Пляжный эпизод

Я проснулся за полчаса до того, как весь лагерь должен проснуться. Мои глаза открылись сами собой, без всякого усилия, словно внутренний механизм сработал с идеальной точностью. Странное дело — вместо привычной свинцовой тяжести в веках и вязкого тумана в голове, я чувствовал себя удивительно бодрым. В комнате №312 царил сизый, прохладный полумрак. Свет за окном еще только пробовал на вкус контуры сосновых ветвей, окрашивая их в нежно-пепельный цвет. Я сел на кровати, стараясь не скрипеть пружинами, и обхватил колени руками. В голове, словно кадры старой, бережно отреставрированной киноленты, прокручивался вчерашний разговор в кабинете Василича. Я всё еще чувствовал этот специфический запах — смесь крепкого дегтярного мыла, старой кожи и передержанного чая. Тяжелая ладонь тренера на моем плече до сих пор казалась осязаемой, давая мне ту самую опору, которой мне не хватало последние дни. «Правда ли это любовь? — я невольно улыбнулся, глядя в темноту угла, где белело моё кимоно. — Наверное, любовь — это не только шепот в библиотеке. Это когда суровый мужик-тренер, который еще вчера казался тебе воплощением беспощадной дисциплины, вдруг протягивает тебе мятный леденец и рассказывает о своих прогулках через старый сад. Это неправильно с точки зрения всех лагерных уставов, это нарушает все параграфы, но это чертовски правильно с точки зрения человеческой жизни. Василич увидел во мне не просто нарушителя, он увидел себя — такого же бешеного и готового рискнуть всем ради одного взгляда». Мысли о Булгакове больше не вызывали того парализующего, липкого страха, который сдавливал мне горло в коридоре. Теперь это была холодная, расчетливая уверенность бойца, знающего, что его тыл прикрыт. Леша думал, что затянул петлю на моей шее, но на самом деле он просто снял сокола с привязи. Дышалось удивительно легко. Воздух, врывающийся в открытую форточку, казался чистым и острым, лишенным той удушливой пыли, что преследовала меня всю смену. Я чувствовал, как внутри меня медленно, но верно восстанавливается сталь — теперь она была закалена не только тренировками, но и этим странным союзом с тренером. Макс спал на спине, его мощная грудь мерно вздымалась, издавая едва слышный свист — остатки его вчерашнего героического «алиби». Гриша смешно прижимал край одеяла к подбородку, не выпуская из рук маленький теннисный мячик, своего «ежа». Я смотрел на них и чувствовал бесконечную благодарность. Мы выстояли. И сегодня наступит день, когда правила игры будут диктовать не Булгаков и не Стас. Когда мы вышли на построение, солнце уже начало лизать верхушки сосен, превращая их в золотые факелы. Макс стоял рядом со мной, массируя затекшее плечо, и его лицо было непривычно серьезным. В этот момент из-за угла корпуса, озираясь, словно заговорщики, вынырнули вожатые номер три и номер шесть — Костя Кожевников и Егор Власов. Они были старыми друзьями Макса, парнями, которые выросли в этом лагере и знали, что настоящая правда не всегда пишется в отчетах дежурных. — Слышь, Макс, притормози, — шепнул Костя, подлетая к нам с таким видом, будто он только что выиграл в лотерею. — Короче, новости такие, что у тебя сейчас бицепс лопнет от радости. Ваш Димка вчера бледника на татами не просто победил — он его морально уничтожил. Все вожатые об этом только и гудят с самого подъема! — В общем, дело такое, — подхватил Егор, ухмыляясь во весь рот. — Мы решили: такое нельзя оставлять без фейерверка. Василич... — он понизил голос, — ...он дал добро. Официально это называется "Вечер спортивной солидарности", но мы-то знаем. Сегодня вместо вечерней тренировки и до отбоя — общая дискотека! Для всех! И самое крутое: она пройдет в библиотеке. Там уже половину стеллажей сдвинули, место под танцпол освободили. В честь Леднёва! Макс замер на месте, его глаза стали похожи на два огромных блюдца, а побитая физиономия расплылась в такой довольной, басовитой ухмылке, что, казалось, даже его синяки начали светиться от гордости. — В библиотеке?! — Макс коротко хохотнул и хлопнул меня по плечу так, что у меня в глазах посыпались искры. — Димка, ты слышал? То место, где тебя хотели закопать, теперь станет твоим личным стадионом! Булгаков со своей «совой» теперь сам в кустах прятаться будет! — На стадион, бегом марш! — рявкнул Стас, который решил проконтролировать зарядку. На его лице также было негодование, явно связанное с моим присутствием. Лагерь пришел в движение. Мы бежали по кругу стадиона, и весть о дискотеке, словно неуправляемый лесной пожар, передавалась по рядам бегущих. Шепот — быстрый, лихорадочный, полный азарта и предвкушения — перекрывал мерный топот сотен кроссовок: «В библиотеке... в честь Леднёва... Михалыч разрешил... Ксюха придет!». На середине первого круга я увидел его. Булгаков бежал чуть впереди. Юноша весело болтал со своим соседом по комнате, очевидно рассказывая историю о том, как