42

1 Офис «Runway» просыпался раньше всего Манхэттена. К половине восьмого здесь уже кипела жизнь: телефонные звонки, стук каблуков, шелест бумаг, приглушённые голоса ассистенток, которые пытались одновременно отвечать на письма, пить кофе и не умереть от ужаса перед грядущим появлением Миранды Пристли. Эмили Чарлтон в этом аду чувствовала себя как рыба в воде. Потому что ад был её стихией. Она носилась между копировальным аппаратом, столом Миранды и кофемашиной с такой скоростью, что случайный наблюдатель мог бы подумать, будто у неё выработалась сверхспособность к телепортации. После ухода Энди нагрузка выросла вдвое. Нет, втрое. Нет, просто стала бесконечной, как очередь за лимитированной сумкой Hermès в день старта продаж. «Я — машина, и она не ломается, — думала Эмили, в двадцатый раз за утро пробегая пальцами по клавиатуре. — У машин нет чувств. У машин нет слабостей. У машин нет… голода.» Последняя мысль заставила её поморщиться. Голод был слабостью. Слабость была непозволительной роскошью. Как шоколад, как сон, как выходные. Она не ела уже… она сбилась со счёта. Вчера? Позавчера? Какая разница. Кофе — вот главное топливо. Кофе и сигареты, если удаётся выскользнуть на чёрную лестницу. — Чарлтон, где макеты за сентябрь? — Чарлтон, Миранда просит зелёный чай, но не тот, а другой, ты знаешь какой! — Чарлтон, у тебя лицо как у утопленницы, выпей воды. Последнее сказал Найджел, возникая рядом с ней как призрак: бесшумный, элегантный, с идеально выверенной улыбкой. Эмили даже не заметила, как он подошёл. Это было плохим знаком. Очень плохим. Найджела она должна была замечать всегда, он был единственным союзником в этом гадюшнике. — Я выпью воды, когда Миранда подпишет бюджет на следующий квартал, — огрызнулась она, не отрываясь от экрана. — То есть можешь уже заказывать мне гроб. Отвали, Найджел. Или принеси что-то полезное, например новую нервную систему Найджел не отвалил. Он сделал ровно один шаг и оказался прямо перед ней, преграждая путь к бегству. Его глаза, увеличенные линзами очков, скользнули по её фигуре. Не оценивающе, нет — сканирующе. Как профессиональный диагност, который уже всё понял, но из вежливости ждёт, пока пациентка сама признается в неизлечимой болезни. — Милая, — протянул он, медленно качая головой. — Я, конечно, знаю, что после ухода Энди адские нагрузки стали нормой. Но ты выглядишь так, будто забыла, что люди едят не только по праздникам. Где завтрак? Где обед? Где хоть какой-то намёк на то, что ты не питаешься одним кофеином и чистой злостью? — Я не голодна, — отрезала Эмили, пытаясь обойти его, но Найджел ловко перекрыл ей путь. — Ты всегда не голодна. Это уже не диета, дорогая. Это профессиональный спорт по истреблению самой себя. — Он вздохнул с театральной скорбью. — И, если ты рухнешь прямо здесь, на этот безупречный ковёр, Миранда, конечно, расстроится. Но мне-то потом искать тебе замену. А это такой геморрой, Эмили. Такой геморрой. Он сунул руку во внутренний карман своего безупречного пиджака и извлёк оттуда маленький, аккуратно завёрнутый в салфетку круассан. — Вот. — Он сунул его ей в руки. — Из той кондитерской, что ты любишь. Я специально заехал. Не благодари. Просто съешь, пока я не передумал и не скормил его кому-нибудь, кто выглядит менее похожим на ходячую катастрофу. Эмили посмотрела на круассан. Потом на Найджела. В его глазах, за маской вечного цинизма, мелькнуло что-то тёплое и встревоженное. То, что она старательно игнорировала последние несколько месяцев. — Съем позже, — соврала она, засовывая круассан в ящик стола. — Знаю, что врёшь, — вздохнул Найджел, отступая. — Но хоть попытался. Чарлтон, не заставляй меня жалеть о том, что я к тебе хорошо отношусь. Он ушёл, цокая туфлями по мраморному полу. Эмили смотрела ему вслед и чувствовала странный укол совести. Найджел правда заботился. Найджел всегда заботился. Он был единственным, кто видел в ней не просто функцию, а человека. Человека, который не ест. Человека, который боится еды больше, чем Миранды Пристли. Через десять минут, когда Найджел скрылся в своём кабинете, круассан отправился в мусорку. Эмили даже не посмотрела на него. Она развернула салфетку, вдохнула запах, задержала дыхание и резко закрыла, будто от этого можно было поправиться. А потом выкинула, как выкидывают ненужный хлам, и вернулась к работе. Она не заметила, что Найджел стоял за углом и всё видел. Он вздохнул ещё раз, пошёл к себе и внёс в мысленный список «вещи, которые надо сделать до того, как Чарлтон умрёт» ещё один пункт: «Продолжать подкладывать еду. Даже если она её выбрасывает. Даже если она ненавидит меня за это». 2 К обеду Эмили чувствовала себя так, будто её пропустили через мясорубку и забыли собрать обратно. Голова кружилась, руки дрожали, перед глазами иногда мелькали чёрные точки, но она научилась их игнорировать, как игнорируют назойливых мух. Главное — не останавливаться. Главное — донести кофе до кабинета Миранды. Кофе для Миранды был ритуалом. Священным. Не терпящим ошибок. Три ложки зёрен, помол номер 17, вода ровно 92 градуса, подавать на серебряном подносе, который Эмили протирала лично каждое утро. Сегодня поднос казался тяжелее обычного. Или это руки стали слабее, или она просто перестала чувствовать их нормально? «Я спала четыре часа, — подумала Эмили, подходя к двери кабинета. — Четыре — это нормально. В прошлом месяце было три. Прогресс.» Она вошла, стараясь ступать ровно и машинально провела пальцами по запястью, проверяя, не стали ли кости заметнее. Миранда сидела за столом, перебирая бумаги, даже не подняла головы. Это было хорошо. Это значило, что день идёт по плану, что Миранда в относительно благодушном настроении» что Эмили не умрёт прямо сейчас, по крайней мере не от словесного разноса. — Поставьте, Чарлтон, — сказала Миранда, не отрываясь от документов. Эмили поставила поднос. Хотела сказать про расписание на вечер, про встречу с итальянцами, про то, что Найджел просил уточнить детали завтрашнего показа, но слова застряли в горле. Пол вдруг качнулся. Нет, не качнулся, уехал куда-то в сторону, влево, вправо, вниз. Чёрные точки перед глазами заполнили всё пространство. Эмили схватилась за край стола, чтобы не упасть, но пальцы соскользнули с гладкой поверхности. Она