Часть 1

Когда пять лет назад Лирен Аверрис выбирала, с кем связать свою жизнь, ответ казался очевидным. Сайлен Вейрон. Это был выбор разума, жаждущего покоя после долгих лет скитаний. Сайлен не ломал её через колено, не требовал соответствовать канонам или сгорать в огне страстей. Просто был рядом — надежный, предсказуемый и бесконечно добрый. Лирен любила то, как он читает вслух по вечерам, легонько перебирая волосы, словно боясь спугнуть, покой, тихие разговоры у камина и предсказуемую, ласковую близость, которая никогда не оставляла ожогов. Он был светом, в котором Аверрис грелась. Она любила его — за мягкость, отсутствие острых углов, легкий нрав и убаюкивающую нежность. Это была любовь-укрытие, любовь-щит, теплое одеяло, в котором можно спрятаться от мира. Любовь-милосердие: тихая, ровная, как свет лампады, который никогда не ослепит, но и не даст заблудиться во тьме. Но в этой идиллии был крохотный изъян, о котором Лирен старалась не думать. Третий лишний. Ашриэль Карн. Он всегда был рядом — тенью за плечом Сайлена, холодным отблеском стали в солнечный день. Лучший друг, названый брат, соратник. Человек, чье присутствие Лирен научилась игнорировать так же настойчиво, как пульсирующую боль в старом шраме. Между ними с первой же встречи возникло нечто, чему Лирен не могла дать названия. Она просто увидела Ашриэля и поняла — все пропало, этот человек станет её персональным концом света. Сайлен представлял их друг другу, улыбался, говорил что-то о дружбе и верности, а девушка видела только глаза Карна — холодные, как битое стекло, и в то же время обжигающие. В эту секунду между ними протянулась невидимая, раскаленная нить, которую нельзя разорвать — только вырезать вместе с кусочком сердца. С того самого дня мир Лирен Аверрис раскололся на части. Стоило Ашриэлю переступить порог, как лёгкие девушки наполнялись раскалённым свинцом. Это было не просто притяжение — это была ломка. Физическая, невыносимая потребность быть рядом с ним, которую она ненавидела и которой до смерти боялась. Аверрис могла годами не смотреть ему в глаза, но кожей чувствовала, где именно в комнате он находится. Её тело жило своей, предательской жизнью: ладони начинали потеть, а где-то под рёбрами разрастался горячий, пульсирующий ком. И Ашриэль тоже это чувствовал. Он непроизвольно сжимал челюсти, когда Сайлен обнимал Аверрис за талию, едва ли мог дышать, когда та случайно задевала его плечом в узком коридоре. Ашриэль с ума сходил по Лирен. Он не просто хотел — задыхался. Её запах, смех, голос — всё это было для Карна ядом, таким сладким, что можно закрыть глаза на медленную и мучительную смерть. Лучше сдохнуть, чем оторваться. Это был их общий грязный секрет, надежно спрятанный за вежливыми кивками и дежурными фразами. Запретная нежность жила в Лирен как болезнь, от которой нет лекарства. Она хранила эту тягу в секрете, как острое лезвие, спрятанное под подушкой. Аверрис боялась признаться даже себе, но в самые темные ночи, засыпая в теплых, баюкающих объятиях Сайлена, она представляла на себе совсем другие руки. Руки, которые не будут осторожно гладить по плечу, боясь потревожить сон. Она грезила о пальцах, что с силой вопьются в лопатки, оставляя багровые следы, о ладонях, которые не станут просить разрешения, а просто возьмут своё. Ашриэль тоже мечтал — каждую ночь лежал в темноте, сжимая челюсти до хруста, и в своих фантазиях делал с ней то, о чем боялся даже помыслить при свете дня.  