он сдал меня. Лицо Леши выражало невероятное счастье и радость, причем такое, какое даже у младенцев не бывает. Он внезапно обернулся, его взгляд рыскал по нашим рядам, явно ожидая увидеть там пустоту, надеясь, что мой автобус уже давно миновал пост охраны. Когда его глаза наткнулись на мой взгляд — абсолютно спокойный, прямой и почти ироничный — Леша буквально споткнулся на ровном месте. Его бледное, холеное лицо на мгновение перекосилось от дикого, животного шока, зрачки расширились, а зловещая улыбка сменилась выражением полной, жалкой растерянности. Он бешено заработал локтями, уставившись в затылок впереди бегущего, не понимая, как его безупречный, ядовитый донос превратился в мой триумф. Завершив круги, мы выстроились на маховую разминку. Руки, ноги, махи — всё шло в едином, мощном ритме, который теперь казался мне музыкой. — На кулаки! — скомандовал Стас. Его голос слегка пискнул, и часть ребят хихикнули. — Мне Олега Васильевича позвать? — спросил Стас прочистив горло. Мы рухнули в упор лежа. Жесткая, серая резина стадиона привычно впивался в набитые костяшки, но сегодня я не чувствовал боли. Это была лишь проверка связи с реальностью. — Раз! — двадцать человек выдохнули в унисон, и этот звук ударил по трибунам. — Два! — горячий пот заливал глаза, разъедая кожу, но я только крепче сжимал челюсти. Я отжимался, глядя прямо в затылок Булгакову, который стоял через два человека от меня. Я видел, как его руки — те самые «змеиные» руки — заметно дрожат. Он больше не смотрел на меня, но я физически чувствовал его страх. Его власть, построенная на интригах и слежке, таяла с каждым моим движением, с каждым выдохом строя. Гриша рядом со мной отжимался с каким-то утроенным, почти безумным рвением. — Дим... — пропыхтел он на пятнадцатом повторении, и его пластырь на носу едва не отклеился от пота. — Слышал? В библиотеке... Ксюха придет... Соня... Мы их там всех... перетанцуем! Я не ответил, только еще глубже вмял кулаки в землю, чувствуя, как мышцы наливаются силой. Впереди был завтрак, где Булгакову придется сидеть под взглядами сотен людей, уже знающих о его поражении. А впереди была ночь — законная, громкая ночь в библиотеке, где запах ванили и вишни наконец-то перестанет быть секретом.

***

Утро окончательно вступило в свои права, и это было самое ослепительное утро за всю смену. Солнце, выкатившись из-за верхушек сосен, залило лагерь таким густым и ярким светом, что казалось, будто сам воздух стал золотистым и тягучим, как липовый мед. Небо, чистое от горизонта до горизонта, сияло глубокой лазурью, и ни одно облачко не смело нарушить этот безупречный покой. В открытые окна столовой врывался аромат нагретой хвои и свежескошенной травы, смешиваясь с привычным запахом какао и горячих булочек. Мы сидели втроем за нашим привычным столом. Я чувствовал, как солнечные блики прыгают по щербатой поверхности столешницы, и впервые за долгое время это не раздражало мой больной глаз. Напротив, тепло лучей на коже казалось лечебным. Булгаков сидел через три стола, и если бы взглядом можно было совершить покушение, я бы уже раз десять превратился в пепел. Он что-то лихорадочно, захлебываясь словами, нашептывал своим парням. Его бледное лицо на фоне этого ликующего солнца выглядело почти болезненным, землистым. Он активно жестикулировал, явно пытаясь убедить компанию в своей правоте, но я видел, как его друзья кивают всё реже, то и дело поглядывая в мою сторону с нескрываемым любопытством. Его змеиная улыбка окончательно превратилась в оскал загнанного зверя. Я же старался не смотреть в его сторону. Моё внимание было поглощено Ксюшей. Она сидела в окружении девчонок, и сегодня она была похожа на утреннюю зарю. Каждый раз, когда я поднимал голову, я натыкался на её взгляд — невероятно нежный, теплый и какой-то... торжествующий. Она улыбалась мне, и в этой улыбке не было ни капли вчерашнего страха. Только обещание и тихая радость. «Правда ли это любовь? — думал я, механически ковыряя кашу. — Видеть, как она сияет ярче этого солнца, и знать, что Булгаков проиграл не мне, а этой её улыбке? Правильно ли это — чувствовать себя королем мира просто потому, что она сложила крылья на твоем плече?» — Подвинься, баклажан, — раздался знакомый ироничный голос. К нашему столу подошла Соня. Она была в своей неизменной майке, испачканной в графите, с альбомом под мышкой. Она села рядом с Гришей, бросив на него быстрый, оценивающий взгляд, а затем перевела свои серо-зеленые глаза на меня. — Слушай, Леднёв, — она подперла подбородок рукой, глядя на меня с искренним интересом. — Я вот всё гадаю: ты бессмертный или просто у тебя какая-то секретная техника выживания? Как ты умудрился не уехать на утреннем автобусе после того, как папа вчера заперся с тобой в кабинете? Я уже приготовила прощальный шарж, а ты тут кашу наворачиваешь. Я усмехнулся, вспоминая вкус мятного леденца. — У твоего папы