не упала. Потому что Миранда Пристли, императрица «Runway», женщина, которая не прикасалась к людям без крайней необходимости, вдруг поймала её за локоть. Рывок и Эмили оказалась в кресле для посетителей. В том самом, в котором за пять лет работы сидела раза два, не больше. Оно было неудобным, жёстким, предназначенным для того, чтобы посетители не засиживались. Сейчас оно казалось Эмили самым безопасным местом на земле. — Сидеть, — сказала Миранда. Голос был ровный, но в нём звенело что-то такое, от чего Эмили захотелось провалиться сквозь землю. Прямо в ад. Прямо в огненную лаву. Там хотя бы тепло. Миранда обошла стол и остановилась напротив. Посмотрела вниз. Долго. Сканирующе. Как рентген, как томограф, как бог, который уже вынес приговор, но из вежливости даёт подсудимой высказаться. Эмили сжалась под этим взглядом. Она знала этот взгляд. Так Миранда смотрела на модели, которые позволяли себе лишний сантиметр в талии, так она смотрела на дизайнеров, приносивших «не то», так она смотрела на Энди в день подписания увольнения. — Сколько вы весите, Чарлтон? — спросила Миранда. Эмили моргнула. — Мисс Пристли, это не имеет отношения к… — Я не спрашивала, имеет ли это отношение. Я спросила цифру. — Мисс Пристли, я просто немного простужена, сейчас выпью чаю и… — Вы зелёная, — перебила Миранда. — Не как трава, а как мрамор. Сквозь вас уже просвечивает скелет. Это не простуда. Это голод. Сколько? Эмили молчала. В горле стоял ком размером с кулак. Она смотрела куда-то в сторону, на идеально наточенные карандаши на столе Миранды, и думала: «Если я сейчас скажу, она меня уволит. Если я не скажу, она меня уволит. Если я скажу правду, она поймёт, что я слабая, и уволит меня за слабость» — Сорок два, — выдохнула она наконец. Миранда молчала ровно три секунды. Для неё это была вечность. — Вы едите? — Да, конечно, просто… — Вы врёте, — отрезала Миранда. — И врёте плохо. Это оскорбительно, не для меня, для вас. У вас пустой холодильник, пустой желудок и пустая голова, потому что мозгу не на чем работать. Вы не едите. Вы не спите. Вы убиваете себя, потому что думаете, что это единственный способ всё контролировать. Эмили открыла рот, чтобы возразить, хотя бы для приличия, хотя бы чтобы не выглядеть полностью раздавленной, но Миранда подняла руку. Жест, не терпящий возражений, жест, который останавливал армии, отменял показы и заставлял плакать редакторов с двадцатилетним стажем. — Не надо, — сказала Миранда. — Я видела это сотни раз. Модели, стажёры, редакторы. Все хотят быть идеальными. Все думают, что если они станут тоньше, то станут лучше. А они становятся только… тоньше. И исчезают. Она наклонилась ближе. Ближе, чем когда-либо за все пять лет. Эмили видела поры на её коже, чувствовала запах её духов, видела крошечную морщинку у губ, которая появлялась, когда Миранда злилась. Но сейчас она не злилась. — Ты мне нужна, Чарлтон, — сказала Миранда тихо. — Живая. Не скелет. Не функция. Ты. Эмили смотрела на неё, не веря своим ушам. В голове билась одна мысль: «Она назвала меня на «ты». Она никогда никого не называет на «ты«». Миранда выпрямилась. Снова стала статуей, императрицей, неприступной скалой. — Вы не выходите на работу неделю, — сказала она своим обычным тоном: холодным, деловым, не допускающим возражений. — Я сказала — неделю. Не завтра, не послезавтра, не через три дня. Через неделю. Чтобы за это время вы привели себя в порядок. Еда — не враг, Чарлтон. Еда — топливо. А вы без топлива — просто красивый труп. Мне трупы не нужны. — Мисс Пристли, но неделя моды, показы, встречи, я не могу просто… — Переживут. — Миранда уже сидела за столом, перебирая бумаги, будто ничего не произошло. — А вы — нет. Идите. Найджел вас проводит. Эмили поднялась на ватных ногах. У двери она обернулась. Миранда не смотрела на неё. — Мисс Пристли… спасибо. — Не за что, — ответила Миранда, не поднимая головы. — Идите. И не смейте появляться раньше понедельника. 3 Квартира Эмили находилась в Верхнем Ист-Сайде, районе дорогом, престижном и абсолютно безликом. Она сняла её три года назад, когда получила повышение, и с тех пор только ночевала. Квартира была просто коробкой, в которой можно было спать, принимать душ и иногда (очень редко) есть. Сейчас Эмили лежала на диване в гостиной и смотрела в потолок. Комната была минималистичной до стерильности. Белые стены, белая мебель, ни одной лишней вещи. На журнальном столике — стопка журналов «Runway» и ноутбук, на подоконнике — ни одного цветка, в воздухе — запах пыли и пустоты. «Здесь никто не живёт, — подумала Эмили. — Здесь просто существует тело, которое работает. Но тело сломалось» Она попыталась встать, чтобы дойти до кухни и налить воды, но голова закружилась так сильно, что пришлось лечь обратно. Телефон пиликнул. Найджел: «Ты как? Жива? Миранда сказала, что ты ушла пораньше. Это на неё не похоже. Что случилось?» Эмили посмотрела на экран. Напечатала: «Всё нормально. Просто устала» Стереть. Напечатала: «Миранда отправила меня домой. Я, кажется, умираю» Стереть. Напечатала: «Не пиши мне» Отправить. Через минуту пришёл ответ: «Ты сволочь, Чарлтон. Я волнуюсь. Напиши, когда будешь жива. Или когда умрёшь, я хотя бы на похороны приду, жакет красивый куплю». Эмили хмыкнула и отложила телефон, закрыла глаза. Температура поднялась ближе к ночи. Она чувствовала это по тому, как горела кожа, как ломило кости, как мысли путались и распадались на куски. «Обычная простуда, — думала она. — Ничего страшного. Просплюсь и всё пройдёт» Она не спала. Она провалилась в тяжёлое, больное забытьё, полное кошмаров. Ей снилось, что Миранда стоит над ней с серебряным подносом, на котором лежит её собственное сердце. И говорит: «Вы не доедали, Чарлтон. Придётся съесть это». Она проснулась в холодном поту. За окном была ночь. Телефон молчал. В груди было пусто. «Я умру здесь, — подумала Эмили. — И никто не заметит. Найджел заметит через неделю, когда я не выйду на работу. Миранда найдёт замену. И правильно сделает. Кому нужна ассистентка, которая не может даже поесть?» Она закрыла глаза и снова провалилась в темноту. 