Но они никогда не переступали черту. Общение было выверено до миллиметра: безупречная вежливость, сухие кивки при встрече, подчеркнутое уважение и легкий поцелуй в тыльную сторону ладони. Ни одного лишнего жеста, ни единого слова, что могло бы разрушить хрупкий мир. Между ними разверзлась пропасть из вежливых улыбок, светских разговоров и негласного договора — никогда не думать о том, что все могло быть иначе. Они старательно притворялись. Ашриэль — другом Сайлена, который не сходит с ума по его жене, Лирен — тихой супругой, что не умирает от тоски по другому мужчине. Это стало привычкой: вовремя отводить глаза, не касаться друг друга дольше секунды и говорить только о погоде или делах. Но сегодня эта невидимая броня, выстраиваемая годами, начала осыпаться мелкой крошкой. В гостиной царил полумрак. В камине догорали тяжелые дубовые поленья, время от времени выстреливая мелкими искрами и на мгновение освещая лица. Лирен сидела на ковре у ног Сайлена, чувствуя, как его ладонь лениво, почти машинально перебирает волосы. Но все внимание девушки было приковано к Ашриэлю — она просто не могла заставить себя отвести взгляд. Смотреть на него было больно. Не смотреть — невыносимо. Карн сидел в глубоком кожаном кресле, откинув голову. Он молчал — не пил вино, не участвовал в неторопливом обсуждении планов на весну. Но Лирен спиной ощущала его присутствие — тяжелое, как нависшая гроза. Веки мужчины едва заметно дергались каждый раз, когда Сайлен наклонялся, чтобы поцеловать Лирен в макушку. Казалось, Ашриэль чует каждое движение Сайлена, каждое мимолетное касание, и выворачивается наизнанку от невозможности сделать тоже самое. Лирен потянулась за бокалом, и в это же мгновенье Ашриэль открыл глаза. На долю секунды их взгляды встретились — его, темный и голодный, и её, застигнутый врасплох. Карн смотрел так, будто хотел запомнить каждую черту — на случай, если их глаза встретились в последний раз. В этом взгляде не было ни капли вежливости, только голое, ничем не прикрытое «я умираю без тебя». Этот безмолвный диалог длился мгновение, но Сайлен, всегда такой внимательный к деталям, все понял. Он перестал перебирать волосы Лирен, ладонь тяжело легла на затылок, слегка надавливая. — Думаю, нам давно стоит это обсудить. Голос Сайлена прозвучал мягко, почти ласково, но в нем слышался лязг металла. — О чем ты, Сайлен? — Лирен боялась пошевелиться, чувствуя, как муж натягивает ее волосы, почти до боли, выкручивая каждую прядь. — Я ведь не слепой. Вижу, как вы смотрите друг на друга. Ашриэль едва не полыхает, завидев тебя, а ты, Лирен... ты же вся горишь, стоит ему подойти ближе чем на три шага. Лирен почувствовала, как щеки обдало жаром. Ей хотелось провалиться сквозь землю, потому что Сайлен достал их грязный секрет и вывалил на всеобщее обозрение. — Замолчи, Сайлен, — голос Ашриэля был низким, предвещающим бурю. Он не оборачивался, но Лирен видела, как вздулись жилы на шее. — Зачем молчать о том, что и так висит между нами все эти годы? Вы же оба этого хотите. Ты её любишь, Ашриэль. До дрожи в руках любишь. Бьюсь об заклад, ты представлял это тысячи раз. Как берешь мою женщину и втаптываешь нашу дружбу — да что там, свою жизнь — в грязь ради одной ночи с ней. Сайлен откинулся на спинку кресла, складывая руки на груди. Его взгляд, холодный и расчетливый, переместился на жену. — А ты, Лирен... Ты ведь ждала этого. Каждую секунду нашего брака. Каждую ночь, когда я обнимал тебя, ты закрывала глаза и представляла, что это он касается твоей кожи, что это его дыхание обжигает твою шею. Ты хотела, что это был он. Не отрицай хотя бы сейчас. Лирен молчала, чувствуя, как позор и правда душат её, не давая вздохнуть. Ашриэль медленно поднялся. Он побледнел так, словно из него выпустили всю кровь. Карн смотрел на Сайлена с болью — будто просил прощения. За то, что так и не смог убить это чувство, позволил ему прорасти