отличная память на старые садовые лазейки, Сонь. Оказалось, мы с ним читали одни и те же книги в детстве. Соня на мгновение замерла, её глаза расширились, а потом она коротко, звонко рассмеялась, явно поняв, о чем я. — Ого... Старик всё-таки размяк. Ну, считай, тебе выдали индульгенцию. Она переключилась на Гришу, и её голос мгновенно стал мягче, хотя ироничные нотки никуда не делись. Они начали мило болтать о каких-то деталях её нового рисунка, и я видел, как Гриша под её взглядом расцветает, забыв про завтрак. Макс же в это время превратился в радар: его голова медленно поворачивалась вслед за каждой входящей в зал блондинкой. Он кого-то искал с таким упорством, будто от этого зависела траектория полета Земли. — Макс, кого ты высматриваешь ежедневно? — ехидно спросила Соня, глядя прямо в глаза юноши. — Да так, никого, — отмахнулся Макс, опустив взгляд в тарелку. Его уши слегка покраснели. Внезапно Ксюша встала. Она не была одна — её плотным кольцом окружали подруги, человек пять-шесть. Девчонки что-то шумно обсуждали, смеялись, и Ксюша была в самом центре этого цветника. Она направилась к выходу, и я понял: сейчас. «Правда ли это любовь? — я почувствовал, как сердце делает кульбит. — Рискнуть остатками репутации, подойти к ней при всех, когда на тебя смотрит Булгаков, смотрят вожатые, смотрит Соня... Правильно ли это? Да, черт возьми. Это единственное, что сейчас имеет смысл». Я резко встал, отодвинув стул с таким грохотом, что ползала обернулось. — Дим, ты куда? — вякнул Гриша, но я уже не слышал. Я нагнал их уже на улице, на широком крыльце столовой, залитом слепящим светом. Девчонки остановились у перил, смеясь и подставляя лица жаркому солнцу. Воздух здесь был свежим, пахнущим соснами и пылью аллей. Я подошел к их «девичьему батальону» — сплоченной группе из пяти-шести каратисток, которые в обычной жизни могли уложить любого парня, но сейчас выглядели просто как веселые подростки, обсуждающие что-то бесконечно важное. Воздух вокруг них дрожал от смеха и запаха фруктовых жвачек. Едва я приблизился на расстояние удара, как они мгновенно затихли, переглядываясь и хихикая в ладошки. Этот шепот за спинами был густым, как патока. Они расступились, почти театрально оставляя Ксюшу в центре круга, словно на импровизированном татами. Она стояла на фоне этого пронзительно-синего неба, и её волосы, рассыпанные по плечам, на солнце отливали настоящим червонным золотом, переливаясь и вспыхивая при каждом её движении. — Летова! — позвал я, стараясь, чтобы мой голос звучал твердо и ровно, хотя внутри всё сжималось в тугой узел от гремучей смеси азарта и нежности. Она обернулась не сразу, выдержав крошечную паузу, и когда наши взгляды встретились, я увидел, как на её скулах и шее расцветает та самая вишневая краска — густой, жаркий румянец, который невозможно было скрыть. Ксюша выглядела безумно смущенной под прицелом глаз своих подруг, но в её янтарном взгляде больше не было ни капли того ночного страха перед исключением. Там было только ожидание, светлое и прозрачное, как капля смолы на сосне. — Вечером, в библиотеке, — я сказал это громко, чеканя каждое слово, чтобы оно долетело до каждого, кто грел уши неподалеку. — На дискотеку. Пойдешь со мной? Девчонки вокруг нас затаили дыхание. На секунду воцарилась такая тишина, что было слышно, как на соседней клумбе шмель бьется о бутон розы. Ксюша медленно перевела взгляд на своих притихших подруг, словно ища у них подтверждения, что это не сон, а потом снова посмотрела на меня. Её губы, чуть поджатые от волнения, вдруг дрогнули и расплылись в той самой нежной улыбке, от которой у меня внутри всё буквально плавилось и утекало куда-то в пятки. Она сделала полшага вперед, сокращая дистанцию, и на мгновение мне показалось, что она хочет коснуться моей руки прямо здесь, на глазах у всех. Её пальцы нервно дернули край шорт, а глаза лукаво блеснули. — Пойду, Леднёв, — ответила она, и её голос прозвучал удивительно чисто и звонко в этой утренней тишине, не оставляя сомнений ни у друзей, ни у врагов. — Только попробуй теперь проспать после своей ночной «бессонницы». Я второй раз на лестнице сидеть не буду. — добавила она шепотом. Она коротко, почти по-хулигански подмигнула мне, и этот жест был дороже любой медали. Девчонки тут же взорвались визгом, писком и многоголосым смехом, буквально увлекая её за собой по аллее в сторону жилых корпусов. Я остался стоять на крыльце, щурясь от яркого солнца и чувствуя, как горячий ветер шевелит мои волосы. Я не удержался и обернулся к большому окну столовой. Там, за пыльным стеклом, в тени зала, я увидел перекошенное, почти серое лицо Булгакова. Он смотрел на меня, вцепившись пальцами в край стола, и в его глазах, лишенных привычного ледяного превосходства, была уже не просто ненависть. Там было полное, абсолютное и сокрушительное поражение человека, который понял, что его яд больше не действует.

