39. "Остров Невезения" и Спасение директора

Скелеты: Георгий, Татьяна, Дмитрий и Юлия ‑ последняя ни выпуская из костяных ручонок Черепахи‑Скелета – с победным, ликующим видом выплывали из пруда, как герои фантастической постановки: с комично мокрыми черепами, они выглядели одновременно нелепо и пугающе, когда с их металлических щёк и подбородков стекали капли воды, и будто они освежались ими. Подростки вокруг хохотали, указывая на них пальцами, а вот прохожие и посетители «Макдональдса» невольно ёжились – зрелище и впрямь было из ряда вон выходящим. Неподалёку проносилась Ксения Петрова на самокате, и вся счастливая, дальше некуда; она ловко примкнула к побегу из школы в самый последний момент, и её щёки всё ещё горели от волнения; она помнила, как перед тем, как присоединится к побегу, глубоко вдохнула, будто готовилась к прыжку с парашютом, и смело рванулась вслед за толпой, боясь отстать и потеряться в этом хаосе радости; и теперь она веселилась без удержу. А внутри «Макдональдса», сейчас, разыгралась своя драма: маленькая девочка, поглощённая уже четвёртым гамбургером, вдруг пронзительно взвизгнула: – Там Скелет из воды вышел! Её палец указывал на пруд, и вся семья, только что вошедшая в заведение, застыла в шоке. Они не знали, что эти самые скелеты, ещё до их прихода, уже почти обжили «Макдональдс», заставляя сбежавших вместе с ними школьников выуживать из карманов последние монеты на завтрак. И сейчас, пока семья за столиком в страхе и недоумении прижалась к спинкам стульчиков, молодая кассирша, не теряя профессиональной улыбки, бросилась на выручку: – Да не пугайтесь! Ребята сказали, что это роботы. Шутка просто! И кажется, это успокоило всё заведение, хоть никто и ничего толком не понял. А тем временем из пруда вынырнули Вова Савельев и Борис Макаров. Оба насквозь были мокрые, и такие сияющие и довольные, будто только что совершили кругосветное путешествие. Борис держался более сдержанно, а Вова же был воплощением неукротимой энергии, и казалось, заполнял собой всё пространство; Вова улыбался так, будто заявлял права на этот пруд и Макдональдс разом – «моё, навеки, по выходным!». Оба устроились на скамейке у Макдональдса, подставляя мокрые рубашки и майки тёплым лучам солнца, и откинулись назад, теперь отправляя улыбки синему, доброму небу, которое точно было сейчас на их стороне и улыбалось им. Потом, в прекрасном, замерзшем моменте, Вова чуть выровнялся, ещё больше оживился, своим весёлым лицом уставился на Бориса, и сказал: – Слышь, Борь, а я вчера с мамой всё‑таки посмотрел этот её фильм – «Бриллиантовая рука». Борис чуть удивлённо приподнял бровь, но улыбка уже пошла от такого сюрприза: – О, любишь советские фильмы? Вова игриво замахал рукой с какой‑то комичной серьёзностью: – Да н‑е‑е‑е‑т, я их вообще никогда не смотрел! Но мама‑то годами смотрит, обожает. Ну и я решил, в конце концов, посмотреть хотя бы этот… – Ну и как? И тут Вова, не собираясь скромничать в своём восторге, взорвался фразой, как петарда: – Слышь, просто бомба! Борис только молча смотрел на него. Тогда Вова энергично поддел друга, легонько толкнув в колено и сказав: – А этот Советский Союз ничего так, да? Не только же линейки с этими… И Вова замер на миг, и быстренько перед ним промелькнули кадры прошлого: Дружина‑Иваныч, Скелеты, бесконечные правила и наставления … Но он, не разрешив себя засосать в тёмные уголки, тут же тряхнул головой и прогнал воспоминания. А Борис всё молчал, видя перед собой совершенно другого Вову, ‑ открытого, искреннего, заражающего своей энергией. И сейчас, солнце