и отравить все свое существо ядовитыми спорами. — Ты хоть понимаешь, что несешь? — в голосе Ашриэля вибрировала ярость. — Ты пьян, Сайлен. Прекращай этот спектакль и ложись спать. И мне, по всей видимости, тоже пора. Ашриэль рванулся было уйти, но голос Сайлена, тихий и хлесткий, пригвоздил его к полу. — Я трезв как никогда, — Сайлен смотрел на друга в упор. — Разве я неправ и ты не хочешь её с первой встречи? Разве я вру? Интересно, чего ты ждал — моего благословения или момента, когда меня не будет рядом достаточно долго? Ашриэль медленно перевел взгляд на Лирен. В глазах не было нежности — лишь неистовая боль. Карн ненавидел этот момент, ненавидел Сайлена за его извращенную честность, но больше всего ненавидел то, как предательски тело отзывается на близость Лирен. Он чувствовал, как кровь приливает к лицу, как тяжелеет внизу живота от одной только мысли, что она рядом, можно дотянуться, всего один шаг, одно движение — и агония закончится. В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. Лирен застыла, не смея даже выдохнуть. Слова Сайлена ударили наотмашь — девушка почувствовала себя абсолютно нагой, пугающе беззащитной, словно муж сорвал с её души невидимую броню.  — Ты бредишь, — выговорил наконец Ашриэль. Голос был сухим и надтреснутым, словно он проталкивал слова сквозь онемевшее горло. — Прекрати это немедленно. Ты оскорбляешь её. И меня. — Оскорбляю? — Сайлен горько усмехнулся и подался вперед, заглядывая в лицо Лирен. — Лирен, посмотри на меня. Скажи, что не представляла его, пока я тебя целовал. Скажи, что не мечтала увидеть его в нашей спальне. Скажи, что не мечтала отдаться ему на протяжении всего нашего проклятого брака. Скажи — и я извинюсь. Лирен молчала — горло сдавило спазмом. Она не могла лгать, глядя в добрые, всё понимающие глаза Сайлена. Аверрис чувствовала себя предательницей, худшей из женщин, хоть и не позволяла себе ни одного лишнего жеста, ни единого запретного касания. Ей было невыносимо, почти физически тошно: муж не просто обвинял — он вытаскивал на свет то, что она считала своим наказанием, мукой, болью.  — Хватит! — Ашриэль резко вскочил, опрокинув тяжелое кресло. Карна раздирала мысль о том, что его многолетнюю пытку выставили на всеобщее обозрение как дешевый спектакль. Сайлен даже не вздрогнул. Он расслабленно растекся в кресле, и в этом спокойствии было что-то по-настоящему жуткое. — Что «хватит»? — тихо спросил Сайлен. — Говорить правду? Говорить, что ты и моя жена сгораете от страсти друг к другу? Вскрывать нарыв, что год за годом отравляет наши отношения? Ашриэль стоял неподвижно, но его тело терзала едва заметная дрожь — так дрожит натянутая до предела струна перед тем, как лопнуть и полоснуть царапиной по коже. — Сайлен, прекрати этот фарс. Ты не понимаешь, что делаешь, — прохрипел Ашриэль. — Ты просто пытаешься уничтожить нас всех. — Уничтожить? Все наоборот, — перебил его Сайлен. — Вы слишком долго корчили из себя святых мучеников. Вам не кажется, что эта комедия затянулась? — в глазах не было злости, только ледяное любопытство исследователя, препарирующего еще живую лягушку. Лирен чувствовала, как позор душит её, но одновременно с этим чудовищным унижением внутри ворочалось что-то темное и тяжелое. Облегчение. Чудовищное, запретное облегчение от того, что больше не надо врать. Словно тугая удавка, стягивающее горло годами годами, наконец лопнула, позволяя вдохнуть едкий, отравленный, но всё же воздух. Сайлен сам уничтожил ценность верности, превратив её в фарс, и теперь у девушки не осталось причин бороться с собой. Муж буквально толкал её в объятия к другому мужчине, и желание подчиниться оказалось сильнее страха. Как в