Часть 1

      Если бы пару лет назад Фрэнку сказали, что его попрут из неотложки из-за зависимости от бензодиазепинов, он бы посмеялся, но предостерёгся. Сам знает, что от косяка, выкуренного с другом в его гараже, до настоящей болезни один шаг. Но если бы ему сказали, что он разведется, заведет интрижку с коллегой по работе и будет невероятно счастлив этому – вот тут бы он хорошенько приложил говорящего лопатой. И все же.       Впервые он скользит по ней взглядом, когда Робби очень приторно представляет ее другим новеньким. Ему нужно сосредоточиться на чем-то в экране компьютера – но все, что он может сделать, это бессовестно пялиться на нового ординатора, пытаясь разглядеть ее лицо.       И хотя Фрэнк уверен, что полностью себя контролирует, в его воспоминаниях очертания ее лица все еще размыты. От нее пахнет сладким чаем и лавандой, и рядом с ней ему как-то по-особенному хорошо, даже на холодном полу ординаторской. Он жмется к стене, чтобы спина не так сильно ныла, но от ее теплого шоколадного взгляда становится совсем дурно, будто в дозировке он все-таки ошибся и вот-вот его размажет по этому же кафелю.       У Эбби тоска читается в каждой морщинке. Следующим утром он собирает сумку, смывает в унитаз заначку из аптечки и делает себе отвратительно горький кофе в термос.       — Как же ты умудрился все похерить? — спрашивает она.       Фрэнк задает себе этот вопрос каждый день последние несколько лет. Он целует сына в его пухлую щеку и совершенно не знает, что ответить на вопрос дочки: «Когда ты вернешься, папочка?»       — Папочка очень болен, — отвечает за него Эбби и дарит ему полный презрения взгляд.       Эбби — дочь своих родителей. Она ненавидит торчков и ненавидит бедность, в которую ее втянул студенческий роман. Эбби Роудс — самая красивая девушка в университете, и он проебал ее. Кажется, его снова тошнит, и он снова пытается не разрыдаться в доме, который подарили им ее родители. И каждая мелочь в этом доме пропитана их язвительными комментариями. Ему пришлось купить машину в кредит — и даже этого он не смог сделать.       Она наливает себе бокал вина —время восемь утра — и садится на кухонный стул, пока дети в гостиной смотрят мультики выходного дня. Пенни нужно везти на танцы, а Таннера на рисование — а она сидит здесь и смотрит на своего придурковатого мужа и ждет каких-то извинений. Все, что он мог сказать, он уже сказал и все извинения вылил на нее холодной водой ранним утром, вернувшись с работы.       — Сегодня было хуже обычного.       Эбби только фыркает.       — Твой каждый день все хуже и хуже.       Последние годы она пила одно и то же вино и смотрела на него одним и тем же взглядом, словно периодически задавалась вопросом: «зачем я согласилась на это?»       Ее красивые черные волосы безжизненно повисли на руках, когда она зарылась пальцами и с нажимом впилась в свой же скальп, массажируя виски.       — Скажешь что-то?       Фрэнку бы не помешало немного поддержки. Эбби подняла на него свои ярко-зеленые глаза, от раннего пробуждения красные в уголках, все с тем же тихим разочарованием, и попросила его уйти. Фрэнк — сын своих родителей, он тоже не смог сохранить брак.       С Эбби не заладилось с самого начала. Если бы не беременность, если бы не его медицинская школа и ее амбиции, может судьба развела бы их намного раньше. В палате было совсем тихо, он слышал только гул, доносящийся откуда-то с балкона. Боже, как же ему хотелось покурить. Эбби считала его очень сексуальным с сигареткой в руках. Эбби не раз говорила ему, что запала на его очаровательные руки и венку, выступающую на лбу. Он помнит ее на студенческой вечеринке и помнит, как они без задней мысли заперлись в одной из комнат, переспали, было так хорошо, что Фрэнку показалось, будто он сорвал джек-пот. Хорошо больше не было – появился быт, долги, бесконечная обида друг на друга, которую убить не могли даже сеансы у психотерапевта. Оказалось, Эбби претенциозная, наглая и гордая, а он одержимый медициной, собственным превосходством и «Властелином колец» дурачок с дырявым карманом.       