било им в глаза с такой озорной настойчивостью, что Вова на мгновение зажмурился, а потом, будто бросая вызов самому небу, с наслаждением выкрикнул во весь голос: – Остров Невезения! Тут голос мощно пролетел поблизости, и остановил подростков, которые разом умолкли и уставились на Вову с Борисом. Вова повернул голову к Борису, и в его глазах заплясали такие же озорные искорки, как и в синем небе. Он открыл рот и, начав с едва слышного шёпота, пустился в песню: – Весь покрытый зеленью, абсолютно весь, остров невезения в океане есть… И пошли узнаваемые жесты; и жесты эти Вовы выглядели настолько точными, настолько кинематографичными, что казалось, перед всеми вдруг ожила сцена из любимого фильма. Он копировал Андрея Миронова из «Бриллиантовой руки», и копировал с такой самоотдачей, с такой искренней радостью, что и все, даже самые равнодушные и спешащие прохожие теперь невольно начали останавливаться, буквально завораживаясь этим представлением. «Неужели фильм запал ему настолько глубоко?» – мелькали мысли у случайных зрителей. Но магия не ограничивалась одним Вовой. Борис Макаров, поначалу просто слушатель, постепенно погружался в этот театральный вихрь. Его взгляд смягчился, стал чуть мечтательным, почти таким же, как у Юрия Никулина в тех самых кадрах. И теперь словно по невидимому мосту дуэт советских актёров перешагнул сквозь время и пространство, и воплотился здесь, в этом парке, в облике двух подростков. Они не просто подражали героям – они стали ими, захваченные единым порывом, единой энергией. Вова набирал обороты; песня звучала всё громче, наполняясь той самой жизнью и юмором: – Там живут несчастные люди – дикари, на лицо ужасные, добрые внутри! При этих словах руки Вовы театрально взметнулись в сторону Скелетов, и вдруг, вся сцена обрела дополнительный смысл. Совпадение стало поразительным: Скелеты с их эксцентричной внешностью действительно напоминали тех самых «дикарей» – пугающих на первый взгляд, но по‑своему обаятельных. И словно про них были эти слова – «на лицо ужасные, добрые внутри», ‑ это же и есть металлические Таня, Дима, Гоша и Юлия! Борис, осознавая эти смыслы, слушал друга с застывшим на лице восторгом. И теперь никто не сомневался: перед глазами уже десятков восхищённых зрителей, собравшихся вокруг кольцом, материализовался сам Андрей Миронов – живой, искрящийся, заражающий своим азартом, ‑ а рядом, Юрий Никулин – спокойный, ироничный, но не менее обаятельный. Теперь, будто по велению того через чур синего неба над их головами, их прошлая история – история «очкарика» и «главаря банды» – окончательно растаяла! – и остались только музыка, смех и мгновение, застывшее в воздухе. – Крокодил ни ловится, не растёт кокос… – голос Вовы уже гремел, словно оркестровая партитура, а энергия, исходившая от него, была почти осязаемой. И наступила кульминация, когда Вова вскочил с места и начал танцевать. Многие из собравшихся не выдержали такой кульминации и начали громко заливаться смехом, видя крупное и неуклюжее тело Вовы, но которое, сейчас, словно забыло о законах гравитации, двигаясь с удивительной лёгкостью и грацией, кружась и приплясывая. Всем вдруг показалось, что тело Вовы потеряло вес. Он не просто танцевал, ‑ он буквально парил, точь‑в‑точь, как Миронов на палубе. И теперь казалось, хохотало пол‑Москвы, вместе с подростками и Скелетами, ‑ но это был очень‑очень добрый хохот. И тут, Черепаха‑Скелет, в металлических ручонках Юлии, и вся тоже мокрая после пруда, вдруг начала подпрыгивать, словно в такт самому Вове. ‑ Аха‑ха. – воскликнула Ксюша Петрова, стоявшая