Глава 1. Ученик

      Воздух в кабинете Отдела Магического Правосудия был не просто спертым — он был пропитан суспензией мельчайших частиц пыли, испарениями дешевых чернил и, что особенно возмущало с точки зрения гигиены рабочего пространства, устойчивым запахом застарелой обиды.       Гермиона Грейнджер занимала рабочее место, соответствующее не только её фактическому вкладу в реформирование магического законодательства, но и строго по протоколу — вопреки абсурдным слухам о том, что её назначение было следствием давления со стороны Короля Шеклбота. (Как будто её академических достижений и практического опыта в экстремальных условиях было недостаточно для объективной оценки!). Стол представлял собой хаотичную стратиграфию пергаментов, требующую немедленной систематизации. Однако на этой груде, нарушая все мыслимые правила иерархии документов, лежала тонкая папка из драконьей кожи. Гермиона отметила тиснение в виде буквы «М», сделанное с ювелирной точностью. Она смотрела на эту папку уже пятнадцать минут. Рациональная часть её мозга вела активную работу, перебирая варианты.       Папка, к её глубочайшему сожалению, демонстрировала полную нечувствительность к её мысленным пожеланиям и оставалась на месте. — Ты можешь просто признать, что это дерьмово, и выпить, — раздался голос из соседнего отсека. Гарри Поттер, который теперь работал в Отделе Аврората, но имел привычку сбегать к ней на обед, перегнулся через перегородку. В руках он держал две дымящиеся кружки с кофе. — Тебе это не поможет, но ощущение несправедливости станет более туманным. — Я не пью кофе в четыре часа дня, Гарри, ты же знаешь, — машинально ответила девушка, хотя рука уже потянулась к кружке. — И это не «дерьмово». Это… политически оправданно. — Политически оправданное дерьмо, — уточнил Гарри, плюхаясь на стул напротив. — Кингсли лично подписал приказ? Я думал, он тебя хотя бы предупредит.       Гермиона наконец взяла кофе, обжигая пальцы. Вкус она ненавидела. С отвращением, граничащим с научным неприятием. Но сегодня, в эту минуту, когда перед ней лежала папка с тиснением «М», горечь показалась ей… уместной. Она даже сделала второй глоток, не добавив ни сливок, ни сахара. Вкус обжигал язык, спускался в горло тяжёлым, тёмным осадком. «Наверное, так и выглядит справедливость, когда её подают без приправ», — подумала Грейнжер и тут же мысленно отчитала себя за неуместный литературный пафос, недостойный сотрудника Отдела Магического Правосудия. — Меня не нужно было предупреждать, — сказала она ровно. — Я работаю в отделе реабилитации послевоенных преступников. Это моя работа. Следить за тем, чтобы осужденные соблюдали условия. — Осужденные, — повторил друг с кривой усмешкой. — Герм, это Малфой. Тот, кто желал тебе смерти на первом курсе. Тот, чья тетка… — Я помню, кто это такой, Гарри, — перебила она резче, чем хотела. — И тем не менее. Вордсворт был назначен его куратором, но через три дня подал рапорт о невозможности работы. Сказал, что у Малфоя «клиническая неспособность к сотрудничеству». Потом Боунс продержалась неделю. Ее довели до нервного тика. — А ты, значит, неприступная крепость, — подытожил Поттер, но в его глазах мелькнуло беспокойство. Он положил ладонь на ее руку, поверх тонкого шрама от «Пожирателя смерти», который все еще слабо серебрился на сгибе запястья. — Гермиона, ритуал эмпатии — это не просто бумажная волокита. Это длительная реабилитация. Как такой человек как Малфой вообще может хоть что-то чувствовать?       Она всё же протянула руку к папке. Драконья кожа скользнула под пальцами с холодной, деловой покорностью. Внутри лежал плотный пергамент. Гермиона смотрела на свою работу. Убористый, мелкий почерк, выработанный ещё в школе, когда нужно было уместить максимум информации на минимуме разрешённого пергамента. Но сейчас это был не просто конспект. Поля пестрели пометками — одни были сделаны чёрными чернилами, другие синими, третьи, самые поздние, красными, словно кровоточащими на пергаменте. В правом верхнем углу красовалась диаграмма, расчерченная с геометрической точностью: этапы, контрольные точки, коэффициенты вероятности рецидива. А внизу, в отдельном блоке, — выписки из старинных трактатов.       Грейнджер знала эти тексты наизусть. «О природе магического увечья души» неизвестного автора, запрещённая в 1723-м, но сохранившаяся в личной библиотеке Дамблдора. Она потратила три месяца, чтобы получить доступ к этим источникам, и ещё два, чтобы перевести фрагменты с латыни, не доверяя ни одному из существующих переводов.       