Я устал....

Очередная крыша. Они всегда казались Питеру Паркеру странными убежищами — ничьими землями между землёй и небом. Сейчас он сидел на парапете, свесив ноги над тридцатью этажами пустоты. Внизу Нью-Йорк жил своей обычной жизнью: такси сигналили, где-то играла музыка, люди спешили домой к семьям. У Питера больше не было дома. Была квартира Мэй, где пахло лекарствами и тишиной. Был костюм, висевший в шкафу, как второй скелет. Была ответственность, которая когда-то казалась священным долгом, а теперь — удавкой на шее. С великой силой приходит великая ответственность. Он ненавидел эту фразу. — Знаешь, — сказал он пустоте, — дядя Бен не додумал. Он не сказал, что будет, когда ответственность станет слишком великой. Когда ты устанешь. Когда каждое спасённое утро будет означать, что вечером придёт кто-то, кого ты не спасёшь. Ветер трепал его волосы. Питер посмотрел на свои руки — изрезанные, в мозолях, в старых шрамах от ожогов. Руки Человека-паука. Руки, которые держали тонущие машины, вытаскивали людей из огня, ловили падающих. Руки, которые сегодня не смогли удержать девочку. Седьмую за этот месяц. Ей было девять. Она любила радугу. Питер медленно расстегнул молнию на толстовке. Под ней не было костюма — только худая, бледная грудь, синяки на рёбрах. Костюм остался дома. Маска осталась дома. Здесь, на крыше, был только Питер. Уставший семнадцатилетний мальчик, который слишком давно не спал по-настоящему, слишком давно не чувствовал ничего, кроме вины. Он посмотрел вниз. Тридцать этажей. Падение займёт три секунды. Чувствительность паучка сделает каждую миллисекунду вечностью. Он почувствует, как воздух разрывает лёгкие, как рёбра ломаются о бетон, как мир гаснет. Хорошо, подумал он. Хоть что-то почувствую. — Прости, дядя Бен, — прошептал он и начал наклоняться вперёд. И в этот момент мир взорвался светом и рёвом реактивных двигателей. Золотая броня с красными вставками врезалась в парапет за секунду до того, как Питер потерял равновесие. Железная рука схватила его за запястье — не грубо, но с такой силой, что Питер дёрнулся назад и рухнул на бетон крыши. — Что за... — выдохнул он, глядя в знакомую маску. Нанотехнология стекла с лица Тони Старка, обнажая бледные, искажённые ужасом черты. Он стоял на коленях перед Питером, всё ещё сжимая его руку, и дышал так, будто только что пробежал марафон. — Нет, — сказал Тони. Голос был чужим — сорванным, мокрым. — Нет, малыш. Только не это. Пожалуйста, только не это! Питер смотрел на него пустыми глазами. В них не было страха, не было стыда. Только бездна. — Мистер Старк? — голос прозвучал тихо, растерянно. — Как вы... откуда вы... — Костюм, Пит. — Тони сглотнул, и его адамово яблоко дёрнулось. — Я установил биометрический мониторинг после того инцидента с Лиз и автобусом. Твоё сердцебиение... оно последние три недели было неправильным. А сегодня... сегодня оно стало совсем... — он запнулся, не в силах закончить. Питер перевёл взгляд на край крыши. Секунда. Ещё секунда — и он был бы уже внизу. — Отпустите, — попросил он тихо. — Пожалуйста. Я просто хочу, чтобы это прекратилось. — Нет. — Тони покачал головой, и Питер увидел в его глазах блеск, которого никогда раньше не видел. Слёзы. Тони Старк плакал. — Я не отпущу. Никогда. Слышишь меня, парень? НИКОГДА! Питер почувствовал, как что-то ломается у него внутри. Не кость — что-то другое. Та плотина, которую он строил годами, из улыбок и шуток, из фраз «я в порядке» и «всё нормально», из ночного патрулирования вместо сна и из бесконечных похорон тех, кого он не спас. Она рухнула. Первый всхлип вырвался откуда-то из груди, болезненный и хриплый. Потом второй, третий. Питер Паркер, Человек-паук, Герой Нью-Йорка, свернулся клубком на холодном бетоне и зарыдал так, как не плакал даже на могиле дяди Бена. Тони не говорил ничего. Он просто сел рядом, притянул Питера к себе и обнял — всей бронёй, всем весом своего страха и облегчения. Одна рука гладила взлохмаченные каштановые волосы, другая — нет, не отпускала, держала за плечо, будто боялась, что Питер растворится в воздухе. — Я здесь, — шептал Тони в его макушку. — Я здесь, паучок. Я никуда не уйду. Они просидели так полчаса. Может, час. Тони не смотрел на часы. Он смотрел, как город внизу продолжает жить, не зная, что только что чуть не потерял одного из своих лучших. И как сам Тони чуть не потерял сына. Сына. Да. Он не произносил этого вслух. Но сейчас, держа в объятиях дрожащего подростка, понял это с леденящей ясностью.