***

Солнце в этот полдень решило окончательно превратить лагерь в раскаленную жаровню. Небо, лишенное малейшего намека на облака, сияло выбеленной голубизной, а воздух над стадионом и дорожками дрожал, создавая иллюзию плывущего пространства. На пляж в этот раз шли все. Без исключения. Искупаться в воде, смыть с себя пот, провести время с друзьями и близкими — вот что хотели спортсмены в «Кузьке» во время июльской жары. Пляж встретил нас многоголосым гулом: сотни детей в ярких плавках и купальниках, крики вожатых, свистки спасателей и ослепительные блики на воде, от которых слезились глаза. Песок был настолько горячим, что обжигал ступни даже сквозь подошвы сланцев, а запах озерной тины, смешанный с ароматом солнцезащитного крема, висел в воздухе плотным маревом. Гриша придумал очень хороший план — отправится на Остров, исследовать его, и может даже найти То Самое Пиво, о котором говорят все вожатые. Это своего рода легенда, которая стала частью этого лагеря. Задачу отпроситься у Василича дали Соне. «Раз она его дочь, то у нее должно получится», — из уст Гриши впервые пришла хорошая и адекватная идея. Соня, накинув на плечи легкую рубашку, решительно направилась к Василичу, который стоял у самой кромки воды, сурово наблюдая за порядком. Мы (а именно я, Макс, Ксюша и Гриша) замерли в отдалении, наблюдая за этой сценой. — Пап, нам нужно на тот берег, — Соня махнула рукой в сторону Острова, заросшего густым ивняком. — Там рельеф отличный для отработки равновесия на камнях. Я возьму парней и Ксюшу. Макс за главного, ты же знаешь, он как скала. Василич долго молчал, щурясь на солнце и переводя взгляд с дочери на нас. Он явно колебался, понимая, что «равновесие на камнях» — это лишь предлог, но в итоге коротко кивнул, ткнув пальцем в сторону Макса. — Лосев, за каждого отвечаешь головой. Если хоть одна царапина или если замечу вас у лодочных ангаров — до конца смены будешь таскать медболы по три часа в день. Идите. И мы пошли. Точнее, поплыли. Вода сомкнулась вокруг щиколоток, затем поднялась к коленям, и первый резкий температурный шок прошил тело, заставив дыхание на секунду перехватить. После раскаленного песка и удушливого полуденного зноя озерная прохлада ощущалась как нечто запредельное, почти физически смывающее с кожи остатки вчерашней пыли и утренней тревоги. Я обернулся и посмотрел на Ксюшу. Она входила в воду следом за мной — медленно, грациозно, словно пробуя стихию на вкус. Брызги на её коже сияли как рассыпанные алмазы. В этот момент я остро почувствовал, что всё, что было до — библиотека, Стас, кабинет №10 — было лишь прелюдией к этой тишине. «Я должен защитить этот момент, — пульсировало в голове в такт ударам сердца. — Эту воду, этот остров, это нелепое счастье Гриши и угрюмую тишину Макса. Моя "сталь" сегодня не должна звенеть. Она должна стать гибкой, как эта вода, чтобы удержать их всех на плаву». Вода поднялась до пояса, облепив тело, и я почувствовал, как мышцы непроизвольно напрягаются, готовясь к заплыву. Я взглянул на далекий зеленый мазок острова посреди синей глади. «Если там действительно есть это пиво... или хотя бы просто тишина... это будет лучшая тренировка в моей жизни. Главное — не смотреть на Ксюшу слишком долго, иначе я просто забуду, как грести». Я сделал глубокий вдох, наполняя легкие запахом озерной свежести и нагретой сосны, и с силой оттолкнулся от дна, погружаясь в прозрачную глубину. Мы плыли размеренным кролем, и я невольно засматривался на своих друзей, которые в этой стихии выглядели совсем иначе, чем на татами.  Макс плыл впереди, мощно и тяжело, словно ледокол. Его огромные плечи с багровыми синяками после вчерашнего боя ритмично поднимались над водой. В его взгляде, устремленном на остров, читалась почти государственная важность — он явно принял приказ тренера близко к сердцу. Гриша, наш «баклажан», в своих нелепых бирюзовых шортах постоянно сбивался с ритма, пытаясь плыть рядом с Соней. Его худощавое тело с выпирающими ребрами и неизменным пластырем на носу выглядело комично, но в глазах горел такой азарт, будто он плыл за сокровищами пиратов. Соня плыла легко, почти не создавая брызг. Её черный спортивный купальник подчеркивал тренированную спину, а рыжие волосы, намокшие и потемневшие, тянулись за ней, как водоросли. Она то и дело оглядывалась на Гришу, и в её взгляде сквозь иронию проглядывала странная теплота. Ксюша же плыла справа от меня. В этом винном купальнике, под слоем прозрачной воды, её тело казалось