как раз рядом. – смотри‑и‑ите, танцуе‑е‑ет. И масса изумлённых лиц повернулось к Скелету‑Юлии. И теперь раздался ещё более сильный всеобщий хохот. Черепаха быстренько размахивала своими конечностями в воздухе, будто имитируя танец; и Скелет‑Юлия пыталась поймать Черепаху‑Скелета, которая будто отталкивалась от её костяных ладоней, чтобы вытворить в воздухе нечто подобное, что делает этот лучезарный «Вова‑Миронов». *** Козловский уезжал обратно в школу, но то и дело моргал, пытаясь стряхнуть с век наваждение – Дуб у Лукоморья, причудливо переплетённый с золотистым силуэтом Макдональдса у пруда. Эти образы, словно кадры из сна, всё ещё продолжали липнуть к сетчатке, мешая разглядеть размытые контуры дороги; он чувствовал себя так, будто только что сошёл с безумного аттракциона, с самых крутых американских горок. Но не успел он прийти в себя, как реальность ударила его новой неожиданностью. Резкий скрежет тормозов, и прямо перед носом его машины возникает другая машина; и не просто машина, а какой‑то сосуд, наполненный агрессией до краёв. Из неё тут же выскакивают четверо чеченских юношей. Их позы, взгляды, даже молчание – всё кричало: «Мы готовы к конфликту. Мы этого хотим». Сначала Козловский прячется под рулём, ‑ но уже скоро, долг директора и привычка сглаживать острые углы берут вверх. Он выходит из машины, но не как воин, готовый к битве, а как миротворец, надеющийся на здравый смысл, хотя в глубине души понимает: здесь здравого смысла нет. – Ты водить умеешь, осёл? – взрывается один из парней, размахивая руками. И теперь, четверо небритых, с горящими глазами, надвигаются на Козловского. Они уже не разговаривают – они угрожают, а Козловский делает шаг вперёд, наивно полагая, что сможет их утихомирить; в его голосе – попытка сохранить спокойствие, хотя внутри всё сжимается от тревоги: – Ребята, я чуть вас не задел? – произносит он, выдавливая из себя улыбку. – Я щас тебя тут так задену! – рычит в ответ чеченец. И Козловский не успевает даже моргнуть, как его окружает вихрь чужих, грубых рук. И около восьми лап тут же хватают его и куда‑то тянут. В тот же момент слышится резкий голос: – Вы чё творите?! Это молодой юноша, прохожий, не побоявшийся вмешаться, и он, сразу же, даже не раздумывая, смело бросается на агрессивную четвёрку. Но один из агрессоров взмахивает ногой: удар – и смелый защитник летит кувырком. В этот момент, Козловский, еле заметивший отлетевшего юношу краем глаза, буквально взорвался криком, и его лысина и лицо залились – его же фирменным ‑ багровым пламенем; но сопротивляться было сложно, ‑ слишком грубые руки вцепились в него, пытаясь куда‑то затащить. Одна ладонь жёстко стиснула его голову, вдавливая её, будто пытаясь вмять в плечи. В этот миг Козловский ощутил себя загнанным преступником, словно полиция догнала его в тёмном переулке и теперь старается прижать к земле. Но директор до последнего не сдавался – он извивался, брыкался, молотил руками, хотя понимал: всё бесполезно, ‑ его уже тащили, как безвольную куклу. Что они задумали? Чеченцы явно намеревались затолкать его в машину, подальше от людских глаз, и видимо, чтобы там расправится с ним … Козловский издавал уже звуки, которые были нечто средним между криком и звериным рыком. И только в самый последний момент руки нападавших вдруг задрожали. Их хватка вдруг ослабла, словно руки были поражены невидимым током, ‑ а затем и вовсе отлетели от Козловского. И последовала лавина брани. ‑ Валим отсюда! – крикнул чеченец. Козловский судорожно выпрямил спину; глаза метались, пытаясь осознать