13. Колонна красных

Школьное утро выдалось знойным – но никто и не смотрел в окно. Когда взвизгнул звонок на первую перемену, коридоры школы имени Пушкина неестественно притихли, ‑ очень неестественно. Несколько подростков притаились на подоконниках. Одни как‑то судорожно листали тетрадки, старательно делая вид, что полностью погружены в учёбу, а другие, бросая короткие, испуганные взгляды по сторонам, доставали мобильные телефоны – но тут же инстинктивно прикрывали их телами, словно оберегая какую‑то запретную тайну. Мальчишки и девчонки бесцельно бродили по коридорам, и почему‑то, их глаза – широко раскрытые, настороженные, будто готовые в любой момент уловить опасность. И каждый из них инстинктивно сжимался, стараясь не выделяться, будто пытаясь стать меньше, как можно менее заметным. Никогда прежде в этих стенах не витал такой тихий, но очень ощутимый страх. Теперь он был здесь, осязаемый, как вязкая паутина, опутывающая каждого. Школьники словно разыгрывали жалкую пантомиму «нормальной» жизни: тихие разговоры, осторожные шаги, но всё это было лишь маской, за которой скрывалась приглушённая паника. Девчонки ходили и перешёптывались, но их речь стала предельно лаконичной, будто каждое слово могло стать роковой ошибкой. Мальчишки двигались механически, и в основном, их взгляды упирались в пол, а некоторые даже не осмеливались подняться взглядом выше нескольких сантиметров. Что же происходит? Тела школьников словно сжимаются под невидимым прессом, их плечи опущены, спины сгорблены, руки прижаты к телу; они будто надеются, что их просто не увидят. Но при этом их восприятие пространства обострилось: теперь они не просто видели его глазами – они ощущали кожей. Шёпот и осторожные движения всё ещё наполняли коридоры, и в этой кажущейся обыденности продолжала таиться угроза. А затем ‑ стало ещё тише. Где‑то за углом, казалось, зарождалась буря, ‑ и не природная. Она надвигалась медленно, и неотвратимо, как приговор. Тела некоторых школьников теперь сжались ещё сильнее, словно пытаясь провалиться сквозь пол. Мальчишки на подоконниках заёрзали, суетливо поправляя рюкзаки, будто пытаясь подготовиться к чему‑то неизбежному. И вот он – Скелет‑Георгий. Он появляется из‑за угла, и он намного выше и прямее, чем есть на самом деле. За ним, как верная свита, тянется колонна членов Дружины Иваныча – это подростки в алых галстуках, напоминающие не школьников, а солдат на параде. Они движутся с пугающей синхронностью, их шаги чёткие, уже механические. Их взгляды, прежде узнаваемые, теперь уже не узнаваемые; они холодные, пронизывающие, будто рентгеновские лучи, сканирующие каждого в коридоре. Казалось, даже пылинки на стенах осторожничают, предчувствуя неминуемый суд. Удивительно, как в одно мгновение атмосфера изменилась, и плечи мальчишек и девчонок дёрнулись вверх в искусственном порыве дисциплины, и тела застыли в неестественной, напряжённой позе ‑ «смирно». Они явно боятся встретиться взглядом с членами Дружины, с этими холодными, без‑эмоциональными лицами. А красные галстуки, ещё недели назад ‑ символ гордости, ‑  теперь кажутся знаком принадлежности к тайному ордену, обладающему властью карать и миловать. Колонна продвигается вперёд. Надо же, членов Дружины теперь на порядки больше, ‑ как же она успела обрасти. Их стало так много, что кажется, будто большая часть школы уже примкнула к Дружине Иваныча. Но лица … они будто выточены из камня. И они сканируют каждого, не упуская ни единой детали. И вдруг – нарушение порядка. Один из мальчуганов, беспечно прислонившись к стене, жевал жвачку, полностью погружённый в свой мини‑мир. Он был единственным, кто не заметил надвигающейся угрозы, поглощённый игрой в своём мобильнике. Но мгновение – и его глаза встретились с ледяным взглядом Скелета‑Георгия. Мальчик замер, и инстинктивный зевок застыл на губах, не успев вырваться наружу. Несколько секунд он смотрел на колонну, не понимая, что сделал не так. А колонна смотрела на него с молчаливым недоумением, ‑ десятки недоумённых, холодных лиц глядели на него, в абсолютной тишине. Они чего‑то ждут, они смотрят без единой эмоции, ‑ это вопросительные физиономии, ‑ десятки бесшумных вопросительных лиц. «Чего они хотят? Что я сделал?» – читалось в широко раскрытых глазах мальчика. Но ответ пришёл мгновенно – мальчик, почувствовал, что нужно срочно выпрямиться, и тут же тело само выпрямилось. И