И все же кое-что ценное этот брак ему подарил. Двух детей. Он смотрел на них и мысленно, как в детстве, как научила мама, благодарил Бога. Ему не повезло во всем, что с ним случилось – но эти маленькие ангелочки, словно были посланы ему как награда за все мучения.       Ангела он разглядел и в Мэл Кинг. Почему-то в темноте этой палаты он подумал о ней, о ее карамельного цвета глазах, о косичке, струящейся по ее позвоночнику. И почему ему настолько не везет в жизни? //       Первое, что она замечает в нем, это его абсолютной красоты синие глаза. Мэл трудно держать зрительный контакт, она старается смотреть куда-угодно, но не в глаза, лучше впериться взглядом куда-то в область бровей или смотреть совсем мимо – но глаза доктора Лэнгдона, остановившиеся на ней, вызывают самые разные чувства.       Отчего-то он липнет к ней, задает вопросы, слушает – пытается быть ей другом. Мэл гонит от себя мысли, что если бы сестра его увидела, то предложила бы его как самую подходящую кандидатуру для поцелуев. Если бы не отполированное колечко на безымянном пальце, Мэл бы и сама задумалась над этим, стыдливо прогоняя эти мысли от себя естественно. И все же она замечает, что он весь взвинченный, от чего все время потный, а еще он очень приветливый и милый, и конечно он оказывается наркоманом.       Слухи доходят до нее волнами, она собирает обрывки информации в полноценную картинку и удивляется тому, как быстро они все отвернулись от доктора Лэнгдона. Казалось, не она тут знает его пятнадцать часов. За это время она поняла, что он хороший человек с чертовски непростой судьбой.       Мэл с самого детства была для Бекки больше родителем, чем сестрой, словно родившись старшей в этой семье обрекла саму себя на вечную самостоятельность и опеку над каждым оскорбленным и униженным существом на этой планете. Когда родители погибли, она не стала официальным опекуном Бекки, но относилась к ней ровно так, как относилась к каждому подобранному бездомному котёнку со сломанными лапками и истощением. Бекка всегда парировала тем, что уже взрослая — и действительно она была более самостоятельна, чем Мэл. Мэл не знала, что ей делать без сестры.       И вот ее страшный кошмар обрушился на нее реальностью — ее маленькая птичка улетела из гнезда и рвалась из него как можно дальше. У Мэл не было друзей, у нее не было семьи, у нее не было даже цели в жизни — а потому что она расфокусированно смотрела в стену в ожидании чего-то.       Хорошо, что доктор Лэнгдон был рядом — у него неплохо получалось вставлять вывихнутые набекрень мозги в нужное положение. Он был очаровательным с ее сестрой, ведь он был не только хорошим доктором, но и хорошим отцом — Мэл отчего-то не сомневалась в этом, разглядывая ранее браслетик на его запястье. Ей нравился его мягкий голос, волосы, примятые кепкой и самые ласковые глаза на свете. Он успокаивал ее одним лишь присутствием. Ну и угораздило же ее. //       В собственном доме ему вдруг не нашлось места. Бумаги о разводе Эбби приготовила быстрее, чем любую еду за все время их брака. Фрэнку даже показалось, что о разводе она думала сразу после свадьбы, она была во всеоружии, и даже пыталась отсудить у него детей. Куча проверок, анализов и постоянные визиты на встречи анонимных наркоманов убедили судью в его намерении остаться «чистым».       Удерживать внимание и концентрироваться на чем-то было с каждым днем все труднее, а работа не становилась легче. В ординаторской было прохладно, он чувствовал, как футболка липнет к телу под врачебной униформой. Эта смена (и предыдущая, и та, и потом другая) была сплошным унижением. Теперь с презрением на него смотрела не только жена. Что-то он явно в этой жизни сделал не так, раз его все так ненавидели.       