вылитым из бронзы. Тонкие лямки на плечах, изящный изгиб талии и сильные ноги каратистки — я то и дело сбивался с дыхания, когда она выныривала за порцией воздуха. Её кожа блестела, а янтарные глаза, влажные от брызг, казались частью самого озера. Остров встретил нас тишиной. Мы выбрались на узкую полоску песка, скрытую от лагеря густыми зарослями ольхи. Воздух здесь был другим — влажным, прохладным и пахнущим прибрежной мятой. Мы выбрались на берег, тяжело дыша. Остров встретил нас запахом нагретой хвои, сухих водорослей и какой-то особенной, островной тишины, которую не тревожил даже гул лагерного пляжа на том берегу. Гриша, едва коснувшись ногами песка, сразу же развил бурную деятельность. — Так, я пошел на разведку! Соня, за мной, я чувствую след солода! — выкрикнул он, размахивая руками. — Лосев, прикрывай тылы! — бросила Соня, и они втроем скрылись в густой, переплетенной тени ольхи. Я остался стоять у кромки воды, чувствуя, как солнце моментально высушивает капли на плечах, оставляя на коже белесые дорожки соли. Ксюша присела на старое, выброшенное штормом бревно. Оно было гладким, отполированным водой до блеска, и занимало почти всю полоску песка. — Дим, ты долго будешь изображать статую «Герой у моря»? — она лукаво прищурилась, откидывая мокрые волосы назад. — Садись уже. Здесь Василич нас не увидит даже в бинокль. Я опустился рядом. Дистанция была ничтожной — я чувствовал жар, исходящий от её кожи, и видел каждую крошечную капельку воды, застрявшую в ложбинке между ключиц. Мой взгляд невольно соскользнул на тонкие завязки её винного купальника. Ксюша выглядела в этом свете непривычно... открытой. Не хищной птицей, а просто девчонкой, которой тоже хочется этого солнца и этой тишины. — Знаешь, — я посмотрел на свои ладони, — я до последнего момента думал, что нас перехватят. Что Булгаков выскочит из-за какого-нибудь куста с мегафоном и я утону. Ксюша тихо хмыкнула, и её плечо — влажное и прохладное — на секунду прижалось к моему. Этот тактильный контакт был как удар током: я замер, боясь даже вздохнуть. — Булгаков сейчас занят тем, что пытается придумать, как объяснить своим подпевалам твое наличие здесь, — прошептала она. — Дим... Она повернулась ко мне, и я увидел в её глазах странную смесь серьезности и нежности. — Скажи... вчера, когда ты стоял там, в кабинете Василича... ты ведь мог просто сдать Стаса и Юлю. Сказать, что они сами нарушали. Это бы сняло с тебя половину вины. Почему не сделал? Я посмотрел на далекий берег, где крошечные фигурки людей казались игрушечными. — Потому что каратэ — это не про то, как подставить другого, чтобы спасти свою шкуру, — ответил я, чувствуя, как голос становится глубже. — И потому что... я не хотел пачкать то, что было между нами в ту ночь. Если бы я начал торговаться, это превратилось бы в дешевую сделку. А я хотел, чтобы это была история про нас, а не про ошибки вожатых. Ксюша молчала. Она медленно протянула руку и коснулась пальцами моей ладони. Её пальцы были тонкими и удивительно сильными. Она начала медленно водить кончиком указательного пальца по моей линии жизни, и от этого простого движения у меня по позвоночнику побежали мурашки. — Ты странный, Дим, — тихо сказала она, не поднимая глаз. — Стальной снаружи, а внутри... какой-то совсем другой. Правильно ли это — доверять человеку, который ради десяти минут разговора готов пойти на плаху? — Не знаю, — я накрыл её руку своей, чувствуя, как наши пальцы переплетаются. — Но я бы прошел этот путь еще раз. Даже если бы там стоял не Стас, а весь педагогический состав лагеря. Она подняла на меня взгляд, и в этот момент дистанция между нами сократилась до минимума. Я видел каждую золотинку в её янтарных глазах, чувствовал запах озерной воды и вишни... — Нашел! — внезапный, оглушительный вопль Гриши из глубины леса разорвал интимность момента. — Парни, я нашел! Тут целый сундук! Мы вздрогнули и одновременно рассмеялись — неловко, смущенно, резко отстраняясь друг от друга. — Кажется, тишина закончилась, — Ксюша встала, поправляя купальник. — Идем, посмотрим, что там наш баклажан откопал. Мы продрались сквозь плотные, хлесткие ветви ивняка к центру острова, где вековые корни ольхи образовали некое подобие естественной пещеры. Там, в полумраке, на куске старого брезента стоял тот самый ящик. Дерево потемнело от сырости, а железные скобы покрылись рыжим налетом ржавчины. Гриша уже сидел перед ним на коленях, его бирюзовые шорты были перепачканы в прибрежном иле. В руках