бреду, Аверрис медленно поднялась с ковра. Ноги были ватными, чужими, будто кости внезапно превратились в талый воск, но взгляд Сайлена, пригвождающий к месту, не давал упасть. Внутри, под ребрами, набатом билось одно-единственное желание — наконец-то коснуться того, кто каждую ночь приходил во снах. Лирен не смотрела на мужа — она знала, что тот сидит неподвижно, следит за каждым её движением. Она смотрела только на Ашриэля. Карн не шелохнулся. Он замер, превратившись в гранитное изваяние, и только бешеная пульсация жилки на шее выдавала, какой шторм бушует под этой коркой льда. В его глазах отражалось пламя камина, смешиваясь с отвращением к Сайлену, к ней и самому себе. Лирен сократила расстояние между ними до минимума. Она чувствовала исходящий от Карна жар — почти осязаемую волну вожделения, которая годами копилась между ними, словно сгустившаяся мрачная туча за секунду до грозы. Остановившись в шаге от мужчины, Аверрис медленно, словно во сне, протянула руку. Пальцы Лирен коснулись лацкана пиджака Ашриэля — тело под тканью напряглось до предела, становясь твердым, как сталь. Она видела, как Карн борется с собой, пытаясь удержать последние крохи того, что называется честью. Но Лирен не позволила. Она медленно, почти вызывающе подалась вперед, сокращая те несчастные сантиметры, что еще разделяли их с Карном. Его зрачки расширились, поглощая радужку, когда дыхание девушки коснулось губ. — Я люблю тебя, — прошептала Аверрис, и слова, что должны были стать спасением, прозвучали как приговор. — Я всегда любила только тебя. В этот момент Лирен не думала, что будет чувствовать муж, скрывшийся в темноте гостиной. Ей было плевать, что он будет ненавидеть её до конца своих дней. Всё это осталось в другой, ненастоящей жизни, которая рассыпалась прахом пять минут назад. Лирен видела, как в глазах Ашриэля отразился тот же ужас, что сковал её саму: это признание делало их падение необратимым. Теперь они не просто двое, поддавшиеся преступному влечению, — они изменники, предатели, поправшие дружеские узы ради низменных желаний. Ашриэль замер на целую вечность. А потом очень медленно, словно боясь, что Лирен исчезнет, поднял руку и коснулся её щеки. Руки дрожали. Он легонько провёл по скуле, губе, подбородку — изучая, запоминая, не веря. И только когда Лирен сама потянулась к нему — сдался. Рука взметнулась к затылку, пальцы вцепились в волосы — грубо, собственнически, до боли. Он рванул её на себя с такой силой, что у Лирен перехватило дыхание, впечатал тело в свою грудь, пытаясь прорасти насквозь, и поцеловал. Ашриэль сминал губы с яростью человека, который слишком долго ждал. Это был тяжелый, сокрушительный поцелуй, пахнущий вином, гарью и невыносимым, накопленным за гуды муки желанием. Ашриэль проталкивал язык глубоко, словно пытался присвоить себе дыхание, стоны, что она пыталась сдержать под чужим взглядом. Лирен отвечала Ашриэлю с тем же отчаянием, чувствуя, как мир расплывается, оставляя только этот вкус горькой правды и позора. Сайлен не шелохнулся. Лирен знала — он смотрит, не моргая, прожигая спины самых близких людей. Каждый влажный звук — как пощёчина, но Сайлен не отводит взгляд, потому что больше не хочет врать себе. По венам растеклась ядовитая смесь стыда и неистового, болезненного облегчения. Но Ашриэль не дал Лирен опомниться. Он схватил за плечи и, не разрывая поцелуя, потянул на себя, пятясь назад, вглубь комнаты. Девушка послушно шла за ним, путаясь в подоле платья, пока спина не коснулась тяжелого дубового стола, стоявшего в тени за креслами. Одним резким движением Ашриэль подхватил её под бедра и усадил на холодную полированную поверхность. Лирен инстинктивно