тогда, колонна красных двинулась дальше, не удостоив нарушителя дополнительного внимания. И пока Дружина отдалялась, во многих головах пронеслось ‑ «Фух… На этот раз прошли мимо… Эта паршивая улыбчивая черепаха в очках на галстуках не заметила меня…» И вскоре колонна окончательно исчезла, но при этом, всё ещё была тут. *** Тот день, казалось, навсегда въелся в память Миши. Он стоял в самом центре школьного двора; это была одинокая фигура, окружённая кольцом враждебного молчания. Солнце, будто соучастник происходящего, безжалостно палило сверху. Миша принадлежал к той поросли подростков, что с упоением повторяла взрослые фразы, как попугаи. Он любил отпускать язвительные комментарии о директоре – Семёне Козловском, о политиках, о всей стране. Эти слова он впитывал с детства из бесконечных домашних монологов матери, где политики превращались в «недочеловеков», а страна – в тонущий корабль. В школе он копировал эту манеру, ощущая себя взрослым, значимым, пока не осознал, насколько хрупка эта иллюзия власти над словами. В последнее время он пытался сдерживаться, но старая привычка дала о себе знать на последнем уроке. Всего лишь пара шуточных фраз другу, лёгкая насмешка над учителем, который позволил себе человеческую слабость – поделиться горем. Учитель рассказывал о смерти отца, глядя в окно, и его голос был полон боли, а долгие паузы казались исповедью. Но для Миши это стало поводом для шутки, он не видел за драматизмом подлинной трагедии. ‑ Смотрит в окно, как петух, хаха. – наклонившись к дружку, шептал Миша, еле сдерживая смех. И он не подозревал, что за его спиной сидела Полина – активный член «Дружины Иваныча». Она ловила каждое слово, фиксировала интонации, запоминая даже мимолётные эмоции. Да, Полина теперь была не просто одноклассницей, а скорее охотницей. И Миша стал её добычей. Теперь Миша стоял в кольце «красной армии» – подростков в галстуках с эмблемой черепахи. Впереди, как зловещий идол, возвышался Скелет‑Дмитрий – вождь этой армии. Его взгляд, острый, как лезвие, пронзал Мишу насквозь. Мальчик метался взглядом по окнам школы, искал спасения. Лица учителей мелькали за стёклами, скорее, как призраки – они наблюдали, но не вмешивались. – Рассуждаем о политике, товарищ? Смеёмся над учителем? – голос Скелета‑Дмитрия разрезал воздух, как нож. И мальчик стал лихорадочно оглядываться, будто искал предательский жучок, выдавший его мысли. А затем столкнулся с взглядом Полины. Её улыбка была похожа на оскал победителя; она ждала этого момента, как актриса ждёт аплодисментов. – Наша Полина не прошла мимо! – провозгласил Скелет‑Дмитрий с пафосом палача, объявляющего приговор. В глазах Полины вспыхнул огонь триумфа; через секунду она уже купалась в этом моменте славы. Скелет‑Дмитрий обернулся к своему отряду: – Товарищи, готовьте бумагу и ручку. Напишем родителям Полины благодарственное письмо! И несколько подростков в красных галстуках сорвались с места, как послушные псы, выполняющие команду хозяина. Скелет‑Дмитрий вновь повернулся к Мише, а взгляд Миши скользил по толпе, пока не остановился на Борисе Макарове, стоявшем в самом конце шеренги. Борис стоял, опустив голову, и его лицо выдавало внутренний протест; но всё же он не двигался. И возможно, сейчас, являясь частью этой красной толпы, он вспоминал тот самый день, когда Скелет‑Юлия, в школьном буфете, толковала ему о совести и трусости Понтий Пилата, о его страхе перед толпой, ‑ и чем больше Борис вспоминал об этом, тем больше хотел провалиться в землю, ощущая себя "Пилатом", который не находит в себе смелости отойти от красной колонны. А из окон школы за происходящим наблюдали уже десятки пар глаз. Некоторые подростки бледнели, другие нервно переглядывались, но никто не решался вмешаться; они представляли себя на месте Миши, и холодок пробегал по спине. Скелет‑Дмитрий всё ещё смотрел на Мишу, а затем прогремел его голос: – Позор! Металлический палец вождя медленно поднялся, указывая на Мишу. – Позор! – повторил он, и его голос зазвучал с новой силой, усиленный эхом двора. Как по команде, десятки рук взметнулись вверх. Теперь десятки пальцев указывали на дрожащего мальчика. Для Миши пальцев было бесконечное число. И грянул хор голосов: – Позор! Позор! Позор! Хор был ритмичный, синхронный, беспощадный. Миша дрожал ещё сильнее, как лист на ветру, и его колени подкосились. А потом, слеза скатилась по его щеке.