Но была Мэл. Он извинился перед ней – он грезил о том, что скажет ей с самого первого дня в реабилитации. Он грезил о ней. Она была красивой в своей естественной непосредственности – все, что она делала было красиво. Фрэнк даже придумывал странные сценарии, в которых он встретил на той студенческой вечеринке не Эбби, а Мэл — в этих фантазиях он бегал по лесам, представляя себя эльфом лихолесья, а она радостно неслась за ним. Книжка Толкина спасала его в самые трудные моменты жизни, возможно, это был его особенный способ словить кайф. Лучше бы он снаркоманился еще в университете и никогда не встречал Мэл. Она дарила ему ложное чувство надежды — не все так плохо.       Они стали много времени проводить вместе. Иррационально Фрэнк тянулся к ней, ему хотелось прикоснуться к ней, поговорить с ней, оказалось, она любит средневековье, не меньше, чем он. Они вместе ходили на очень странные косплей-фестивали по «Властелину колец», и он чувствовал себя в одной из тех своих фантазий.       Хотел ли он поцеловать ее? Очень. Но порой ему хватало простого прикосновения. Ему было так страшно, что периодически он не мог уснуть, ворочался, тянулся к заначке за плиткой на чердаке, а потом долго и отвратительно, до тошноты, курил во дворе дома. Переезжать ему было некуда, и, хотя Эбби была стервой, гнать его она не собиралась. А потому он на птичьих правах продолжил жить со своими детьми и бывшей женой, которая на глазах расцветала и, не стесняясь Фрэнка, ходила на свидания.       Он совсем не злился. Хотел бы и он так просто отдаться на растерзание новой влюбленности. Но все, к чему он прикасался, превращалось в пепел.       — Серьезно, Фрэнк?       Кэсси осуждающе посмотрела на пачку сигарет в его руках. С тех пор, как она стала его спонсором, стало труднее глушить чувство абсолютной пустоты в груди никотином.       — Когда ты трезв, ты трезв.       — Да-да, святая Маккей, я помню, — нервно выпалил он и убрал сигареты в задний карман джинсов.       Они сидели во дворе ее дома на раскладных шезлонгах, несмотря на разгорающийся желтыми листьями октябрь, и жарили сосиски на гриле, пока дети, странно затаившись, играли в настолки в самодельном шалаше.       — Ты нашел жилье?       — Более вгоняющего меня в нежелание жить вопроса сложно придумать, — Фрэнк натянуто улыбнулся и откинулся назад.       — Брось, — Кэсси перевернула сосиски и закинула их в большую тарелку. — Ты больше не можешь оставаться в этом доме, ты же знаешь. Ты разведен, Лэнгдон. Пойди потрахайся с кем-нибудь, не знаю, сними квартиру, начни что-то делать, иначе…       — Да-да, то самое страшное иначе.       Об этом «иначе» говорили всегда и везде. Оказывается, страшнее всего не обдолбаться и умереть от передозировки в собственном подвале, а откатиться от этого состояния к чувству абсолютного безразличия к своей жизни. На встречах Фрэнк узнал, что это самое трудное в борьбе с зависимостью — ты больше не видишь смысла ни в чем, выдрав эту занозу из пальца. И все, что ты можешь сделать — это привести жизнь в порядок, так чтобы тебе захотелось просыпаться по утрам.       Проблема была не в том, что Фрэнку не хотелось просыпаться по утрам. Ему хотелось и хотелось не только этого, ему хотелось наконец поцеловать очаровательную коллегу. И чувство это было сродни желанию принять дозу для «снятия тревожности и боли». Жаль, нельзя пойти к доктору и попросить выписать ему какой-нибудь рецепт от этой болячки.       Стало совсем тяжело после того, как он увидел ее с распущенными волосами. Мэл подошла к Дане и попросила у нее резинку или крабик, потому что ее резинку пришлось отдать маленькой пациентке, а запасной под рукой не оказалось.       — Бедная девочка может подать на тебя в суд за домогательства, если ты будешь на нее так смотреть, дорогой, — сказала ему Дана, когда Мэл отлучилась в уборную, чтобы снова заплести свою идеальную косичку.       Наверное, об этом думали все, кто заставал его смотрящим на нее. Он думал о ней днем, вечером, когда искал квартиру, когда пил кофе и даже, когда они сидели вместе в кафе, он все еще думал о ней.       