Была не была

Столовая во время ужина напоминала раскаленный, гудящий улей. Гул сотен голосов, перекрываемый звоном алюминиевых вилок о фаянс и грохотом отодвигаемых стульев, сливался в единый, вязкий шум. Запах горячих макарон, говяжьих котлет и сырого пара от посудомоечных машин забивал ноздри, мешая дышать. Я сидел, механически ковыряя вилкой в тарелке, и чувствовал, как каждый звук, каждый шорох бьет по моим оголенным от недосыпа нервам. В голове, словно заезженная пленка, прокручивался мой ночной план. И с каждым новым витком он казался мне всё более и более идиотским. «Прыжок из окна… Камеры… Тени… — я мысленно пересчитывал пункты своего "маршрута ниндзя" и едва сдерживал кривую усмешку. — Леднёв, ты же не в кино. Ты в лагере, где вожатые знают каждую тропинку, а Василич видит сквозь стены. План провальный. Абсолютно. Ты застрянешь в кустах сирени, порвешь футболку, или, что вероятнее, просто свалишься на глазах у патруля вожатых. Это же бред. Спортивная карьера, репутация, место в сборной — и всё это ради того, чтобы пробраться в пыльное здание ради девушки, которая, возможно, даже не придет?» Я поднял глаза и тут же наткнулся на Ксюшу. Она сидела за своим столом, чуть в стороне от общей массы девчонок. На ней был простой черный топ на тонких лямках, волосы были собраны в аккуратный хвост. В полумраке столовой (где-то перегорели лампочки на лампах) её кожа казалась золотистой, почти светящейся. Она не ела. Просто сидела, обхватив стакан пальцами, и смотрела прямо на меня. Наши взгляды сталкивались каждые несколько секунд, как удары в затяжном спарринге. В её янтарных глазах не было сомнений — там горел тот самый ровный, хищный огонь, который не давал мне уснуть. «Правда ли это любовь? Или я просто схожу с ума? — вопрос ввинчивался в сознание в который раз. Это раздражало, бесило, но он все еще не оставлял меня в покое. — Разве любовь может начинаться с такого панического страха облажаться? Разве она должна заставлять тебя строить планы побегов, как будто ты преступник? Это неправильно. Мы бойцы, мы должны думать о технике удара, а не о том, как бесшумно пересечь аллею каштанов». — Я сейчас... — внезапный голос Гриши вырвал меня из своих мыслей. Он вскочил, нервно дергая краем своей футболки со Спайком из Brawl Stars. Его лицо, украшенное свежим пластырем, выражало смесь крайнего отчаяния и безумной решимости. — Надо... это... витаминов раздобыть. Для восстановления организма. Он почти бегом направился к кухонному блоку. Я проводил его взглядом: наш «стратег» явно решил штурмовать цитадель тети Любы ради пары яблок для Сони. Это выглядело нелепо и героически одновременно. Интересно, если завтра яблок не дадут на завтрак, как Гриша будет выкручиваться? Макс же, сидевший напротив, вообще перестал притворяться, что ест. Он замер, уставившись в сторону стола, где сидел весь «цветник» женского корпуса. Там было человек пятнадцать девчонок его возраста, и понять, на кого конкретно смотрит этот огромный, притихший парень, было решительно невозможно. Он просто сверлил ту сторону зала взглядом, в котором читалось такое напряжение, будто он ждал сигнала к атаке. А Ксюша... она продолжала смотреть на меня. В какой-то момент она медленно, нарочито медленно поднесла стакан к губам, сделала глоток, не разрывая нашего контакта, и я почувствовал, как по позвоночнику пробежал холод. «План — дерьмо. Я провалюсь. Меня поймают на первом же метре, — упрямо твердил мой внутренний голос. — Но я всё равно пойду. Потому что этот взгляд стоит любого исключения из лагеря». В этот момент со стороны кухни раздался громкий голос тети Любы, и я увидел, как Гриша выходит из кухни с таким видом, будто ему удалось отменить Третью Мировую. — Победа, — прошептал он, садясь за стол и сияя от счастья, — Я договорился, завтра на завтрак дадут яблок. Я смотрел на его счастливое, абсолютно незамутненное лицо и чувствовал странный укол зависти. Для Гриши мир был удивительно простым: есть цель — яблоки, есть средство — тетя Люба, есть результат — собственный портрет под подушкой. У него всё сходилось. В его «деструктивной геометрии» не было места для ночных планов побега через окно туалета или для мучительных раздумий о «правильности» любви. Он просто был счастлив здесь и сейчас, потому что завтра его «баклажанная» душа станет чуть ближе к рыжей художнице. «Везет же идиотам», — подумал я с горькой усмешкой, но в этой мысли не было злобы. Только усталость человека, который сам себе выстроил лабиринт и теперь не знает, как из него выбраться. Я невольно перевел взгляд чуть в сторону, за столик, где Соня сидела со своей единственной подругой, лениво помешивая чай. Она, казалось, была полностью погружена в свои мысли, но в какой-то момент, когда Гриша особенно активно замахал руками, описывая свой кухонный триумф, она подняла голову. Это был короткий, «косой» взгляд — резкий и цепкий, как прямой удар в каратэ. Соня посмотрела на Гришу через плечо, и я увидел, как её губы едва заметно дрогнули в той самой ямочке. В этом взгляде было всё: и ирония над его нелепостью, и какое-то странное, почти собственническое одобрение. Она видела его насквозь — видела, как он старается ради этих несчастных яблок, и ей это, черт возьми, нравилось. Затем она перевела взгляд на меня. На секунду наши глаза встретились, и в её серо-зеленом прищуре я прочитал четкое: «Твой друг — придурок, Леднёв, но он хотя бы действует. А ты чего ждешь?». Я снова посмотрел на Ксюшу. Она всё еще сидела в той же позе, но теперь её пальцы медленно выводили какой-то узор на запотевшем стакане. «План провальный. Точно провальный», — застучало в висках. — «Но если этот "баклажан" смог договориться с тетей Любой, то я просто не имею права не дойти до библиотеки». — Слышь, Дим, — Гриша перебил мои мысли, пихнув меня локтем. — Ты чего такой кислый? У нас тут успех по всем фронтам! Макс вон вообще в астрал ушел, а ты как будто на собственные похороны собираешься. Радуйся, жизнь налаживается! Я посмотрел на него, потом на Соню, которая уже уткнулась в свою тарелку, и наконец на Ксюшу, которая именно в этот момент встала из-за стола, давая понять, что её ужин окончен. Девушка встала из-за стола с такой естественной грацией, будто всё её тело подчинялось какому-то скрытому ритму. Она спокойно направилась к выходу, путь к которому лежал ровно через наш ряд. Я почувствовал, как мышцы спины непроизвольно напряглись, а ладони стали влажными. План, который я ещё пять минут назад считал провальным, сейчас казался единственным, что имело смысл в этой душной, пропахшей хлоркой реальности. Ксюша шла спокойно, перебрасываясь парой слов с идущими рядом подругами. Но когда она поравнялась с нашим столом, время для меня словно замедлилось. Она не повернула головы, не замедлила шаг, но её рука, опущенная вдоль тела, на долю секунды коснулась края моей столешницы. Шорх. Крошечный, свернутый в плотный квадрат листок бумаги скользнул под мою ладонь. Движение было настолько профессиональным и незаметным — чистая техника «невидимой руки» каратиста, — что даже сидящий рядом Макс, который в этот момент наконец-то «отвис» и провожал взглядом чью-то удаляющуюся фигуру, ничего не заметил. Я накрыл записку пальцами, чувствуя кожей её шероховатость. Сердце в груди сделало гулкий удар и провалилось куда-то в желудок. «Правда ли это любовь? — вопрос в голове стал почти оглушительным. — Или это начало самого громкого позора в моей жизни? Записочки в столовой… Дим, тебе шестнадцать, ты боец, а сейчас ты прячешь бумажку под ладонью, как первоклассник. Правильно ли это?». Я дождался, пока Ксюша скроется за тяжелыми дверями столовой, и только тогда осторожно опустил руку под стол. Внутри записки, написанной размашистым, но уверенным почерком, было всего три слова: «Не проспи, Леднёв». И рядом — маленькая, едва заметная пометка: «У черного входа в 23:00». Я сжал листок в кулаке, чувствуя, как адреналин вытесняет остатки усталости. Соня, сидевшая через два стола, снова бросила на меня тот самый косой, понимающий взгляд, будто она видела не только движение Ксюши, но и каждое слово в этой записке. Она едва заметно кивнула, будто одобряя мой приговор. — Эй, Дим, ты чего завис? — Макс хлопнул меня по плечу, заставив вздрогнуть. — Пошли, а то вожатые сейчас начнут проверять комнаты перед сном. У нас еще есть время прибраться. — Пошли, — ответил я, пряча записку в карман шорт. — У нас действительно мало времени.