он сжимал темную стеклянную бутылку, на которой даже не осталось этикетки — только капли конденсата и липкий след от старого клея. — Глядите, пацаны... Настоящее сокровище, — пропыхтел он, судорожно пытаясь подцепить крышку краем найденного здесь же ржавого гвоздя. Лицо его раскраснелось, а пластырь на носу окончательно отклеился, повиснув неопрятным лоскутом. Соня стояла чуть поодаль, скрестив руки на груди. Она смотрела на всё это действо с нескрываемым скепсисом. В её взгляде, обычно ироничном, сейчас проскользнуло что-то похожее на брезгливость, смешанную с беспокойством. — Денисов, ты серьезно? — она приподняла бровь, глядя, как он усердно воюет с пробкой. — Ты действительно собираешься это пить? Это же заначка вожатых, бог знает сколько она тут лежит в сырости. Хочешь закончить смену в изоляторе с промыванием желудка под надзором моего отца? Макс, игнорируя её замечание, присел рядом с Гришей. Он отобрал у него бутылку, аккуратно, по-хозяйски протер донышко и начал внимательно изучать стекло, поднося его к редкому лучу света, пробивавшемуся сквозь крону. — Погоди, не кипешуй, — пробасил Макс. — Если оно закрыто плотно, ничего ему не будет. Главное — срок годности найти. Я стоял за их спинами, чувствуя, как во мне просыпается какой-то дурацкий, полузабытый азарт. Вчерашний бой, ночные побеги, кабинет Василича — всё это требовало какой-то финальной, безумной точки. — Да ладно тебе, Сонь, — я усмехнулся, глядя на бутылку в руках Макса. — По глотку за победу над Булгаковым — это же почти ритуал. Я обернулся к Ксюше, ожидая увидеть в её глазах поддержку или хотя бы такую же азартную искру. Но Ксюша смотрела на меня так, будто я на её глазах внезапно начал покрываться зеленой чешуей. В её янтарном взгляде было столько странной, тихой грусти и непонимания, что у меня внутри всё невольно сжалось. Она словно видела во мне не «стального» героя, а маленького мальчика, который пытается казаться взрослым самым глупым способом. — Тебе это правда нужно, Дим? — тихо спросила она. Её голос прозвучал так контрастно на фоне радостных воплей Гриши, что я невольно отвел глаза. Она сделала шаг к ящику, протянула руку и на мгновение коснулась холодной бутылки, которую Макс уже успел вскрыть с характерным шипением и легким дымком. Ксюша посмотрела на мутную жидкость внутри, поднесла горлышко к губам, словно бросая вызов самой себе... Но в последний момент её рука дрогнула. Она резко отставила бутылку в сторону, почти с отвращением вытирая ладонь о бедро. — Нет, — отрезала она, и в её глазах снова вспыхнула та самая сталь. — Я не буду тратить время на это. Пейте сами, если хотите стать экспонатами для медпункта. На острове воцарилась неловкая тишина. Гриша замер с открытым ртом, Макс вопросительно посмотрел на меня. «Правда ли это любовь? — я посмотрел на Ксюшу, которая стояла спиной к нам, глядя на озеро. — Когда она видит тебя насквозь и не боится показать, что твой "героизм" — полная лажа? Правильно ли это — чувствовать себя виноватым перед ней за бутылку теплого пива?». Макс, не обращая внимания на повисшее напряжение, уверенно поднес бутылку к губам. Послышался отчетливый глоток, его кадык дернулся, а лицо на секунду скривилось от специфического, застоявшегося вкуса теплого напитка. — Горчит, зараза, — выдохнул он, утирая рот тыльной стороной ладони. — Но жить можно. Держи, Гриха, приобщайся к взрослой жизни, раз уж отвоевал. Гриша принял бутылку как олимпийский факел. Руки его слегка подрагивали, а глаза испуганно косились на Соню. Сделав крошечный, чисто символический глоток, он тут же закашлялся, зажимая рот ладонью, чтобы не выплюнуть всё обратно. Соня, наблюдавшая за этим с выражением глубочайшего разочарования, громко и выразительно цыкнула. Она закатила глаза так, что, казалось, сейчас увидит собственные мысли. — Боже, какие же вы дети, — бросила она, разворачиваясь на пятках. — Ксюша, пойдем отсюда. Пусть эти «гладиаторы» наслаждаются своими трофеями, пока у них желудки не отказали. Нам есть о чем поговорить. Ксюша бросила на меня последний взгляд — странный, какой-то надломленный, в котором читалось разочарование пополам с невысказанной обидой. Она молча кивнула Соне, и они вдвоем скрылись в густых зарослях ивняка, оставив нас в мужской компании среди запаха тины и дешевого хмеля. Я взял бутылку у Гриши. Стекло было липким и теплым. «Правда ли это любовь? — подумал я, глядя на мутную жидкость внутри. — Делать то, что ей неприятно, просто чтобы не выпасть из "обоймы" пацанов? Правильно ли это — чувствовать, как между нами снова вырастает стена, которую я так долго ломал в библиотеке?». Я сделал глоток. Вкус был отвратительным — привкус железа и старого ячменя. Я передал остатки Максу, и тот прикончил бутылку в два счета, по-хозяйски задвинув пустую тару обратно в ящик. Мы уселись прямо на песок, скрытые тенью ольхи. Солнце продолжало жарить, превращая остров в раскаленную сковородку. — Ну что, — Макс потянулся, хрустнув суставами. — Вечером дискотека. В библиотеке. Дим, ты понимаешь, что это звездный час? Булгаков будет там стоять и обтекать, пока ты будешь с Летовой медляки танцевать. — Угу, — буркнул я, глядя на то место, где скрылась Ксюша. — Только, кажется, Летова сейчас не очень настроена на танцы. Гриша, который всё еще морщился от послевкусия, вдруг оживился. — Пацаны, а может... может нам им что-то подарить? Ну, типа, загладить вину за это... — он махнул рукой на ящик. — Вечер-то особенный. Нельзя же просто прийти в потных футболках и сказать: «Привет, пошли танцевать». Соне вон точно что-то нужно. Она на меня так посмотрела, будто я не яблоко ей принес, а лимон кислый. Я задумался, потирая подбородок. — Подарить — это тема. Только что? В этом лагере из ценностей только тушенка в столовой и запасные бинты. Цветов нормальных нет, одни сорняки придорожные. — А если... — я прикусил губу, вспоминая старый сад. — В том саду, через который Василич советовал ходить, я видел дикие ирисы. Они почти черные, в тени растут. — Ирисы — это круто, — кивнул Гриша. — А Соне... Соне я найду что-то другое. Может, на берегу какой-то камень необычный посмотрю? Она же художница, ей всякая «геометрия» нравится. Мы сидели в кругу, три побитых, уставших, но почему-то чертовски решительных парня. Мы с Гришей обсуждали, как будем штурмовать женские сердца в помещении, которое вчера должно было стать моим эшафотом. «Надо что-то придумать, — стучало у меня в голове. — Нужно вернуть этот взгляд Ксюши. Тот самый, солнечный, а не этот... грустный». Макс нахмурился, услышав про ирисы и камни. Он отвернулся к воде, и я заметил, как его мощная челюсть напряглась. Он так и не решился произнести то, что вертится на его языке уже который день. В его голове, кажется, шел тяжелый бой, который Макс никак не мог победить, как бы он не старался. Для него эта тема была минным полем, на которое он не решался ступить даже под действием теплого вожатого пива. — Да ну вас с вашими вениками, — буркнул он, поднимаясь и стряхивая песок с колен. — Пошли лучше девчонок искать, а то еще решат, что мы тут насовсем поселились. Мы побрели сквозь ивняк, и я лихорадочно соображал, как мне реализовать этот «цветочный гамбит». План созрел сам собой, пока мы продирались к берегу. Когда мы вышли на берег, Ксюша и Соня сидели на самом краю берега, на песке, опустив ноги в воду. Они о чем-то тихо переговаривались, и по их спинам было видно, что обида еще не до конца прошла. Солнце стояло в самом зените, превращая озеро в сверкающее зеркало, и в этом ослепительном свете наши будущие поиски казались чем-то вроде рыцарского квеста. — О, «пираты» вернулись, — не оборачиваясь, бросила Соня. — Ну что, желудки еще на месте? Я посмотрел на Ксюшу. Она молчала, глядя на свои пальцы, играющие с водой. «Я добуду тебе эти ирисы, Летова, — подумал я, заходя в воду для обратного заплыва. — Чего бы мне это ни стоило. Ты должна знать, что ты для меня важнее, чем любая дурацкая заначка вожатых». Ксюша заходила в воду первой — молчаливо, глядя куда-то вдаль, мимо меня. В её движениях сквозила та самая холодная отчужденность, которая всегда появлялась у неё перед серьезным боем. Я видел, как она поправляет лямку купальника, и в этом жесте было столько невысказанного разочарования, что у меня под ложечкой противно засосало. «Правда ли это любовь? — я смотрел на её спину, на капли воды, уже высыхающие на лопатках. — Когда ты понимаешь, что облажался, даже не сделав ничего плохого? Просто этот глоток теплого пойла провел между нами черту. Правильно ли это — чувствовать себя предателем, когда ты просто хотел быть "своим" для парней?». Я поравнялся с ней, когда вода достигла пояса. — Ксюш... — начал я, но она даже не повернула головы. — Плыви, Леднёв, — бросила она сухо. — А то у тебя, кажется, координация после "трофеев" может нарушиться. Не хочу вытаскивать тебя со дна. Она нырнула в прозрачную глубину, мощно работая руками. Я понял: сейчас говорить бесполезно. Нужно действовать. План с ирисами