***

После той ночи всё изменилось. Тони привёз Питера в Башню Старка. Не в больницу — он знал, что официальная психиатрия с её протоколами только напугает мальчика больше. Вместо этого он создал маленький мир внутри большого холодного здания. Питер получил свою комнату — не гостевую, настоящую, с постерами «Звёздных войн», мягкими пледами и огромной кроватью, в которой можно было спать, не просыпаясь от кошмаров. По крайней мере, это была надежда. Первые три ночи Питер не спал. Он сидел на подоконнике, глядя на город, и Тони сидел рядом — молча, не навязываясь, но присутствуя. Иногда он рассказывал истории из своей жизни до того, как стал Железным человеком. Про то, как чуть не разорил компанию, про Говарда, который никогда не говорил «я тебя люблю». Про дни, когда он сам смотрел вниз с балкона своего малибуского дома и думал — а что, если? — И что вас остановило? — спросил Питер на третью ночь, когда небо начало светлеть. Тони помолчал. — Оби Ванья, — сказал он наконец. — Мой... тогда ещё друг. Он просто пришёл и сказал: «Ты нужен мне живым, идиот». — Тони горько усмехнулся. — Иногда достаточно того, чтобы кто-то сказал, что ты нужен. Питер опустил голову. — А если я никому не нужен? Нью-Йорку нужен Человек-паук. А Питер... Питер только мешает. — Дурак, — мягко сказал Тони. — Ты не нужен Нью-Йорку. Ты нужен мне. Это были не просто слова. Тони доказал их делом. Он отменил все встречи на месяц — Пеппер пришлось перекроить график мировых корпораций, но она только кивнула, когда Тони сказал, что это важно. Она видела Питера в ту ночь, когда они вернулись. Видела, как Тони нёс спящего подростка на руках, потому что тот обессилел от слёз. Видела, как Старк осторожно укладывал его в кровать и целовал в лоб — как отец. Потом была работа. Тони настоял на терапии — не с казённым психологом, а с женщиной, которая когда-то помогла ему самому. Доктор Хелен Райт специализировалась на ПТСР у военных и первых responders. Она не задавала глупых вопросов про маски и паутину. Она спросила Питера прямо: «Что ты чувствуешь, когда просыпаешься?» — Усталость, — ответил он честно. — И вину за то, что я ещё жив. Это была первая сессия. Их было много. Тони присутствовал на каждой — сначала в кабинете, потом за дверью, когда Питер попросил немного приватности. Он водил Питера на крышу Башни — не туда, где можно было прыгнуть, а туда, где был сад с лавандой и скамейками, откуда открывался вид на весь Манхэттен. — Смотри, — сказал Тони однажды, показывая на закат. — Красиво, правда? А ведь ты мог этого никогда больше не увидеть. Питер молчал. Но в его глазах впервые за долгое время мелькнуло что-то, похожее на жизнь.

***

Месяцы шли. Были рецидивы — дни, когда Питер не мог встать с кровати, когда Тони находил его в ванной с пустыми глазами, когда паника сжимала грудь так сильно, что Человек-паук забывал, как дышать. Но были и другие дни. День, когда Питер впервые засмеялся — над глупой шуткой Тони про дону. День, когда он попросил Мэй приехать в гости, и они втроём смотрели старое кино, и тётя Мэй заплакала, увидев, что Питер наконец-то ест нормально. День, когда Тони научил его готовить лазанью — «потому что парень, который бегает по стенам, должен уметь себя прокормить». День, когда Питер впервые за много месяцев надел костюм. Не для патрулирования — просто надел, постоял перед зеркалом и сказал: — Я не хочу больше быть героем. — Тогда не будь, — ответил Тони, стоя за его спиной. — Будь просто Питером. Это тоже достаточно сложно. Питер покачал головой. — Нет. Я хочу... я хочу снова им стать. Но по-другому. Я хочу помнить, что я человек. Что имею право на слабость. — Ты всегда имел, — тихо сказал Тони. — Просто забыл. Через полгода Питер вернулся на улицы. Но уже не один. Тони настоял на партнёрстве — не контроле, а страховке. Кто-то, кто будет слушать его рации, кто приедет за минуту, если что-то пойдёт не так, кто скажет: «Отбой, паучок, на сегодня хватит». И когда Питер снова упал — в прямом смысле, сломав ногу в стычке с грабителями, — Тони прилетел за ним через сорок секунд. Подхватил на руки, как тогда, на крыше, и прошептал: — Живой. Ты живой, это главное! Питер уткнулся лицом в холодную броню и улыбнулся. Впервые за долгое время — искренне. — Я жив, — повторил он, пробуя это слово на вкус. — Наверное, это неплохо. — Лучшее, что есть, — ответил Тони. — Лучшее, что есть. И они полетели домой — туда, где их ждали, где пахло лавандой и свежей лазаньей, где можно было плакать и смеяться, где ответственность была не проклятием, а выбором. Домой.