4 Три дня спустя: Эмили потеряла счёт времени. Она знала, что за окном сменяются дни и ночи, потому что свет то появлялся, то исчезал. Она вставала иногда: пить воду, в туалет. Один раз даже нашла в холодильнике засохший лимон и съела его, потому что во рту было горько. В основном она лежала и смотрела в потолок. Тело казалось чужим: тяжёлым, ватным, не принадлежащим ей. Мысли тоже были чужими: медленными, вязкими, как патока. «Надо позвонить Найджелу, — думала она. — Надо ответить на сообщения. Надо поесть. Надо…» Она засыпала, не додумав. На третьи (или четвёртые?) сутки в дверь позвонили. Эмили не сразу поняла, что это звонок. Звук вплыл в её сознание постепенно, как волна, нарастая и становясь всё более настойчивым. Она открыла глаза и посмотрела на дверь, тело отказывалось двигаться. Звонок повторился. Длинный, требовательный. Потом ещё один. Эмили кое-как сползла с дивана, ноги не держали, пришлось держаться за стену. Она доплелась до двери, прислонилась лбом к холодному дереву, нашарила замок. Открыла. На пороге стоял курьер. Молодой парень в форме службы доставки, с огромным пакетом в руках. Он смотрел на неё с лёгким испугом, видимо, вид у неё был тот ещё. — Мисс Чарлтон? Доставка. Распишитесь, пожалуйста. Эмили бездумно посмотрела на пакет, потом на планшет, который он ей протягивал, поставила закорючку вместо подписи, взяла пакет и закрыла дверь. Она не помнила, как добралась до дивана. Просто в какой-то момент уже сидела, разбирая содержимое. Лекарства. Дорогие, импортные, те, что продаются только по рецепту, но Миранде рецепты не нужны. Антибиотики, жаропонижающие, витамины, мёд в стеклянной банке, лимоны, имбирь, упаковка дорогого чая и контейнер с супом, ещё тёплым. И записка. Маленький белый конверт. Внутри — один листок. Одно слово, выведенное каллиграфическим почерком, которым подписывают смертные приговоры и любовные письма: «Ешь» Подписи не было. Она и не требовалась. Эмили смотрела на это слово долго. Очень долго. Минуту. Две. Пять. Она прислала мне еду. Миранда Пристли, женщина-лёд, женщина-скала, прислала мне, ничтожеству, лекарства и еду. Она хочет, чтобы я выздоровела. Чтобы уволить меня здоровой? Чтобы совесть не мучила? Или… или… Мысль была слишком страшной, чтобы додумать. Эмили загнала её в самый дальний угол сознания и открыла контейнер с супом. Она ела медленно. По ложечке. Иногда останавливалась, чтобы не вырвало, желудок отвык от еды. Но она ела. Потому что в голове звенело это слово, написанное рукой Миранды: «Ешь». Это был приказ. А приказы Миранды она выполняла всегда. 5 Шестой день болезни, утро: К шестому дню Эмили чувствовала себя почти человеком. Почти — потому что есть всё равно не хотелось, но поесть через силу получалось. Лекарства делали своё дело, температура спала, слабость осталась, но уже не та, звериная, когда невозможно встать. Она сидела на кухне с чашкой чая и смотрела в окно. За стеклом был Нью-Йорк — шумный, бешеный, живой. А она здесь, в этой стерильной коробке, и даже не помнит, когда в последний раз выходила на улицу. «Надо бы проветрить, — подумала она. — Надо бы убраться. Надо бы…» Звонок в дверь застал её врасплох. Эмили замерла. Кто это мог быть? Найджел? Она не отвечала на его сообщения уже два дня. Миранда? Нет, Миранда уже сделала своё дело — прислала лекарства, выполнила долг. Больше она не придёт. Звонок повторился. Настойчивый, длинный. Эмили встала, накинула халат, она была в пижаме, без макияжа, с мокрыми после душа волосам, и пошла открывать. На пороге стояла Миранда Пристли. И близнецы. Эмили замерла в дверях, чувствуя, как кровь отливает от лица. Она была в халате. В халате! Без макияжа! С мокрыми волосами! А в её квартире Миранда Пристли и две маленькие рыжие копии Миранды Пристли, которые смотрели на неё с тем же сканирующим выражением, что и их мать, только в детском, менее пугающем варианте. — Мисс Пристли? — выдавила Эмили. Голос прозвучал хрипло, как у больной вороны. — Я. вы… что-то случилось? — Няня заболела, — сухо сказала Миранда, входя в квартиру без приглашения. Это было так естественно, так по-мирандски, что Эмили даже не удивилась. — Девать их некуда. Я заодно проверю, как вы. Близнецы влетели следом, вертя головами во все стороны. Они были одеты в одинаковые пальто, одинаковые шапочки и одинаковые сапожки — идеальные маленькие леди, которых растили для того, чтобы они однажды правили миром. Первая (Кэссиди или Кэролайн? Эмили никогда не умела их различать) оглядела гостиную и нахмурилась. — Мам, а почему здесь так пусто? — спросила она. — Где все вещи? — У людей бывают разные вкусы, — ответила Миранда, снимая перчатки. — Не всем нужны безделушки. — Но здесь даже картин нет! — подключилась вторая. — И цветов нет. И вообще… тут никто не живёт, да? Эмили почувствовала, как краснеет. Девочки были правы. Здесь действительно никто не жил. Здесь существовала функция по имени Эмили Чарлтон, но человека здесь не было. — Девочки, — голос Миранды был мягче, чем Эмили когда-либо слышала. — Невежливо комментировать чужой дом. Идите в коридор и снимите пальто. Близнецы послушно вышли в прихожую. Эмили слышала, как они там шепчутся: «А она правда болеет? А почему она такая худая? А у неё есть дети?» Миранда тем временем уже дошла до кухни и открыла холодильник. Эмили замерла в ужасе. В холодильнике было… нормально. Для Эмили нормально. Для нормального человека — катастрофически пусто. — Прогресс, — сказала Миранда, оглядывая йогурты, фрукты и остатки супа, который она же и прислала. — Вы ели? — Да, — быстро сказала Эмили. — Каждый день. Немного, но… каждый день. — Не врите. — Миранда закрыла холодильник и повернулась к ней. — Но врёте меньше, чем в прошлый раз. Это уже хорошо. Эмили не знала, куда деваться. Стоять посреди собственной кухни, в халате, перед Мирандой Пристли, которая оценивает её холодильник, было за гранью реальности. — Мисс Пристли, может, вы присядете? Я поставлю чай… — Сядьте сами, — приказала Миранда. — Вы зелёная. Я сама поставлю. И Миранда Пристли — женщина, которая не наливала себе кофе двадцать лет, начала заваривать чай на кухне своей ассистентки. Эмили смотрела на это, чувствуя, что у неё начинаются галлюцинации. Миранда включила чайник. Достала чашки (те, что попроще, потому что дорогой сервиз Эмили даже не распаковала после переезда). Нашла заварку. Всё это она делала молча, сосредоточенно, как будто всю жизнь только этим и занималась. — Мам, мы хотим пить! — близнецы влетели на кухню. — Ой, чай! А у неё есть печенье? — У неё есть йогурт, — сказала Миранда. — Садитесь за стол. Мисс Чарлтон, где у вас ложки? Эмили молча указала на ящик. Близнецы уже уселись за стол и с интересом рассматривали хозяйку. — А почему ты болеешь? — спросила одна.