развела ноги, и в ту же секунду Карн втиснулся между них, прижимая к гладкой столешнице тяжестью своего тела. Мужчина стоял между разведенных колен Лирен, и его тяжелое, рваное дыхание обжигало её губы. Ладони, широкие и горячие, медленно поднимались по бедрам, задирая подол платья всё выше. Тонкий шелк с тихим шорохом собирался на талии, обнажая бледную кожу, окутанную полумраком. Лирен чувствовала себя абсолютно беззащитной под его тяжелым, потемневшим взглядом. Она видела, как в глазах Ашриэля окончательно тонет лед, уступая место густому, почти осязаемому желанию. — Смотри на меня, — выдохнул Ашриэль. — Только на меня. Если бы Лирен повернула голову, то она бы увидела, как Сайлен медленно провел языком по губам, с болезненной одержимостью наблюдая, как друг вторгается в личное пространство его жены. Но Аверрис не отвлекалась. Все, что она видела перед собой — Ашриэль Карн, герой ее ночных фантазий, ее любовь, страсть, будущее, которому не суждено случиться. Или суждено? Ашриэль медленно опустился на колени. Его движения были плавными, хищными. Он развел её ноги еще шире — теперь Аверрис была полностью открыта его взгляду, беззащитная, дрожащая от стыда и предвкушения. Лирен вскрикнула, когда почувствовала горячее, влажное дыхание совсем рядом. Карн долго, жадно, изучал каждую складку, каждую капельку влаги, что выступала на коже. Лирен закусила губу, чувствуя, как внутри неё всё плавится от этого унизительно-прекрасного созерцания. Первый же мазок языком заставил Лирен дернуться, впиться в край столешницы. Карн действовал с той же методичностью, с какой обычно рубил врагов — точные, ритмичные движения, которые не оставляли девушке шанса на спасение. Ашриэль проникал кончиком языка внутрь, заставляя дрожать, а затем возвращался к самой чувствительной точке, терзая её с пугающей настойчивостью. Карн изучал её медленно, с той же жадной неторопливостью, с какой читают первую в жизни книгу. Лирен стонала, запрокинув голову. Она чувствовала, как Ашриэль прижимается лицом к её плоти, как его щетина покалывает нежную кожу, добавляя остроты ощущениям. Ашриэль на мгновение оторвался от своего сладостного занятия. Лицо было влажным, а дыхание — опаляющим. Он поднял на Лирен взгляд, в котором больше не осталось места для холодного самообладания — там плескалось темное, первобытное торжество пополам с многолетней жаждой. — Ты хоть понимаешь... — голос сорвался на хрип. — Как я сходил с ума, потому что не мог даже коснуться твоей руки, не чувствуя себя последней тварью. Я никогда в жизни не предал бы Сайлена... Ашриэль прижался губами к её бедру, задержался так на секунду, выдыхая прямо в кожу. Лирен до боли впилась ногтями в край стола и, пересиливая душащий её стыд, посмотрела Карну прямо в глаза. — Я знаю. Я тоже. Ашриэль дернулся, как от пощечины, и снова припал к ней. Он действовал грубо и жадно, не скрывая ни боли, ни ни страсти. Лирен задыхалась, подставляясь под его горячий, шершавый язык. Его руки, грубые и горячие, вновь впились в колени, разводя их так широко, что шелк платья жалобно треснул. Но Лирен было плевать. Она сама подалась вперед, цепляясь за его плечи, чувствуя под ладонями твердые бугры мышц и старые шрамы. — Я..., — все, что могла вымолвить Аверрис на пороге краха. Теперь Карн помогал себе пальцами — он грубо вогнал их внутрь, заполняя Лирен до предела. Всё, что было за пределами этого симбиоза, подернулось густым серым туманом, оставив их вдвоем во всем мире. Не было больше ни прошлого, ни будущего — только это мгновение, вырванное у вечности. Ашриэль оторвался лишь тогда, когда Лирен выгнулась дугой, с глухим, надрывным стоном достигая пика. Тело била крупная