Глава 1. Бал у князя Голицына

Санкт-Петербург в декабре 1885 года дышал морозным блеском и тайным развратом. В огромном особняке князя Голицына на Невском проспекте воздух был густым, почти осязаемым: тяжёлый аромат французских духов, дорогого табака, шампанского и едва уловимого запаха разгорячённых тел под слоями шёлка и кружев. Хрустальные люстры горели тысячами свечей, отбрасывая золотистые блики на навощённый паркет, где кружились пары в вихре вальса. Оркестр играл страстно, почти непристойно громко, и каждый удар контрабаса отдавался в груди, словно сердцебиение самой ночи. Граф Алексей Воронцов стоял у мраморной колонны, лениво вертя в пальцах тонкий бокал с шампанским. Двадцать шесть лет, высокий, широкоплечий, с тёмными волосами, зачёсанными назад, и глазами цвета грозового неба — он был одним из самых желанных мужчин столицы. Фрак сидел на нём как вторая кожа, подчёркивая мощь плеч и узкую талию, а в кармане жилета тихо тикали золотые часы. Но сегодня ему было скучно. Эти балы всегда одинаковы: фальшивые улыбки, пустые разговоры о политике и погоде, дамы, которые пожирали его глазами, но тут же опускали ресницы, едва он приближался. Приличия. Чёрт бы их побрал. И вдруг его взгляд зацепился за неё. Она стояла у высокого окна в окружении подруг, освещённая мягким светом люстры. Рыжие волосы, уложенные в сложную причёску с жемчужными шпильками, горели, как живой огонь. Княжна Полина Лазарева. Двадцать четыре года. Дочь покойного князя, воспитанная в лучших традициях Смольного института, но в её зелёных глазах плясали искры, которые не мог погасить ни скромный наклон головы, ни глубокий вырез платья из тяжёлого тёмно-изумрудного шёлка. Корсет стягивал её талию до невозможности тонкой, поднимая полную, высокую грудь так, что она едва не вырывалась из кружевного декольте. Тонкая талия переходила в пышные бёдра, скрытые под тяжёлыми юбками с турнюром, и Алексей уже представлял, как эти юбки шуршат, когда их грубо задирают вверх, как под ними — шёлковые чулки, подвязки и горячая, влажная плоть. Она почувствовала его взгляд. Медленно повернула голову. Их глаза встретились — и в зале будто стало жарче. На миг оркестр стих, хотя на самом деле продолжал играть. Полина прикусила нижнюю губу — совсем чуть-чуть, почти незаметно для окружающих, — и Алексей ощутил, как кровь прилила к паху. Член мгновенно отозвался тяжёлой, тёплой пульсацией под тонкой тканью брюк. Он не стал ждать. Поставил бокал на поднос проходящему лакею и пошёл прямо к ней, ловко обходя танцующие пары. Подруги Полины зашептались, прикрываясь веерами. Алексей поклонился — низко, по всем правилам этикета, но в его глазах горело совсем не светское пламя. — Княжна Лазарева, — произнёс он низким, бархатным голосом, от которого у неё, он видел, пробежали мурашки по открытым плечам. — Не окажете ли мне честь на следующий вальс? Она подняла на него глаза. В них мелькнуло что-то дерзкое, почти вызывающее, несмотря на скромно опущенные ресницы. — С удовольствием, граф Воронцов. Музыка заиграла снова. Он взял её за руку в белой перчатке — тонкие пальчики дрогнули в его ладони — и повёл в центр зала. Танец был быстрым, почти яростным. Их тела почти не касались, как требовали приличия, но каждый поворот заставлял её тяжёлые юбки задевать его ноги, а его ладонь на талии — чувствовать жар корсета и то, как она дышит чаще, глубже. Когда они кружились особенно резко, её грудь на миг прижималась к его груди, и Алексей ясно ощутил, как её соски затвердели под тонкой тканью лифа, словно два маленьких твёрдых камушка. — Вы танцуете так, граф, — шепнула она ему прямо в ухо во время особенно близкого поворота, — словно хотите сорвать с меня это платье прямо здесь, на глазах у всего света. Её дыхание обожгло ему кожу. Алексей сжал её талию чуть сильнее, чем следовало. — А вы, княжна, дышите так, словно уже представляете, как я это сделаю, — ответил он тихо, но с такой хрипотцой, что она едва не споткнулась. Вальс закончился. Гости аплодировали. Но Полина не вернулась к подругам. Она позволила ему увести себя через высокие стеклянные двери на террасу, а оттуда — в заснеженный сад. Холодный декабрьский воздух обжёг щёки, снег хрустел под их ногами, а фонари горели тускло, оставляя тени. Сердце Алексея колотилось тяжело, как после скачки. Он прижал её спиной к стволу старого дуба, и мир сузился до её глаз, до её губ, до запаха её кожи — тёплого, с ноткой розового масла и чего-то