— Потому что не ела, — ответила Миранда за Эмили, ставя перед детьми чашки. — Ешьте и не задавайте глупых вопросов. — Но мама, ты же сама говорила, что глупых вопросов не бывает! — Я говорила, что бывают глупые ответы. Это другое. Близнецы переглянулись и дружно захихикали. Эмили смотрела на эту сцену и чувствовала, как внутри что-то оттаивает. Миранда с детьми была другой. Не императрицей, не ледяной статуей, а просто матерью, которая устала, но любит. — Мисс Чарлтон, — сказала Миранда, ставя перед ней чашку. — Пейте. — Спасибо. — А мы тебе открытки принесли! — вдруг вспомнила одна из близняшек. — Мы дома нарисовали! Мама сказала, что ты болеешь и тебе нужно поднять настроение! — Кэролайн, — предостерегающе сказала Миранда. — Что? Ты так и сказала! Сказала: «Девочки, мисс Чарлтон болеет, может, вы нарисуете ей что-нибудь, чтобы поднять настроение?» Эмили перевела взгляд на Миранду. Та смотрела в окно с выражением лица, которое говорило: «Я этого не говорила, а если и говорила, то вы не так поняли». Вторая близняшка уже вытаскивала из рюкзака два сложенных листа. — Вот! — торжественно объявила она. — Это тебе. Выздоравливай. На первой открытке было нарисовано солнце, улыбающаяся девочка (явно автопортрет) и подпись печатными буквами: «ВЫЗДАРАВЛИВАЙ СКОРЕЕ». Орфография хромала, но старание чувствовалось. На второй — тарелка с едой (Эмили опознала спагетти, хотя они были больше похожи на червяков) и подпись: «НАДО ЕСТЬ ЧТОБЫ БЫТЬ СИЛЬНОЙ КАК МАМА». У Эмили защипало в глазах. Она сглотнула. — Это… неожиданно, — сказала она хрипло. — Спасибо. — Повесь на стену, — деловито посоветовала Кэролайн. — Чтобы видеть. — Обязательно. Миранда наблюдала за этой сценой молча. Эмили поймала её взгляд и увидела в нём что-то новое. Не гордость, нет. Скорее… узнавание. Будто Миранда впервые увидела в своих детях что-то, чего раньше не замечала. Или, может быть, увидела в Эмили то, что раньше не замечала. «Она смотрит на открытки так, будто ей подарили Лувр. Когда в последний раз кто-то дарил ей что-то просто так? Без расчёта, без подтекста, без желания что-то получить взамен? Девочки правы — здесь пусто. Не минимализм, а отсутствие жизни. Ни фотографий, ни книг, ни безделушек. Даже цветов нет. Она здесь не живёт, она здесь ночует между работой. Я создала это. Я требовала, я давила, я выжимала её как лимон. И она выжимала себя сама, ещё сильнее, ещё безжалостнее, потому что думала, что только так заслужит право здесь находиться. А я даже не замечала. Господи, когда я в последний раз смотрела на неё как на человека, а не как на функцию? Когда в последний раз спрашивала, как она? Когда в последний раз… Впрочем, какая разница. Важно не то, что было. Важно то, что будет. Она будет есть. Она будет жить. Она будет работать. Потому что я так сказала. Потому что она нужна мне. Не функция — она. Странно это осознавать. Странно и… тепло. Давно я не чувствовала тепла. Думала, разучилась» — Мам, а мы можем посмотреть телевизор? — спросила Кэссиди, отвлекая Миранду от мыслей. — Здесь нет телевизора, — сказала Эмили извиняющимся тоном. — А чем вы занимаетесь, когда не работаете? — удивилась Кэролайн. — Я. ну… работаю. Это вроде считается хобби, если у тебя нет личности. Близнецы переглянулись с выражением «взрослые — странные существа». — Ладно, — решила Кэссиди. — Тогда мы будем рисовать ещё. У тебя есть бумага и карандаши? Эмили растерянно посмотрела на Миранду. — В ящике стола, — спокойно сказала Миранда. — У каждой уважающей себя ассистентки есть запас бумаги и ручек. — У меня только офисная бумага, — призналась Эмили. — И ручки. Карандашей нет. — Ничего, — великодушно сказала Кэролайн. — Мы будем ручками. Мам, можно мы в комнате? — В гостиной, — поправила Миранда. — И не шуметь. Девочки ускакали в гостиную, где немедленно начали что-то оживлённо обсуждать. Эмили и Миранда остались на кухне вдвоём. Тишина повисла между ними: не тяжёлая, но ощутимая. Миранда допила чай и поставила чашку в мойку. — Спасибо, — сказала Эмили. — За лекарства. За суп. За… это. — Не за что. — Нет, правда. Вы не должны были. Я просто… — Ты просто моя сотрудница, — перебила Миранда. — И я отвечаю за своих сотрудников. Она встала, чтобы пройти в гостиную, проверить, чем заняты девочки, и на полпути замерла. На журнальном столике, рядом с диваном, лежала упаковка. Маленькая, сине-белая, с хорошо узнаваемым логотипом фармацевтической компании. Противозачаточные таблетки. Миранда смотрела на них несколько секунд. Потом перевела взгляд на Эмили, которая всё ещё сидела на кухне и не видела, что происходит в гостиной. «Это не моё дело. Это абсолютно, категорически не моё дело. Она взрослая женщина, у неё может быть личная жизнь, и я не имею права… Но она весит сорок два килограмма. Она не ест. Её организм на грани истощения. И если она принимает это в таком состоянии… Господи, неужели она не понимает, что гормональные препараты — это нагрузка? Что в её состоянии это может быть опасно? Что она может убить себя не только голодом, но и… Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Я не должна в это лезть. Я ей не мать, не подруга, не… Но кто, если не я? Кто скажет ей, если не я? Найджел подкладывает ей еду, которую она выбрасывает. Мать, судя по всему, только усугубляет. А я стою тут и делаю вид, что ничего не вижу. Нет. Не могу. Будь что будет» — Чарлтон, — позвала Миранда. Голос прозвучал ровно, но Эмили, которая знала все интонации начальницы, уловила в нём что-то странное. Она встала и подошла к гостиной. Миранда стояла у журнального столика. Рядом с упаковкой. Эмили посмотрела на таблетки, потом на Миранду, потом снова на таблетки. И почувствовала, как земля уходит из-под ног. — Это… — начала она. — Я вижу, что это, — перебила Миранда. Голос был холодным, но под холодом чувствовалось что-то ещё. Что-то, чему Эмили не могла подобрать названия. — Чарлтон, ты понимаешь, что это нельзя принимать в таком состоянии? — Мисс