дрожь, бедра судорожно сжимали его голову, а руки до боли вцепились в темные волосы, словно Аверрис пыталась удержаться за него, словно он был единственным якорем между нею и пропастью. Лирен еще не успела отдышаться, когда Ашриэль начал раздеваться. Его движения были резкими, почти механическими — он рванул ремень, стянул рубашку, не глядя, не обращая внимания, что пуговицы с сухим стуком летят на паркет. Лирен видела, как ходят желваки на его лице. Как вздулись жилы. Как он до хруста сжимает челюсть, чтобы не закричать — так сильно его ведет от этой близости. Когда Ашриэль выпрямился, в гостиной стало нечем дышать. Он стоял перед Лирен — мощный, широкоплечий, со следами старых сражений. Свет из камина выхватывал его спину — шрамы, мышцы, капли пота, и от этого зрелища у Лирен пересохло во рту. Темная дорожка волос уходила за пояс брюк, приковывая взгляд, заставляя против воли сглатывать. Это был механизм, созданный для войны, а не любви. Или нет? Ашриэль не смотрел на Сайлена. Он вообще забыл о существовании друга в секунду, когда кожа коснулась кожи Лирен. Карн вошел в неё одним резким, сокрушительным толчком, словно стараясь выжечь воспоминания о годах воздержания и верности, о Сайлене, о каждом дне, когда они были вынуждены просто смотреть друг на друга. Это была не нежная ласка Сайлена, к которой Аверрис привыкла. Это было вторжение. Ашриэль заполнял её всю, вытесняя из легких воздух, а из мыслей — последние крохи приличия. Он вцепился в талию девушки так, что костяшки побелели, и начал двигаться — грубо, вколачивая своё тело в её с какой-то яростной методичностью. Тяжелый дубовый стол жалобно скрипел, царапая идеальный паркет. Лирен больше не принадлежала себе — она растворялась в страсти Ашриэля Карна, была им, была его. В этот момент Сайлен, до сих пор сидевший неподвижно, медленно сменил позу. Его рука под тканью брюк двигалась всё быстрее, в такт их движениям. Он не отрывал взгляда от того, как Ашриэль грубо вскидывает бедра жены, как блестит от пота его спина и как Лирен задыхается от каждого толчка. Из тени доносился лишь этот ритмичный, влажный шорох и его тяжелое, свистящее дыхание. Ашриэль вздрогнул, словно только сейчас кожей почувствовал этот пристальный, липкий взгляд. Его спина напряглась, мышцы под кожей перекатывались, как живые змеи. Он обхватил лицо Лирен ладонями, заставляя смотреть только в свои глаза — темные, полные безумия и ярости. Он начал двигаться еще быстрее, вбивая её в жесткую поверхность столешницы с какой-то карающей, почти остервенелой силой. Каждый толчок выбивал воздух, лишал опоры, превращая тело Лирен в послушный инструмент его ярости. — Ты больной ублюдок, Сайлен... — выдохнул Ашриэль сквозь сжатые зубы, даже не оборачиваясь. — Возможно, — Сайлен едва заметно улыбнулся, и его рука под тканью ускорилась. Дыхание мужа стало тяжелым, рваным. — Но признай, Ашриэль, тебе это нравится. Тебе нравится, что я смотрю. Это делает твой триумф полным, верно? Ты не просто берешь мою жену. Ты берешь её у меня на глазах, окончательно уничтожая всё, что нас связывало. Ты наконец-то честен, друг. Лирен задыхалась, не в силах сдержать рвущиеся из груди стоны. Она хотела, чтобы Сайлен смотрел. Девушка показывала, как неистово, до хрипа, может желать другого мужчину прямо у него на глазах. Она выгнулась навстречу Ашриэлю, обхватывая его бедра ногами, прижимаясь так сильно, что между ними не осталось даже глотка воздуха. Ашриэль рычал, зарываясь лицом в её шею, кусая нежную кожу до крови. Он больше не сдерживался: пальцы запутались в волосах, натягивая их так, что глаза щипало от слёз, но она лишь стонала громче, вжимаясь, купаясь в этой ответной ярости. Все