А потом он не спас мальчишку лет пяти, упавшего с крыши дома, и мыслей не осталось совсем. Они с братиком играли в прятки, нет идеальнее места, чем крыша, ведь так. У него у самого сын, он знает, какими шаловливыми и шустрыми они могут быть. Он сидел на потертом диване их ординаторской и крутил свой браслетик, пока Таннер что-то рассказывал ему о своих рисунках по телефону. В этот момент он любил каждое слово, сказанное его сыном. Но перед глазами так и ползла прямая зеленая линия сердцебиения пациента. Фрэнк и не заметил, сколько прошло времени с тех пор, как он тут сидел. Кажется, уже потемнело, кажется, телефон давно разрядился.       — Я заходила несколько раз, — вдруг появился ее голос из ниоткуда.       Интересно, давно ли она туда сидит.       Мэл улыбнулась уголком губ и потянулась к его руке — ну почему она никогда, совершенно никогда, не касается его, всегда останавливается на полпути. Он бы озадачился, но в голове было так пусто, будто его мозг превратился в нугу. Слова выходили из его рта так тяжело и медленно, что можно было подумать, что он снова на таблетках. Но каждодневные анализы сообщали об обратном.       — Хочешь, я отвезу тебя домой? — рука Мэл все еще покоилась рядом с его бедром.       — Нет, — резко ответил он, — только не домой.       Он представил, как Эбби закатит глаза. Она ненавидела, когда он был в таком состоянии. Она ненавидела его работу, и каждый раз, когда он тащил хоть что-то медицинское домой, она обрывала его на полуслове, ссылаясь на мигрень.       — Эм, может быть, ты бы хотел пойти в парк?       Фрэнк потер глаза.       — Да, да, я схожу. Не переживай, ты иди, я не хочу тебя обременять. Только не тебя.       Будь он чуть внимательнее, он бы заметил, как покраснели ее щеки. Но сейчас он тонул. И даже не обратил внимания на протянутую ему руку помощи.       — Сегодня, эм, день крылышек гриль, — неуверенно сказала она.       — Что?       — Сегодня четверг. А значит, сегодня я ем крылышки гриль и смотрю «Бруклин-99».       Фрэнк удивленно вскинул брови.       — Обычно мы делаем это с Беккой. Но, — она словно подавилась своими словами. Фрэнк знал, что Бекка больше не живет с ней, она переехала к своему бойфренду пару недель назад, из-за чего Мэл была подавлена пять часов и пятьдесят минут, а потом это сменилось обыкновенным двухчасовым равнодушием и изолированностью от всего окружающего.       — Не хотел бы ты… ну, знаешь, крылышки гриль?       Будь сегодня другой день, он возможно бы умер от счастья. Но сейчас он просто соглашается и так же просто садится в ее машину, молча входит в ее квартиру, пока она неловко собирает разбросанные вещи и грязную посуду. У нее уютно. Мягкий синий диван, на котором, куда комфортнее, чем на его собственном, с небольшим деревянным столиком, расположившимся посреди комнаты. Кухонный гарнитур в цвет столика и бело-серый остров, книжный шкаф, светильник со странными мембранами, опускающимися и поднимающимися со дна. Монстера, открытки и коллажи из их с сестрой фотографий на стене. Недочитанный «Волхв» Фаулза, разноцветные ручки и ваза с сухоцветами на письменном столе. Плакат с Леголасом и эльфийские уши на подоконнике. На мгновение в голове Фрэнка пронеслась абсолютно абсурдная мысль — он влюблен в каждую деталь этой квартиры — и он тут же отогнал ее от себя. Был ли он хоть когда-то влюблен, если это влюбленность? А как же Эбби? А как же их дети? А как же тот мальчик, который умер сегодня на его операционном столе? Лучше бы умер он.       Мэл появилась перед ним именно в тот момент, когда по его щекам беззвучно текли слезы. Она коснулась его щеки и тут же одернула руку.       — Я не хочу жить, — как-то буднично ответил он, он может поклясться, что услышал, как дрогнуло ее сердце.       Её рука, занесенная между ними, все же двинулась к нему, и вторая тоже. Она обхватила его лицо обеими руками и вытерла его слезы большими пальцами. Фрэнк обхватил ее руки своими и медленно поцеловал в правое запястье, он ожидал, что она дрогнет, но она лишь медленно отвела руки.       — Знаешь, только ты делаешь выбор. И сейчас твой выбор — это взять это полотенце, — она протянула ему махровое зеленое полотенце, — и пойти в душ.       