***

В комнате повисла та самая странная пауза, которая наступает сразу после того, как в дверном проеме исчезает голова вожатого с дежурным вопросом: «Всё в порядке? Постели застелены?». Шаги в коридоре удалились, но официального сигнала к отбою еще не было. Это были «серые» сорок минут — время, когда можно не спать, но уже нельзя шуметь. Я сидел на краю кровати, застыв в одной позе. Внутри меня всё было натянуто, как струна на гитаре, которую перекрутили на пару оборотов больше нормы. Я посмотрел на Гришу. Тот, кажется, вообще не замечал сгущающейся атмосферы. Он с абсолютно счастливым, почти идиотским лицом рассматривал свой портрет, держа его так бережно, словно это была древняя икона. — Дим, прикинь, — зашептал он, подавшись ко мне. — Соня же говорила, что у меня лицо интересное. Не "тупое", не "смешное", а именно интересное. Это же круто, да? Я завтра яблоки на завтраке заберу и... как думаешь, ей лучше красные или зеленые принести? — Принеси те, которыми она в тебя не захочет запустить, — буркнул я, не глядя на него. На противоположной койке Макс сидел, буквально втиснувшись в угол. Огромный том «Войны и мира» покоился на его коленях. Он выглядел так, будто пытается разгадать секретный шифр, спрятанный между строк Толстого. — Хм... — пробасил Макс, не поднимая глаз от книги. — Она же такая... правильная. Как этот Болконский на плацу. А я — как Пьер Безухов, только вешу на сорок кило больше и вместо очков у меня капа в кармане. Дим, она на меня.. — и тут Макс замолк, и я заметил как покраснели его уши. Что-то он не договаривает. Макс тяжело вздохнул, и страница в книге под его пальцем угрожающе хрустнула. Его мощные плечи были сгорблены — собственные мысли явно заставили его сомневаться в собственной мощи сильнее, чем любой противник на татами. Я снова перевел взгляд на окно. Сорок минут. «Любовь — это когда ты готов стать идиотом ради того, чтобы просто посидеть в темноте рядом с кем-то, — подумал я. — И неважно, правильно это или нет. Если добыча зовет — охотник идет. Даже если знает, что сам может стать добычей». Я медленно стянул кроссовки и положил их так, чтобы в полночь обуться за секунду. Записка Ксюши в кармане грела кожу. Я поднялся с кровати, стараясь не привлекать внимания пацанов, и скользнул в ванную комнату. Щелкнул выключатель, и тусклый, желтоватый свет замигал, прежде чем окончательно залил тесное пространство, облицованное старой белой плиткой. Я закрыл дверь на защелку и уперся руками в края раковины, глядя в помутневшее от времени зеркало. Моё лицо за последние сутки превратилось в карту поражений и безумства. Левый глаз украшал огромный фингал. Разбитая губа припухла, а запекшаяся корочка посередине лопнула, когда я пытался улыбнуться в столовой. Ссадина на скуле потемнела, подчеркивая резкую, болезненную худобу лица. Но страшнее всего были глаза. Моя «серая сталь» сейчас выглядела выцветшей, мутной от запредельной усталости. Зрачки были расширены, а белки испещрены красными нитями лопнувших капилляров. Я выглядел как человек, который уже перешагнул черту, за которой заканчивается здравый смысл. Я провел пальцами по челюсти — колючая щетина, острые углы скул. Я видел в зеркале не бойца, а загнанного зверя. Страх перед неизвестностью был почти