Пристли, я… — Ты весишь сорок два килограмма. Ты не ешь. Твой организм на грани. Гормональные препараты — это нагрузка. Неужели ты этого не знаешь? Неужели ты думаешь, что можно пить их, когда ты почти труп? В голосе Миранды звенела злость. Настоящая, живая, не ледяная — горячая злость, которая прорывалась сквозь все барьеры. — Неужели ты настолько глупа, Чарлтон? Неужели ты не понимаешь, что убиваешь себя со всех сторон сразу? Эмили смотрела на неё и чувствовала, как внутри поднимается что-то странное. Не обида, нет. Не злость. Что-то другое. — Миранда, — сказала она тихо. Миранда замерла. Эмили никогда не называла её по имени. Никто не называл. — Я их не пью. Тишина. — Что? — Я их не пью. — Эмили сглотнула. Ей было трудно говорить — от слабости, от неожиданности, от того, что Миранда стояла в её гостиной и злилась на неё за таблетки, которые она не принимала. — Я. я не пью их уже полгода. Наверное. Может, больше. Я просто не выкинула упаковку. Забыла, что они вообще есть. Миранда молчала и смотрела на неё. В её глазах происходила какая-то сложная работа: эмоции сменяли друг друга слишком быстро, чтобы их можно было распознать. — Прости, — сказала Миранда. Эмили моргнула. Ей показалось, что у неё галлюцинации. — Что? — Прости. — Миранда отвела взгляд. — Я не должна была… это не моё дело. Я влезла туда, где не разбираюсь. Прости. — Мисс Пристли, вы… — Миранда, — поправила та. — Только что называла по имени, не останавливайся теперь. Эмили смотрела на неё и чувствовала, как внутри разливается тепло: странное, незнакомое, пугающее. — Миранда, — повторила она. — Всё в порядке. Вы… ты волновалась. Это… это приятно. Наверное. Странно, но приятно. — Я не волновалась. — Миранда снова стала собой — холодной, непроницаемой. — Я констатировала факт. Факт: гормональные препараты в твоём состоянии опасны. Я ошиблась. Всё. — Хорошо, — кивнула Эмили. — Тогда… спасибо. За констатацию факта. В уголках губ Миранды дрогнуло что-то, очень отдалённо напоминающее улыбку. — Мам! — раздалось из гостиной. — Мы нарисовали ещё открытки! Можно подарить? — Давайте, — ответила Миранда, поворачиваясь к детям. Близнецы влетели в кухню с новыми шедеврами. Кризис миновал. Разговор о таблетках остался в прошлом, но между ними что-то изменилось. Что-то важное. 6 «Она назвала меня на «ты». Она извинилась. Она сказала «прости». Миранда Пристли извинилась передо мной. Я сплю. Я точно сплю. Это бред, это горячка, это… Но таблетки. Она увидела таблетки и разозлилась. Не потому, что я плохая ассистентка. Не потому, что я подвела её. Потому что… потому что я могу навредить себе? Она волновалась. Она правда волновалась. За меня. Как это возможно? Как это вообще возможно, чтобы Миранда Пристли волновалась за Эмили Чарлтон? Я не знаю. Но открытки близнецов висят теперь на стене. Рядом с зеркалом. Чтобы видеть. Чтобы помнить: я кому-то нужна» К воскресенью Эмили чувствовала себя почти здоровой. Почти — потому что слабость осталась, и есть всё ещё не хотелось, но она заставляла себя. Три раза в день. По чуть-чуть. Она сидела на диване с ноутбуком и просматривала почту, вполглаза следя за тем, что происходит в офисе. Без неё там был хаос. Временная ассистентка, кажется, её звали Кристина, перепутала уже три встречи, два показа и одно важное интервью. Эмили читала переписку и тихо злорадствовала. «Никто не справится лучше меня, — думала она. — Я лучшая. Я незаменимая. Миранда сама сказала» Звонок в дверь был таким громким и настойчивым, что Эмили подпрыгнула на месте. Ноутбук едва не слетел на пол. — Эмилия! Открывай! Я знаю, что ты дома! Мать. Эмили замерла. Сердце упало куда-то в район желудка. С матерью они не виделись почти год. Последний разговор закончился скандалом: «Ты слишком худая, ты себя не бережёшь, я дождусь внуков вообще? Эта твоя работа тебя убьёт, почему ты не можешь быть нормальной, как все?» Эмили тогда бросила трубку и не перезванивала. Потом были эсэмэски, которые она удаляла не читая, потом мать перестала писать. — Эмилия, чёрт возьми, открывай или я вызову полицию! Эмили встала. Подошла к двери. Открыла. Мать ворвалась в квартиру, как ураган — громкая, яркая, пахнущая духами и тревогой. Она была одета слишком броско для воскресного визита, слишком нарядно, слишком… по-матерински, будто собиралась на войну. — Боже мой! — выдохнула она, оглядывая дочь с ног до головы. — Ты зелёная! Ты прозрачная! Ты… — Я болею, — перебила Эмили. — Обычная простуда. Не надо драмы. — Драмы? — мать уже разматывала шарф, оглядывая квартиру с выражением лёгкого ужаса. — Я приехала из Глазго, потому что мне позвонила какая-то женщина и сказала, что ты при смерти! Что ты не ешь, не встаёшь, что ты… — Какая женщина? — Не знаю! Не представилась! — мать наконец сняла пальто и бросила его на стул. — Голос такой… холодный. Сказала: «Ваша дочь больна. Приезжайте, если совесть есть». Я думала, ты в больнице! А ты просто… просто болеешь! Эмили моргнула. Холодный голос. Женщина, которая не представилась. Которая знала, что она больна. Которая решила позвонить её матери. Миранда. Миранда позвонила её матери. — Мам, — медленно сказала Эмили. — Когда она звонила? — Вчера! Вчера вечером! Я всю ночь не спала, собиралась, утром села на поезд… — мать говорила и одновременно передвигалась по квартире, заглядывая во все углы. — И это называется «больна»? Холодильник пустой, ты сама как тень, здесь даже поесть нечего! — У меня есть еда, — автоматически сказала Эмили и автоматически скрестила руки на животе, почти незаметно, привычно. — Я ем. — Где? Где ты ешь? Я вижу йогурты! Йогурты — это не еда! Это… это издевательство! — Мам, успокойся. — Не могу я успокоиться! — мать развернулась к ней, и Эмили увидела, что у неё на глазах слёзы. — Ты меня не слышишь! Ты никогда не слышишь! Я приезжаю, а ты… ты… Она замолчала, потому что в этот момент открылась дверь. Миранда вошла без стука. Просто открыла дверь, Эмили даже не спросила, откуда у неё ключ. наверное, Найджел дал, или сама слепок сделала, или просто применила гипноз, кто знает, и оказалась в прихожей. В идеальном сером пальто, с идеальной причёской и с таким выражением лица, будто она зашла проверить, как идёт строительство моста через пролив. — Мисс Пристли, — выдохнула Эмили. — Вы… я не