Он улыбнулся. И это странное желание – видимо, интерес, — затрепетало в нем. Он не чувствовал этого очень долго — что кому-то не плевать на то, что с ним будет. //       Мэл накрывала на стол в гостиной, боясь лишний раз пошевелиться, издать какой-либо звук, вслушиваясь в звуки воды, доносящиеся из ванной. На столе красовался довольно странный набор посуды. По две тарелки, кружка, стакан и бокал, несколько вилок, ложки. Мэл не знала, что он будет пить. Если воду, то из стакана, если чай или кофе, то из кружки, а если газировку, то из бокала. Если он будет салат, то нужна глубокая тарелка и узорчатая вилка, а если он будет только крылышки и картошку, то нужна плоская тарелка с синими узорами. Расставив все по местам, Мэл знала, что ничего плохого не случится, пока никто не пьет воду из кружки и не ест салат из плоской тарелки.       Она опять принесла домой побитого котенка. Только вот котенком был взрослый мужчина, только что плачущий здесь, как маленький ребенок. Мэл натянула рукава домашней кофты пониже и разглядывала тарелки с крылышками, салат и мерцание экрана планшета, на котором любимые ей персонажи уже застыли в знакомых позах.       — Мэл?       И только сейчас она поняла, что уже давно не слышит звук воды. Она примчалась к нему так быстро, как могла. Он сидел на краю ванны, спиной к ней, уперевшись руками в основание. Нагота ее никак не смущала: у Фрэнка были широкие плечи, подтянутое тело и все такие же красивые руки, от локтей и до самых кончиков пальцев. Он повернул голову боком, и Мэл разглядела линию его челюсти, отчего в горле несомненно пересохло.       — Кажется, я не в состоянии помыть себе голову, — безмятежно сказал он.       — Эм, да, конечно…       Она закатала рукава, включила воду и поблагодарила господа Бога, что он все же замотал нижнюю часть туловища полотенцем. На работе приходилось видеть и не такое, но почему-то видеть тело доктора Лэнгдона было непривычно приятно. У него были мягкие волосы отличной длины, ровно такой, какая нужна была именно ему. Она смыла пену с его волос, когда он слегка наклонился вперед с закрытыми глазами и вышла из ванной, чтобы дать ему время. Только в коридоре она поняла, что совершенно не дышала.       Фрэнк пил воду из стакана, съел немного курицы и уснул под возгласы и смешки из сериала. Мэл накрыла его темно-синим пледом, под которым обычно дремала сама. Выключила все освещение и отправилась в свою комнату. Она была уверена, что не уснет сегодня. Но едва ее мокрые от воды волосы коснулись подушки, она тут же провалилась в самый безмятежный сон, который когда-либо с ней случался.       Утром она проснулась не по будильнику, до которого оставалось каких-то две минуты, а от странного грохота. И хотя она немного переживала за доктора Лэнгдона, раньше будильника встать с кровати она не могла. Только убедившись, что будильник исполнил свою миссию, она отправилась на кухню.       На кухне пахло потрясающе. На тумбе возле плиты царил полный хаос, однако на острове она увидела панкейки с нарисованной джемом улыбкой в плоской тарелке с красными узорами (откуда он узнал?) и яичницу в плоской белой тарелке без узоров. Чай уже ждал ее в широкой кружке с ручкой, а рядом сок в стакане с ребристыми стенками. Мэл не могла сдержать улыбку, а потому забралась на стул прямо в спальных шортах и топе, не обращая внимания на бесцеремонные разглядывания со стороны доктора Лэнгдона — он в принципе периодически залипал в самые неожиданные моменты.       — Доброе утро! — наконец выпалил он и самодовольно уткнулся руками в края острова.       — Доктор Лэнгдон, не стоило…       — Мэл, прошу. Меньшее, что ты можешь для меня сделать это называть меня Фрэнком и угоститься этим скромным завтраком.       Она криво улыбнулась, но ее щеки все же покрылись румянцем.       — Насчет вчерашнего, — начал он.       — У нас у всех бывают черные и белые полосы, — процитировала она одного из своих преподавателей. — Но бывают и серые, а еще бывают оранжевые и желтые, и даже синие. И только мы решаем по какой полосе двигаться.       