звуки сплелись в один — грязный, безумный, невыносимо сладкий. Карн подхватил её под ягодицы, приподнимая, и Лирен вцепилась в его плечи, чувствуя, как мир вокруг распадается на искры. В эту же секунду рука Сайлена двигалась всё неистовее, он закусывал губу, не сводя остекленевшего взгляда от Ашриэля и собственной жены на грани оргазма. Это было за гранью добра и зла. Это было методичное, сознательное разрушение старого мира, и каждый из них был соучастником преступления. Ашриэль рванул Лирен на себя, разрушая её последним ослепительным толчком. Пальцы впились в бедра так сильно, что мир на секунду погас. Тело мужчины забилось в конвульсиях оргазма. Карн закричал — громко, страшно, выплескивая в этот вой всё отчаяние, что копилось годами. В ту же секунду Сайлен в кресле резко выдохнул — тело вытянулось в струну, и он замер, прикрыв глаза. Лирен смотрела в потолок, не в силах пошевелиться. Подол платья, скомканный и мокрый, неприятно холодил живот. В горле стоял ком, а в голове не осталось ни одной связной мысли — только гулкая пустота. Ашриэль все еще прижимался к ней, наваливаясь всем телом, сердце колотило в грудную клетку — рвано, бешено, как у загнанного зверя. Лирен вдруг нестерпимо захотелось поднять руку и коснуться его затылка, запустить пальцы в темные, влажные от пота волосы и притянуть к себе еще сильнее. Хотелось погладить эти напряженные плечи, успокоить дрожащий ритм его тела, словно это могло залечить раны, исполосовавшие его грудь. Сайлен медленно открыл глаза. Он выглядел опустошенным, но на губах все еще блуждала та самая ледяная улыбка. Он достал платок, неспешно вытер руки и поднялся. — Ну вот и всё, — тихо произнес он, поправляя одежду. — Чай, полагаю, предлагать бессмысленно? Ашриэль наконец отстранился. Медленно, почти нехотя, он поднялся, не глядя на Лирен. В движениях не осталось и следа недавней ярости — только тяжелая, свинцовая усталость. Он подобрал с пола одежду и торопливо оделся, будто столкновение с реальностью приносило Ашриэлю физическую боль. Карн выглядел как человек, который совершил убийство — и был готов растерзать себя за это. — Пойду распоряжусь насчет ванны для Лирен, — бросил Сайлен через плечо, направляясь к дверям. — Ашриэль, ты знаешь, где гостевая спальня. Лирен сидела на краю стола, не в силах пошевелиться. Глаза были сухими — внутри не осталось места для слез, только звенящая, гулкая пустота. Она чувствовала, как внутри медленно умирает прежняя Лирен Аверрис. Теперь она была кем-то другим. Существом, познавшим вкус падения и обнаружившим, что он пугающе притягателен. Дверь за Сайленом закрылась с едва слышным щелчком. Ашриэль наконец поднял голову — в его глазах плескалась такая густая, черная муть, что Лирен захотелось закричать. Он сделал шаг вперед, рука дернулась, будто хотела прикоснуться, но в последний момент он отступил, словно обжегся о собственную вину. — Прости меня, — прошептал Карн. Прости за то, что теперь мы — предатели. Прости за то, что я не смог спасти тебя от самой себя. Ашриэль резко развернулся и, не оглядываясь, вышел прочь. Лирен осталась в полумраке гостиной, где только сдвинутый дубовый стол и разорванное платье напоминали о произошедшем. Ей хотелось броситься вслед, вцепиться в Карна, заставить смотреть — не с виной, а с той же страстью, что сжигала их минуту назад. Лирен чувствовала на коже его жар, в легких — его запах, она была его, она были им. Глядя в пустой, темный коридор, Лирен отчетливо понимала: их прежний мир не просто треснул — он перестал существовать. Но если то, что случилось сегодня, было падением в бездну, то она готова падать вечно. Лишь бы в этой темноте её снова ждали его руки.