ждала… — Я вижу, — Миранда перевела взгляд на мать. Оценила. Секунда и диагноз был готов. — А вы, надо полагать, миссис Чарлтон? — Я мать Эмилии. — Мать выпрямилась, пытаясь выглядеть достойно. — А вы кто такая? — Я её работодатель. — Миранда сняла перчатки, положила их в сумочку, повесила пальто на вешалку. — Миранда Пристли. Мать моргнула. Потом ещё раз. Потом её лицо начало наливаться краской. — Это вы! — воскликнула она. Голос зазвенел, как натянутая струна. — Это вы довели мою дочь до такого состояния! Это из-за вас она сохнет, не спит, не ест, работает сутками! Я читала про вас! Я знаю, кто вы! Вы монстр! Вы… — Мама, — попыталась вставить Эмили. — Молчи! — мать уже разошлась не на шутку. — Я всё знаю! Вы её эксплуатируете, вы не даёте ей жить, вы… — Миссис Чарлтон. — Голос Миранды был тихим. Ледяным. Таким, от которого у Эмили всегда поджимались пальцы ног. — Вы закончили? Или будете продолжать? Мать открыла рот, но Миранда не дала ей вставить ни слова. — Я задала вопрос. Ответьте. — Я. вы… — Хорошо. Тогда позвольте задать вам другой вопрос. — Миранда сделала шаг один шаг вперёд и мать отступила. — Кто внушил вашей дочери, что любовь надо заслуживать? — Тишина. Мать замерла. — Кто с детства говорил ей, что она должна быть удобной, тонкой, незаметной, чтобы её приняли? Кто ставил ей в пример соседских девочек, которые «худее и красивее»? Кто каждый раз, когда она приезжала домой, оглядывал её с ног до головы и говорил: «А ты поправилась»? Эмили смотрела на мать, та побледнела. Краска схлынула с её лица так же быстро, как появилась. — Я. я никогда… — Вы лжёте, — отрезала Миранда. Ровно, без злости, просто констатируя факт. — Вы лжёте себе, лжёте ей и сейчас пытаетесь лгать мне. Я видела сотни таких девушек. У всех одна причина. И она не в работе. Она в семье. — Как вы смеете… — голос матери дрогнул. — Я смею, потому что ваша дочь сейчас весит сорок два килограмма. Потому что она не ест. Потому что она медленно убивает себя, а вы приезжаете сюда, чтобы устроить скандал, вместо того чтобы спросить: «Чем я могу помочь?» Мать молчала. Впервые в жизни она молчала. — Я даю ей работу, — продолжила Миранда. — Я даю ей цель. Я даю ей возможность стать кем-то. А вы дали ей комплекс, который её убивает. Так что не надо перекладывать ответственность. Посмотрите в зеркало. Повисла тишина. Тяжёлая, как бетонная плита. Эмили смотрела на мать и видела то, чего не видела никогда раньше — растерянность. Боль. Страх. Мать медленно повернулась к ней. В её глазах стояли слёзы. — Эмилия… я. я не знала… я думала… — Ты не думали, — сказала Эмили тихо. Голос не слушался, но она заставила себя говорить. — Ты никогда не думала. Ты просто требовала. Чтобы я была худой, чтобы я была успешной, чтобы я была удобной. А я. я просто хотела, чтобы вы меня любили. Просто так. Мать всхлипнула. Громко, по-детски, некрасиво. — Я люблю… я всегда… — Это не так. Тишина стала невыносимой. Мать схватила сумку, пальто и выбежала из квартиры. Дверь хлопнула так, что задрожали стены. Эмили стояла и смотрела на дверь. Внутри было пусто. И вдруг — тепло. Чьё-то присутствие рядом. Миранда не ушла. Она стояла у стола, разбирая пакет, который принесла с собой. — Чай будешь? — спросила она буднично. — Я привезла суп. И тот чай, который ты любишь. Зелёный, с жасмином. — Мисс Пристли… — голос Эмили дрогнул. — Миранда. Зачем вы… зачем ты это сделала? — Что именно? — Позвонили моей матери. Сказали ей приехать. И потом… этот разговор. Вы не должны были… — Должна, — перебила Миранда, включая чайник. — Она твоя мать. Рано или поздно вам пришлось бы поговорить. Я просто ускорила процесс. — Но вы сказали ей такие слова… — Правду. Я сказала ей правду. — Миранда повернулась к Эмили. — Ты заслуживаешь, чтобы кто-то сказал за тебя то, что ты сама сказать не можешь. Сегодня это сделала я. В следующий раз сделаешь сама. Эмили ела: медленно, через силу, но ела. Миранда смотрела. Она смотрела, как ложка поднимается к губам, как Эмили жуёт, давится, глотает, снова берёт ложку. Она смотрела и молчала. Минуту. Две. Пять. Потом заговорила. Негромко. Без обычной своей ледяной отстранённости. — Ты думаешь, я делаю это из жалости. Или из чувства долга. Или потому, что ты хорошая ассистентка. Эмили замерла с ложкой на полпути. — Я не знаю, почему вы… почему ты это делаешь, — тихо сказала она. Миранда кивнула, будто ожидала этого ответа. — Я делаю это, потому что я знаю, как это, — сказала она. — Знаю, каково это смотреть на еду и видеть врага. Знаю, каково это вставать на весы каждое утро и ненавидеть себя за каждую сотую грамма. Знаю, каково это врать всем, что ты поужинала, когда на самом деле ты не помнишь вкус хлеба уже несколько месяцев. Эмили опустила ложку. Смотрела на Миранду широко открытыми глазами. — В двадцать пять лет я весила сорок два килограмма, — продолжила Миранда. Голос её был ровным, но под ним чувствовалась глубокая, давно затихшая боль. — При росте сто шестьдесят восемь. Меня сняли с обложки итальянского Vogue за две недели до съёмок. Главный редактор посмотрела на мои тестовые фото и сказала: «Она выглядит больной. Не роскошной. Больной. Мы не можем это печатать». Эмили молчала. В горле стоял ком. — Никто не знает об этом, — сказала Миранда. — Это не та история, которой хвастаются в индустрии моды. «Бывшая анорексичка» не лучший титул для женщины, которая диктует стандарты красоты. Я молчала двадцать пять лет. Ты второй человек, которому я это рассказываю. — А первый? — едва слышно спросила Эмили. — Первый был врач. Который сказал мне: «Мисс Пристли, если вы не начнёте есть прямо сейчас, через три месяца у вас не будет возможности родить детей. Никогда». — Миранда помолчала. Посмотрела на свои руки, лежащие на столе. — Я тогда испугалась, — сказала она. — По-настоящему. В первый и последний раз в жизни. Не из-за карьеры. Из-за того, что поняла: я убиваю не только себя. Я убиваю будущее, которого ещё нет. Детей, которых ещё не родила. — Она подняла глаза на Эмили. — Я выбралась. Не сразу. Не легко. Я плакала над тарелкой супа. Я срывалась, снова голодала, снова набирала, снова срывалась. Но я выбралась. Потому что я решила, что хочу жить. Не существовать. Жить. Растить дочерей. Строить империю. — И поэтому ты… — голос