20…Ex imagine ad naturam

 Я медленно шла обратно в город, лишь изредка поднимая взгляд на дорогу. Не помню, сколько я просидела на том камне или о чем думала. А может я и не думала. Когда после чего-то такого, как встреча с главой культа, который пришел неясно для чего и непонятно чего хотел я попала в такое на удивление спокойное и приятное место, то было сложно заставить себя думать о чем-то опасном.   Я увернулась от ветки и продолжила путь. На горьком опыте я научилась перепрыгивать подозрительные поваленные деревья. Горьком ли? Наверно да, застрять было неприятно. Мой взгляд невольно скользнул по ноге, скрытой длинным подолом. Царапины быстро зажили, физических следов совсем не осталось. И, что странно, грешных тоже. Это привыкание? Адаптация? Или… принятие? Почему я тогда не привыкла к боли от любого греха в принципе?  В моей голове было много бесконечных «почему?», но самым большим было почему мне помогают? Обман? Выгода? Если выгода, то какая? В чем может быть польза от доверия верховной жрицы и дочери основателя культа? Хотя… сама эта фраза звучит как-то саркастично. Значит выгода. Что ж, ожидаемо.   Меня кольнуло странное чувство, не гнев от попытки сделать меня инструментом, а что-то похожее на грусть. Недавно я могла стоять там и чувствовать себя защищенно. А теперь, догадываясь о мотивах не могу. Что-то усиленно отвергало эту мысль, но это что-то я легко подавила. Инстинкт и желание быть в безопасности, не более. Я не пойду из-за этого на самообман. Когда Люциус выбирает правду, Чарли не важна.  — Что такое правда, Sanctus?   Только не снова этот голос. Но в этот раз он был не один, ему отвечал второй, до боли похожий на мой: — Ты спрашиваешь меня? — Конечно, из нас двоих лик правды здесь ты.  — Но я не всеведающая.  Голос усмехнулся. Я не видела лица того, кто тогда говорил и было ли вообще у него лицо, но я знала, как выглядит эта усмешка. Просто знала. — И не всесвятая. — И голоса исчезли. Я едва не пропустила черную ветку, уклонившись в последний момент. Лик правды? Не всесвятая? Разве эти два понятия могли принадлежать одной сущности?   Нет. Могли. Правда бывает жестокой. Жестокость это грех. Люциус это грех.   По коже пробежали мурашки. Мне не хватило сил закончить эту логическую цепочку. Я мотнула головой и подумала: «нет, не думай об этом. Ты Дитя Света, ты не можешь быть грехом. Это против твоей природы».  Но как много я знала о своей природе кроме просто того, что она была? Может, стоит спросить это у того, кто заложил часть своей природы? Отец. Мне прийдется частично ему рассказать о ситуации. Сердце сжала вина: если бы со мной что-то случилось, а он бы даже не знал, за что и почему? Я даже удивлена, что смогла так долго молчать. Может, не такая я и слабая? Но я молчу от страха. Значит, все ещё слабая.   Я вошла в храм открыто, даже не сняв серую накидку и не пытаясь скрыть свой утренний побег. Пусть накажет, пусть запретит. Но если он ответит, то я готова.   «Точно готова.» Я мотнула головой, откинув капюшон. «Меня ничего там не держит.»   Я нашла отца в его кабинете, проигнорировав удивленные взгляды в сторону моего невзрачного вида. Я тихо постучала пять раз в такт в обычного вида дверь, едва ли заметную на фоне стены. Через несколько секунд дверь открылась, на пороге стоял мой отец. Он был ростом чуть выше меня, что считалось довольно мелким для мужчины и одет был в простую рубашку со штанами. Похоже, у кого-то выходной. А я пришла его омрачать своими проблемами…  — Чар-чар, проходи. — Отец отошел, освобождая мне дорогу, но я заметила подозрительный взгляд на мою накидку. Кажется, он уже жалел, что вернул мне её тогда. Ну да, вот такая у тебя дочь… Одним словом плохая.  Я вошла в небольшую комнату, обустроенную по-домашнему, без вычурных золотых узоров или фресок. На большой полке за стеклом стояли в подставках разные перья, подписанные названиями пород уток. Отца всегда интересовали именно утки, он собирал их перья в разные периоды и от разных особей. А я никогда не понимала зачем. — Отец — Начала я, уже по привычке коснувшись правого рукава, чтобы сильнее натянуть на руку. Но на этот раз я не скрыла метку, наоборот показала отцу. Его глаза округлились, но вид стал более угрожающим.  — Это… возникло не само, так? — Отец выдохнул, готовясь меня выслушать. Он не спросил, как это давно было и почему я не рассказала, за что я была безмерно ему благодарна.  — Кое-что послужило катализатором, но мне кажется… — Я присмотрелась к черной метке, уже напоминавшей витиеватые узоры, а не след кандалов. Я коснулась пальцами тьмы, она будто потянулась мне навстречу, забурлив под кожей. — Кажется, что эта тьма моя.   Отец осторожно взял мою руку своими и поднес к свету, чтобы лучше разглядеть. Тьма не отреагировала на свет, уже достаточно утвердилась, чтобы не бояться простого луча. Он вздохнул и произнес совсем не то, что я хотела услышать: — Не волнуйся. И не бойся этой тьмы. Постарайся не уходить из города, а я пока подумаю, что с этим делать.