сладко-мускусного, женского. — Нас могут увидеть, — прошептала она, но её руки уже легли ему на грудь, пальцы вцепились в лацканы фрака. — Пусть, — рыкнул он и наклонился. Поцелуй вышел жадным, почти грубым. Его губы впились в её, язык ворвался внутрь, и Полина застонала прямо ему в рот — низко, хрипло, совсем не по-княжески. Руки графа скользнули по тугому корсету, сжали тяжёлые груди через шёлк, большие пальцы прошлись по соскам, и она выгнулась ему навстречу, прижимаясь бёдрами. Под тяжёлыми юбками его ладонь уже поднималась вверх по шёлковому чулку, чувствуя гладкость, тепло обнажённой кожи выше подвязок. Пальцы нашли разрез в панталонах и нырнули глубже — она была уже совершенно мокрой, горячей, скользкой. Сок стекал по её бёдрам. — Боже мой… Алексей… — выдохнула Полина, когда он провёл двумя пальцами по набухшему, пульсирующему бугорку и вошёл в неё резко, глубоко. — Не притворяйся скромницей, — прорычал он ей в губы, кусая нижнюю. — Ты течёшь так, что можно утонуть. Хочешь меня прямо здесь? Она не ответила словами. Её рука смело легла ему на брюки, нащупала толстый, твёрдый ствол, который уже стоял колом, и сжала через ткань. Алексей зарычал, толкнувшись бёдрами в её ладонь. — Карета, — хрипло приказал он. — Сейчас. Они почти бежали по саду, держась за руки, как влюблённые подростки, хотя оба уже знали, что это будет не просто поцелуй. Лакей у ворот мгновенно вызвал его экипаж. Как только тяжёлая дверца закрылась и лошади тронулись, Алексей усадил Полину к себе на колени лицом к себе. Юбки задрались с громким шуршанием, корсет он расстегнул на три верхние крючка одним движением — и её груди вырвались на свободу: полные, тяжёлые, с тёмно-розовыми сосками, уже твёрдыми и мокрыми от его слюны в саду. Он впился в один сосок губами, посасывая жадно, почти грубо, пока она стонала и тёрлась своей мокрой щёлкой о его бёдра. Его пальцы снова нырнули в неё — три сразу, глубоко, резко, и Полина начала скакать на его руке, кусая собственный кулак, чтобы не закричать во весь голос. Карета покачивалась в такт, усиливая каждое движение. — Хочу тебя в рот… сейчас, — выдохнула она внезапно, сползая вниз по его ногам. Алексей не успел ответить. Она уже расстегнула его брюки дрожащими, но умелыми пальцами, вытащила толстый, венозный член — горячий, тяжёлый, с набухшей головкой, уже блестящей от смазки — и обхватила его губами. Горячий, влажный рот княжны обволок головку целиком, язык закружил по уздечке, а потом она заглотила глубже, до самого горла, и застонала вокруг него. Слюни сразу потекли по стволу, капая на яйца. Полина сосала жадно, глубоко, с чавканьем, глядя ему в глаза снизу вверх — дерзко, голодно. Алексей схватил её за рыжие волосы, удерживая, и начал трахать её рот в ритме кареты — медленно, но сильно, вбиваясь до самого горла. Она не сопротивлялась, только всхлипывала и глотала его глубже, её рука ласкала яйца, пальчик иногда касался его ануса, заставляя его дёргаться от острого удовольствия. — Глубже, сука… вот так… соси, как шлюха, которой ты и являешься под всеми этими кружевами, — рычал он, забыв всякие приличия. Полина только сильнее застонала вокруг члена, усиливая темп. Слюни стекали по её подбородку, капали на её обнажённые груди. Она сосала так умело, так похотливо, что Алексей почувствовал, как яйца подтягиваются. — Я сейчас кончу… — предупредил он хрипло. Но Полина не отстранилась. Она заглотила его ещё глубже, носом уткнувшись в его живот, и Алексей взорвался. Горячие, густые струи спермы хлынули ей прямо в горло. Она глотала жадно, не проронив ни капли, только тихо постанывала от собственного удовольствия, её бёдра дрожали, а пальцы впились ему в бёдра. Когда он наконец вынул член из её рта, на её полных губах блестела тонкая ниточка спермы. Полина облизнулась медленно, сладко и улыбнулась — победно, порочно. Карета остановилась у её дома. Она поправила корсет, пригладила растрёпанные волосы и, прежде чем выйти, наклонилась к его уху. Её дыхание было горячим, голос — низким и обещающим: — Завтра вечером, граф. У меня. И не смей быть нежным. Я хочу, чтобы ты взял меня так, как берут настоящие шлюхи… и чтобы я кричала так, чтобы слышали все лакеи. Дверца закрылась. Алексей откинулся на сиденье, тяжело дыша, с мокрым, полуопавшим членом, который уже снова начинал твердеть при одной мысли о завтрашнем вечере. Бал у князя Голицына только начинался. Но для них двоих ночь уже вступила в свои самые тёмные, самые сладкие и самые грязные права.