Эмили дрогнул. — Поэтому ты смотришь на меня и видишь себя? — Я смотрю на тебя и вижу ту, кем я была, — сказала Миранда. — Ту, которая считала, что контроль над весом это контроль над жизнью. Которая боялась, что если будет есть, то станет никем. Которая думала, что любовь надо заслуживать стройностью. — Это я, — прошептала Эмили. — Знаю. — Миранда протянула руку и накрыла её ладонь своей. — Поэтому я здесь. Поэтому я не ушла после того, как ты упала в моём кабинете. Поэтому я прислала лекарства. Поэтому я приехала с девочками. Поэтому я влезла в твои отношения с матерью. Я не хочу, чтобы ты прошла через то, через что прошла я. Эмили смотрела на их сплетённые пальцы. На руку Миранды, лежащую поверх её собственной. — А если я не справлюсь? — спросила она едва слышно. — Если я слабее? — Ты не слабее, — сказала Миранда. — Ты просто ещё не знаешь, какая ты сильная. Но узнаешь. Потому что я не дам тебе упасть. Это понятно? Эмили кивнула. Слёзы текли по щекам, но она не вытирала их. Миранда убрала руку и встала. Снова стала собой: идеальной, неприступной, ледяной. Но в глазах осталось что-то тёплое, что Эмили никогда там не видела. — Доедай, — сказала Миранда. — У девочек концерт в 5, мне надо уехать. Она вышла из кухни. Эмили осталась одна. Смотрела на тарелку, на остывающий суп, на дверь, за которой скрылась женщина, которую весь мир считал бессердечной. «У неё было то же самое, — думала Эмили. — Она прошла через это. Она плакала над супом. Она боялась. Она теряла себя. И она выбралась. И теперь она не даст мне упасть. Потому что я это она. Потому что она узнала себя во мне» Она вытерла слёзы, взяла ложку и снова начала есть. И это было странно, неправильно, сюрреалистично и одновременно самое правильное, что случалось с Эмили за последние годы. «Я позвонила её матери. Я влезла в чужую семью. Я сказала женщине, которую вижу впервые в жизни, что она плохая мать. Я перешла все границы, но она смотрела меня и ела. Потому что в её глазах впервые за всё время не было страха. Было что-то другое. Доверие? Боже, во что я превращаюсь. Я, Миранда Пристли, сидела в дешёвом кресле и смотрела, как моя ассистентка ест суп. Я защищала её от матери. Я злилась на неё за таблетки, которые она не принимала. Когда это случилось? Когда она перестала быть просто функцией? Когда стала кем-то, за кого хочется… Нет. Не додумывать. Не сейчас. Просто факт: она нужна мне. Живая. Здоровая. Она. Не функция — она. Завтра понедельник. Она выйдет на работу. И я скажу ей то, что должна сказать. То, что не говорила никому». 7 Офис встречал Эмили привычным гулом. Телефоны трезвонили, принтеры жужжали, ассистентки носились с бумагами — всё было, как всегда. И всё было по-другому. Эмили вошла в здание за час до появления Миранды. Так она делала всегда, чтобы проверить почту, разобрать расписание, подготовить кофе, убедиться, что мир не рухнул за те шесть дней, что её не было. Мир не рухнул, но он определённо шатался. — Чарлтон! — Найджел выскочил из-за угла и буквально налетел на неё. — Живая! Я не верил, что ты вернёшься! Думал, придётся траурное платье заказывать! Он обнял её крепко, по-настоящему, не обращая внимания на то, что в «Runway» не принято обниматься. Эмили замерла на секунду, а потом обняла его в ответ. — Я вернулась, — сказала она хрипло. — И, кажется, даже живая. На удивление всем, включая меня. — Кажется? — Найджел отстранился, оглядел её с ног до головы. — Ты всё ещё прозрачная, дорогая. Но уже не просвечиваешь насквозь. Прогресс. — Спасибо, — Эмили запнулась. — За… за всё. За батончики. Я знаю, что это был ты. Я их выбрасывала. Прости. Найджел махнул рукой. — Я знал, что выбрасываешь. Я надеялся, что однажды поймаешь себя на том, что съела, не подумав. Не поймала? — Не поймала. — Эмили улыбнулась впервые за долгое время. — Но теперь буду ловить. Обещаю. Постараюсь делать это, не превращая это в новый вид спорта. — Ну иди, — Найджел подтолкнул её к её столу. — Там тебя ждёт сюрприз. Сюрприз сидел за её столом. Блондинка. Та самая временная ассистентка, которую Эмили видела мельком в пятницу. Сейчас она занимала её кресло, её компьютер, её пространство и вид у неё был такой, будто она здесь хозяйка. — О, здравствуйте! — защебетала блондинка, увидев Эмили. — Вы, наверное, Эмили? А я Кристина! Временная! Мисс Пристли сказала, что вы выходите сегодня, я уже всё подготовила к передаче дел! Эмили смотрела на неё и чувствовала, как внутри поднимается знакомая волна: холодная, злая, защитная. Моё место. Моё кресло. Моя работа. Никто не смеет… — Кристина, — сказала она максимально вежливо. — Будьте добры, встаньте. — Что? — Это моё кресло. Я на нём сижу пять лет. Оно приняло форму моей задницы, и я не хочу, чтобы вы её нарушали. Встаньте. Блондинка вскочила так быстро, будто кресло загорелось. — Ой, простите, я не знала, я просто… — Вы просто сейчас пойдёте и принесёте мне зелёный чай, — сказала Эмили, усаживаясь на своё законное место. — Две ложки заварки, вода 92 градуса, ни больше ни меньше. Потом проверите почту и составите список всего, что вы напутали за эту неделю. У вас есть час, пока не приедет Миранда. Советую не тратить его на панику. Хотя это уже началось. — Но… но мисс Пристли сказала… — Мисс Пристли сказала, что я выхожу сегодня. Я вышла. Теперь я здесь главная. Вопросы? Если есть, лучше оставить их при себе. Блондинка покачала головой и испарилась быстрее, чем шампанское на вечеринке «Runway». Эмили откинулась в кресле и закрыла глаза на секунду. Дом. Я дома. — Браво, — раздался голос из-за спины. Найджел стоял в дверях своего кабинета и аплодировал. — А ты жёсткая штучка, Чарлтон. Я уже начал забывать. — Я соскучилась, — призналась Эмили. — По этому аду. — Мы все по тебе соскучились. Даже Миранда. Эмили открыла глаза и посмотрела на него. — Что? — Ничего. — Найджел загадочно улыбнулся. — Увидишь. Миранда вошла ровно в 8:30, ни секундой раньше, ни секундой позже. Она всегда входила так, будто мир подстраивался под её расписание, а не наоборот. Сегодня она была в тёмно-синем костюме, с идеальной причёской и с лицом, не выражающим ничего. Эмили стояла у её стола с кофе: правильным, идеальным, проверенным тысячу раз. — Доброе утро, мисс Пристли, — сказала она ровно. Миранда остановилась. Посмотрела