происходящее. И вдруг он увидел живую бурю, но перед глазами стоял лёгкий туман от перенапряжения, и сразу он чётко это бурю не разглядел. У Козловского перехватило дыхание, ведь буря неслась, как казалось, прямо на него. А затем Семён потёр глаза и чётко разглядел эту бурю: это была его школа, его дети! Впереди мчались Скелеты – Татьяна, Георгий, Дмитрий и Юлия. Это была спасительная буря. И Скелеты, вместе с отрядом подростков сзади себя, неслись с громким боевым кличем: – А ну, идите сюда! И агрессивная чеченская группа, ещё секунду назад казавшаяся неукротимой, вдруг съёжилась. Теперь это были струсившие котята, которые сейчас лишь хотели спастись, и сразу же поджали свои хвосты, только увидев Скелетов, приготовивших металлические кулачки. Четверо парней молниеносно бросились к своей машине. Но всё же Скелет Дмитрий, опережая по скорости остальных Скелетов, настиг их. Последовало несколько метких металлических пинков, и один из чеченцев взревел на всю улицу, как младенец. А Скелет Юлия уже была рядом с Козловским. Её движения были нежными: – Тише, тише… Всё хорошо. Она бережно положила Черепаху‑Скелета на капот машины директора, а затем, обеими руками поддержала его, помогая с равновесием. – Мы как раз бежали обратно в школу, – говорила Скелет‑Юлия, – и увидели этих уродов, и вас издалека… Козловский лишь бессвязно бормотал, всё ещё пытаясь отдышаться, а в голове пульсировала одна‑единственная мысль: «Что было бы, если бы не Скелеты?» *** Семён Козловский возвращался в школу, топая к зданию школы имени Пушкина при помощи Скелета‑Юлии, оперевшись на неё и положив руку на её металлические плечики, и с таким видом, будто оставшийся в живых после исторической битвы, ‑ будто сейчас происходит эпический возврат полководца с поля боя. И израненный, но не сломленный Козловский, шёл в окружении школьников, которые выглядели сейчас верными солдатиками, и которые готовы были заслонить его собой. С таким видом он вошёл в школу, и сразу же его принялась атаковать теперь уже учительская толпа; они в панике подбежали, как только заметили его у входа, окружённым десятками школьников и четвёркой Скелетов, и не понимая, почему он с таким с отважным видом пробирается в школу. Те подростки, что шли совсем рядом, тревожно следили за шагами директора, и так и не могли определиться – «подержать может за спину, или нет?». – Господи, Семён Аркадьевич, что случилось? – бросила одна из учительниц и разинула рот. И остальные учителя, столпившиеся за её спиной, также разинули рты. Но Козловский не поднимал головы, а только держал поднятой руку, как бы демонстрируя, что цел, и говорил: ‑ – Так‑так, спокойно. ‑ Мы звонили в Министерство … ‑ заявил другой учитель. И от этой новости Козловский словно получил удар в лицо. – Зачееем? – вырвалось у него сквозь стиснутые зубы. – Как это зачем? – явно опешила от такой реакции учительница. Но Козловский сейчас был не в силах ничего объяснять, и поэтому, не глядя на группу ожидающих ответов учителей, молча двинулся дальше. А когда он дошагал до двери кабинета, то лишь тихо поблагодарил Скелета‑Юлию, коснувшись её металлического плеча, и так, будто поласкав. А за одно и он лёгким жестом прошёлся своим пухловатым пальцем по панцирю Черепахи‑Скелета, будто шутливо благодаря и её. И с тихим щелчком дверь закрылась за ним. В кабинете его ждал Александр Сергеевич на портрете. Семён не дошёл до своего стола, а остался стоять у двери, когда первым делом столкнулся с Пушкиным будто с глазу на глаз. И Козловский почувствовал всем телом ‑ поэт сегодня ответил ему самой жизнью.