На лице Фрэнка застыло нечитаемое выражение лица, словно он хотел рассмеяться или расплакаться или был настолько благодарен ей, что вот-вот накинется на нее и крепко-крепко обнимет. Вместо того, чтобы ждать его дальнейших действий, она просто пододвинула к себе тарелку и стала есть. Он расположился напротив.       Так спокойно ей не было уже давно – кажется, никогда. И хотя Фрэнк не был котенком и даже щенком, почему-то она чувствовала, что может поставить галочку в еще одной спасенной жизни. //       Когда он впервые поцеловал ее, ему — лишь на мгновение — показалось, что он сойдет с ума. Мэл была такой крошечной в его руках, что он боялся ранить ее или обидеть. А потому он был очень нежен с ней. Было приятно исследовать ее тело и было приятно, что она позволяет это делать.       Незаметно для самих себя они стали неразлучны. Его дети обожали Мэл, носились с ней по лужайке во дворе Кэсси, как сумасшедшие, на что Кэсси только довольно хихикала.       — Она слишком хороша для тебя, Лэнгдон.       И он был согласен со всем. Он знал, что не заслужил ее, что, возможно, даже не заслужил второго шанса, но Бог снова был милостив и спас его. Кэсси была права: и кирпичик за кирпичиком он строил ту жизнь, которую хотелось бы прожить, ради своих детей и в первую очереди ради себя. Впервые в жизни он подумал, что хотел бы спасти себя, окажись он собственным пациентом. Просыпаться по утрам стоило хотя бы ради нее.              Рядом с ней он чувствовал себя нормальным. Будто та самая недостающая деталь, наконец, встала на свое место. С ней даже секс заиграл новыми красками — а занимался ли он им хоть когда-то? Кажется, что все что было «до» — сплошная имитация.       Он оттянул ее волосы назад и поцеловал в шею. Фрэнк уложил ее на кровать, аккуратно стягивая с нее домашний топ с тонкими бретельками. Спускаясь ниже, он прошелся языком по ее ключице, обхватил губами темно-коричневый сосок и восхитился тому, насколько она прекрасна даже в тусклом свете прикроватного светильника.       — Я люблю тебя, ты знаешь? — спросил он, оторвавшись от ее губ.       Она немного помедлила, рассматривая его лицо, будто пыталась найти подвох, и не находя отвечала:       — И я люблю тебя.       И Лэнгдон самодовольно улыбался, что ей ужасно нравилось. //       Все парни Мэл были хорошими, милыми и довольно обходительными. Она оценивала их по степени заинтересованности, по характеру и даже по длине волос или щетине.       Фрэнка Лэнгдона было тяжело забить в какие-то рамки. Периодически он напоминал ей существо из книжек Толкина, еще чаще он напоминал ей рыцарей из баллад, но больше всего он напоминал ей прекрасное ветвистое дерево, раскинувшее свои листья во все стороны – настолько он был полон жизни и счастья, что периодически ей не верилось в это.       Он был хорош собой, что сложно было отрицать. Она любила вжиматься в его стройное атлетичное тело, бродить ладонями по сильным рукам и растворяться в его теплых губах.       И все же ей нужно было – ради спасения человечества и немного ради спасения самой себя – хоть как-то ранжировать Фрэнка Лэнгдона. Но, когда он в очередной раз вытворял какие-то удивительные вещи своим языком, человечество оказывалось обречено на погибель.       С ним было весело. С ним было увлекательно. Она любила его, его умение на любую ее фразу подобрать хотя бы три интересных факта, она любила его самоуверенность, и не пресекала это – ее не мог не привлекать его профессионализм и стремление быть лучшим во всем. Он был очень любознательным, любил фэнтези и обожал музеи с костюмированными представлениями.       Он души не чаял в своих детях, а потому их нежная детская привязанность к ней согревала ее сердце. Мэл знала, как для него это важно – и как это важно для нее самой, ведь у нее не могло быть детей. И эта чудесная семья, которая у нее теперь была, – и даже бойфренд Бекки удивительным образом вписался в это хитросплетение судеб – казалась ей приятным сном.       Сном, от которого не хотелось просыпаться. У нее наконец было всё, чего она так хотела.