физическим. Он сдавливал горло, мешая дышать. Это было предчувствие катастрофы, которую я сам же и спровоцировал, отдав ей ту резинку. «Это провал. План — бред. Ты выглядишь как урод, Дим. Зачем ей ты — такой поломанный и жалкий? — шептал внутренний голос. — Она играет. Летова просто играет с подранком». Я плеснул в лицо ледяной водой, пытаясь смыть этот морок. Вода обожгла ссадины, возвращая в реальность. Я выпрямился, вытирая лицо краем футболки, и снова посмотрел на себя. Страх никуда не ушел, но за ним, где-то на самом дне, затаилось упрямство. «Пусть играет. Пусть это будет ловушка. Но я не пропущу этот удар, не узнав, каков он на вкус». Я выключил свет и вышел обратно в комнату. Оставалось только обсудить план действий с друзьями, прежде чем идти на опасную встречу. Свет давно погасили. Было темно, как в огромной пещере, полной различных сталактитов и сталагмитов. Я сел на кровати, чувствуя, как внутри всё вибрирует от близости встречи. Полумрак комнаты скрадывал углы, превращая фигуры друзей в монументальные тени. Я поднялся и первым делом подошел к Максу. Тот сидел сложив ноги по турецки, всё еще сжимая «Войну и мир». Книга не была открыта. — Макс, — прошептал я, наклонившись к самому его уху. — Очнись. Забудь про Болконского на пять минут. Твоя задача — коридор. Если вожатые попрутся на внеплановый обход или решат втихаря покурить у окна, ты начинаешь храпеть. Громко. Как трактор в поле. Это мой сигнал «стоп». Если я не вернусь до двух — вали всё на меня, скажи, что я лунатик. Понял? Макс медленно поднял голову. В темноте его глаза блеснули тяжелым, осознанным блеском. Он коротко, веско кивнул. — Понял, Дим. Иди. Я буду тут, пока небо не упадет. Главное — не попадись на камерах у корпуса, там угол обзора шире стал. Затем я повернулся к Грише. Тот уже почти «уплыл» в сон, но от моего шепота встрепенулся. — Гриш, — я присел на край его койки. — Яблочный стратег, слушай внимательно. Твоя работа — окно. Когда я спрыгну, ты должен прикрыть створку так, чтобы она не хлопала на сквозняке, но и не захлопнулась до конца. Если услышишь свисток вожатого снаружи — не смей выглядывать. Просто ложись и спи, как убитый. Твой рисунок — твоё алиби. Ты был занят искусством, ясно? Гриша сглотнул, его пластырь на носу смешно дернулся. — Да, Дим... Сделаю. Прикрою створку на одну защелку. Леднёв... — он потянулся и схватил меня за край футболки. — Ты это... не подведи. Если тебя повяжут, Соня мне яблоки об голову разобьет за то, что я тебя отпустил. Я усмехнулся, и эта мимолетная улыбка была единственным живым моментом в моем окаменевшем от страха лице. — Не разобьет. Я выпрямился, бросил последний взгляд на тусклое зеркало в ванной и направился к окну. План, который я минуту назад считал провальным, теперь казался единственной рабочей схемой в мире. «Правда ли это любовь?» — вопрос в голове стал тише, сменившись холодным расчетом бойца. — Наверное, любовь — это когда за твоей спиной стоят такие идиоты, готовые врать тренеру ради твоих пяти минут в темноте с Летовой. — шепнул я сам себе, когда подходил к маленькому окошку в ванной. Через него лился свет от фонарей. Я, тихонько подозвав Гришу, начал готовиться выйти. — Была не была, — шепнул я, когда на моих часах показались 22:50.