Иначе она бы просто задохнулась от нехватки кислорода там, на Ковчеге. С другой стороны... будь она чиста, возможно, Натаниэль сейчас был бы рядом. — Натти... — шёпотом пробует она на вкус почти позабытое прозвище. То самое, от которого он притворно закатывал глаза, а потом принимался щекотать её или просто крепко целовал. Она невольно улыбается собственным мыслям и задумывается: как он там сейчас? Всё-таки они не виделись целый год. Но закончить мысли о бывшем парне ей не дают: внутрь челнока с шумом вваливается толпа подростков. Все паникуют, кричат и наперебой твердят о каком-то странном, обжигающем тумане снаружи. Айле приходится подняться и попытаться утихомирить паникёров. Джасперу сейчас жизненно необходим покой, а в таком хаосе он точно не сможет прийти в себя. Она обходит каждого, кто попадается на глаза. Разговоры короткие: быстрый вопрос о самочувствии, беглый осмотр на предмет ожогов и ран. Убедившись, что все относительно целы, она отходит. По крайней мере, ничего действительно угрожающего жизни она ни у кого не обнаружила. Но когда Айла собирается вернуться к своему гамаку, то замечает, что его уже занял ненавистный ей Джон Мёрфи. Ей остаётся лишь раздражённо закатить глаза, смерить его презрительным взглядом и резко развернуться.

***

Они сидят взаперти уже несколько часов. Нос на улицу никто совать не решается — снаружи давно сгустилась темень, и совершенно непонятно, рассеялся ли туман. Надрывные стоны Джаспера со второго яруса не утихают — похоже, ему снова пытаются обработать рану. Скорее всего, это делает Октавия. Айла тяжело вздыхает и медленно сползает по металлической стене на пол. Крики друга выматывают душу. Толпящиеся внизу подростки тоже начинают раздражать: они постоянно ноют и жалуются на шум, создавая своей вознёй куда больше гула, чем сам раненый. Вдруг Джон резко вскакивает со своего места: — Всё, хватит! Я сейчас сам его придушу! — Он уже делает шаг к лестнице, когда Монти быстро взбирается наверх, что-то крича тем, кто остался на верхнем уровне. Мёрфи устремляется следом, но, к счастью, люк наверху с грохотом захлопывается. Айле остаётся лишь окликнуть его: — Эй, Джон! Беллами велел ждать до утра, — она смотрит на него снизу вверх, но гордо вскинув подбородок и уверенным жестом отбросив назад волосы.