из сада стал моей единственной зацепкой, моим билетом обратно в её доверие. Обратный путь дался тяжелее. Солнце било в затылок, мышцы ныли после утренней пахоты, а внутри росло глухое упрямство. Гриша плыл где-то сзади, периодически заныривая на дно — я видел его пятки, он явно искал тот самый идеальный камень для Сони. Макс шел впереди, как буксир, разрезая гладь мощными гребками. Когда мы выбрались на лагерный берег, мокрые и тяжело дышащие, Ксюша и Соня, не дожидаясь нас, подхватили свои полотенца. — Увидимся на обеде, — бросила Соня, одарив Гришу таким взглядом, от которого тот чуть не выронил найденные на мелководье камни. — Дим, ты как? — Макс подошел ко мне, отжимая волосы. — Нормально. Идите в номер, я... мне надо кое-что проверить. Увидимся через полчаса. Я не стал дожидаться вопросов. Пока отряды медленно потянулись со стороны пляжа к корпусам, а потом и на обед, я, пригибаясь к кустам, рванул в сторону старого сада. Я осторожно выбрался из зарослей старого сада, прижимая драгоценные стебли к груди под футболкой. Холодные, влажные ирисы обжигали кожу своим могильным холодом, и мне казалось, что каждый встречный вожатый может учуять их густой, тяжелый аромат. Но лагерь уже вовсю гудел, стягиваясь к столовой, и на одинокую фигуру каратиста, быстро проскальзывающего в двери первого корпуса, никто не обратил внимания. В номере №312 стояла лихорадочная атмосфера. Гриша сидел на полу, окруженный россыпью мокрых камней, а Макс, привалившись к косяку, с интересом наблюдал за его манипуляциями.— Дим, ты где пропадал? — Макс обернулся, заметив моё появление. — Он тут уже целую ювелирную мастерскую открыл. Я молча подошел к шкафу и аккуратно выудил цветы из-под футболки. Три черных ириса, влажных и гордых, легли на верхнюю полку, скрытые от посторонних глаз старой коробкой из-под шахмат. В комнате сразу запахло чем-то терпким и диким, мгновенно перекрыв запах мокрых плавок. — Ого... — выдохнул Гриша, отрываясь от своего занятия. — Настоящие? Они же выглядят как... как из другого мира. Ксюха точно дар речи потеряет. — Надеюсь, — буркнул я, вытирая пот со лба. — А у тебя что? Юноша с гордостью поднял над головой свое творение. Это было ожерелье. На грубой бечевке, которую он, видимо, выпросил у завхоза, висели пять идеально гладких камней. В центре красовался «куриный бог» — серый голыш с природным сквозным отверстием, а по бокам — два почти черных камня и два молочно-белых. — Смотри, какая симметрия, — Гриша сиял. — Соня же помешана на геометрии. Я их полчаса на мелководье подбирал, пока вы там с Летовой лясы точили. Это же вещь! Это не веник, который завянет, это талисман. Я посмотрел на ожерелье. В нем была какая-то первобытная, грубая красота. Оно идеально подходило Соне с её графитовыми пальцами и любовью к четким линиям. — Круто, Гриша, — честно сказал я. — Она оценит. — Ладно, «ювелиры», — Макс хлопнул по косяку. — Прячьте свои сокровища. Обед через пять минут. Если опоздаем — Василич заставит нас доедать остывший обед под его личным присмотром. А мне еще нужно Булгакова взглядом придавить, чтобы он не думал, что жизнь — это малина. Мы спрятали подарки на верхушке шкафа. Ирисы я поставил в обрезанную пластиковую бутылку с водой — там, в темноте за коробкой, их никто бы не нашел.

***

Столовая встретила нас невыносимым зноем. Солнце раскалило крышу здания так, что внутри было как в парилке. Шум сотен голосов сливался в единый гул, перекрываемый звоном вилок. Я шел к нашему столу, чувствуя, как внутри всё сжимается от предвкушения вечера. Ксюша уже сидела на месте. Она всё еще выглядела отстраненной, методично ковыряя вилкой в тарелке с салатом, но когда наши взгляды встретились, я увидел в её глазах мимолетную искру любопытства. Она явно ждала, что будет дальше. Булгаков сидел в своем углу. Он был подозрительно тих, не шептался со своей компанией, а просто смотрел в одну точку на столешнице. Его зловещая улыбка исчезла, сменившись маской холодного безразличия, но я кожей чувствовал — он не сдался. Он просто затаился перед финальным броском. — Гляньте на него, — шепнул Гриша, усаживаясь. — Бледный аспид линяет. Видимо, новость о дискотеке в его «охотничьих угодьях» его окончательно добила. «Правда ли это любовь? — я посмотрел на Ксюшу, потом на шкаф в нашем номере, где ждали ирисы. — Делать такие глупости, ползать по колючкам, прятать цветы... Наверное, любовь — это когда ты готов на всё, чтобы просто увидеть, как её "соколиный" взгляд снова станет теплым».