на неё. Долго. Сканирующе. Эмили замерла под этим взглядом. Она знала этот взгляд — так Миранда оценивала коллекции, модели, дизайнеров. Сейчас она оценивала её. — Вы похудели, — сказала Миранда наконец. — Болезнь, — ответила Эмили. — Я восстанавливаюсь. — Едите? — Три раза в день. По чуть-чуть. — Хорошо. — Миранда взяла кофе, сделала глоток. — Кофе правильный. Это уже прогресс. Временная заваривала такое пойло, что я думала вызвать санэпидемстанцию. Эмили позволила себе улыбнуться, чуть-чуть, одними уголками губ. — Я вернулась, мисс Пристли. Можете вызывать санэпидемстанцию для неё. — Вызывайте сами. — Миранда села за стол, открыла ноутбук. — Чарлтон, после планёрки зайдите ко мне. Надо обсудить расписание на неделю. — С удовольствием. Начну с отдела кадров. Хорошо, мисс Пристли. Эмили вышла из кабинета на ватных ногах. Она не уволила меня. Она не нашла замену. Она… она ждала меня. После планёрки, после встреч, после тысячи мелких дел Эмили наконец постучалась в кабинет Миранды. — Войдите. Она вошла. Миранда сидела за столом, но не работала, а смотрела в окно. Это было так необычно, что Эмили замерла на пороге. — Садитесь, Чарлтон. Эмили села в кресло для посетителей. В то самое, в котором неделю назад чуть не умерла. Миранда повернулась к ней. Посмотрела долго, внимательно. — Я скажу это один раз, — начала она. — Слушайте внимательно. Эмили затаила дыхание. «Отлично. Сейчас будет что-то, что потом будет сниться» — Без вас эта неделя была кошмарной. — Что? — Ассистентки ни на что не справляются. Эта… девушка за дверью, — Миранда повела рукой в сторону коридора, даже не удостаивая временную сотрудницу имени, — она не способна отличить Balenciaga от Balmain. Она принесла мне эспрессо, когда я просила американо. Она перепутала встречи с итальянцами и чуть не сорвала контракт. Она поставила мне зелёный чай, когда я просила чёрный. Она — катастрофа. Эмили смотрела на неё, не веря своим ушам. — Вы незаменимы, Чарлтон, — сказала Миранда. «Конечно. Поэтому меня так легко было заменить на неделю» — Запомните это. Не для того, чтобы зазнаваться, а для того, чтобы понимать: если вы ещё раз доведёте себя до такого состояния, я не найду замену. Мне придётся работать с этими… существами. А я не готова к такому наказанию. — Мисс Пристли… — голос Эмили дрогнул. — Миранда, — поправила та. — В своём доме ты называла меня по имени. В офисе можешь продолжать. Когда мы одни. Эмили моргнула. — Миранда, — повторила она. — Я. спасибо. — Не за что. — Миранда снова смотрела в окно. — Ты справилась. Ты выжила. Ты вернулась. Это больше, чем я ожидала. — Вы ожидали, что я не вернусь? «Минимальные требования, но приятно, что они зафиксированы» Миранда помолчала. Потом сказала тихо, так тихо, что Эмили едва расслышала: — Я боялась, что не вернёшься. Тишина повисла между ними, тёплая, тягучая, как мёд. — Я вернулась, — сказала Эмили. — И теперь буду есть. Обещаю. — Не обещай. — Миранда повернулась к ней. — Просто делай. Каждый день. Я буду проверять. — Как? — Найджел будет докладывать. — В уголках губ Миранды мелькнула тень улыбки. — Он уже согласился. Сказал, что ему всё равно надо за кем-то следить, а то он сойдёт с ума от скуки. Эмили рассмеялась: коротко, удивлённо. — Прекрасно. Всегда мечтала о личном надзирателе. Да, вы всё продумали. — Я всегда всё продумываю. — Миранда взяла ручку, давая понять, что разговор окончен. — Иди работай. И сегодня в час — обед. Я заказала. Съешь всё. Найджел проследит —Звучит как угроза. А если я не съем? Чисто гипотетически Миранда подняла на неё глаза. В них было что-то тёплое — спрятанное глубоко, но настоящее. — Тогда я приду и буду смотреть, как ты ешь. Лично. Каждый день. Ты этого хочешь? — Нет, — быстро сказала Эмили. — Абсолютно не хочу. — Вот и договорились. 8 Эмили сидела за пластиковым столом и смотрела на пустую тарелку. Она доела. Всё. Считая ложки. Она на секунду задержала тарелку в руках, будто проверяя, правда ли она пустая. Впервые за долгое время, без внутренней борьбы, без желания выбросить, без чувства вины. Миранда сидела напротив и молчала. Не контролировала, не оценивала. Просто была рядом. — Спасибо, — сказала Эмили тихо. — Не за что. — Нет, правда. За то, что пришли. За то, что сидели здесь. За то, что… — она запнулась. — За то, что не дали мне умереть. Миранда посмотрела на неё долгим взглядом. Потом медленно поднялась. — Ты мне нужна, Чарлтон, — сказала она ровно. — Живая. Запомни это. — Запомню. Миранда уже взялась за ручку двери, но остановилась. Не оборачиваясь, тихо добавила: — Эмили. — Да? — Я. — пауза. Совсем короткая, но для Миранды — вечность. — Я рада, что ты вернулась. — Она сказала это чуть тише, чем обычно. Как будто это не должно было прозвучать И вышла. Эмили осталась одна в пустой подсобке. Смотрела на закрытую дверь. Потом перевела взгляд на пустую тарелку. Потом снова на дверь. В груди разлилось тепло — тихое, спокойное, настоящее. Она сказала: «Эмили». Она сказала, что рада. Она… Эмили улыбнулась, впервые за долгое время не вымученно, не для кого-то, а просто так. Она встала, убрала тарелку, поправила блузку и пошла к своему столу. Руки двигались быстрее, чем мысли. Работа ждала. Жизнь ждала. И работа, как обычно, побеждала. В кабинете Миранды горел свет. Значит, всё действительно вернулось на свои места. За стеклянной дверью мелькнул силуэт — императрица вернулась на трон. Но теперь Эмили знала то, чего не знала раньше. За ледяным фасадом есть тепло. И это тепло — для неё. Эмили вернулась к своему столу. Она села, перевела взгляд на пустую тарелку, на свой кофе, на офис вокруг. Всё было как раньше, и всё было по-другому. Впервые за долгое время она почувствовала: её жизнь — это не только контроль, графики и задания. Это ещё и люди, которые видят её, которые ждут её, которые заботятся без слов.Не всегда это заметно. Не всегда это легко. Но оно есть. Даже когда кажется, что ты один, даже когда кажется, что никто не понимает. Есть руки, которые подстрахуют. Есть глаза, которые видят тебя настоящей. Есть мир, который ждёт, чтобы ты снова дышала. Она сделала глоток кофе и закрыла глаза. И впервые за долгое время улыбнулась не потому, что нужно, а потому, что можно. Она не была одна. И это было больше, чем любая победа.