Программа реабилитации. Её программа.       Она провела пальцем по первой строке, и чернила под подушечкой казались чуть шершавыми — она помнила этот момент, помнила, как выводила заголовок, чувствуя одновременно гордость и ледяной страх. Потому что это была не просто схема терапии. Это был протокол возвращения человека из такого мрака, в который, по мнению большинства её коллег, не стоило даже заглядывать.       Гермиона подумала, что сейчас ей очень не хватает Хагридовых печений. Или, по крайней мере, хотя бы одного логического аргумента, способного убедить её, что всё это — не ошибка. Но программа была безупречна. В этом-то и заключалась проблема. — Министерство, — голос девушки прозвучал ровно, но Гарри, знавший её столько лет, без труда различил в этом тоне тот самый металл, который появлялся, когда она собиралась разнести чей-то аргумент в щепки, — Министерство хочет, чтобы он просто отсидел срок под домашним арестом и вышел, ненавидя всех ещё сильнее.       Она провела пальцем по строчкам программы, но взгляд её был устремлён куда-то дальше пергамента — туда, где, по её мнению, находилась слепая зона всей министерской пенитенциарной системы. — Это бессмысленно, — отрезала она. — Я провела анализ рецидивов за последние сорок лет. Знаешь, какой процент осуждённых, прошедших через стандартную систему изоляции с последующим контролем, возвращается к деятельности, квалифицируемой как «угроза магическому сообществу»? Семьдесят три процента. Семьдесят три, Гарри! Это даже не статистическая погрешность, это системный сбой. Если мы не хотим получить через пять лет нового Тёмного Лорда — а я напоминаю, что прошлый обошёлся нам в сотни жизней и почти полное разрушение министерской инфраструктуры — мы должны сделать так, чтобы он понял.       Она выделила последнее слово интонацией, словно ставила под ним жирное подчёркивание. — Не головой, — продолжила Гермиона, и её палец упёрся в диаграмму в правом углу. — Здесь у него и так всё в порядке с логикой. Мне пришлось перепроверять его тесты на когнитивные способности трижды, потому что я отказывалась верить цифрам. Он просчитывает последствия, он анализирует мотивацию, он строит причинно-следственные связи лучше половины аналитического отдела. Головой он понимает всё. Проблема не в интеллекте. Проблема в… — она запнулась, подбирая слово с тщательностью. — Иначе. — Иначе — это как? , — Поттер, до этого молча сидевший в кресле напротив, подался вперёд. В его взгляде мелькнуло то самое выражение, которое Герми научилась распознавать ещё в школе: не просто любопытство, а предчувствие, что сейчас она скажет что-то, что перевернёт его представления о привычном порядке вещей.       Девушка откинулась на спинку стула. Тяжёлое министерское кресло, обитое тёмно-зелёной драконьей кожей, жалобно скрипнуло, но она не обратила на это внимания. Её пальцы сомкнулись на подлокотниках, и в этот момент друг снова увидел перед собой не начальника отдела, не автора реформаторских законопроектов и даже не коллегу. В её глазах появился тот самый огонёк. Яркий, почти фанатичный, знакомый до боли. Он впервые увидел его в Хогвартсе, когда одиннадцатилетняя девочка с пышными волосами объясняла им с Роном, почему Николас Фламель — это, очевидно, ключ к тайне философского камня, и почему, ради Мерлина, никто не додумался спрятать его надёжнее, под зеркалом, которое охраняют двенадцать защитных контуров, а не просто заколдованную дверь, которую может открыть любой первокурсник. Тот же огонёк. Только теперь в нём было меньше наивности и гораздо больше стали. — Эмпатии можно научить, Гарри. Это не магический дар, — продолжила она, придвигаясь ближе к столу и машинально поправляя стопку свитков, которая угрожала рухнуть на пол. — Это навык. Как латынь или трансфигурация. Развивается практикой, атрофируется бездействием. У Малфоя этот навык был атрофирован с детства. Его учили, что одни люди — люди, а другие — нет. Что боль «низших» не имеет значения. Я изучила его образовательный профиль. Там нет ни одного курса, который бы хоть косвенно касался этики межвидовых отношений или истории борьбы за права магглорожденных. Он рос в информационном вакууме, где единственной истиной было превосходство крови. Моя задача — не наказывать его за это. Наказание уже назначено судом. Моя задача — дать ему инструменты, чтобы он научился видеть. Чувствовать. Сострадать.       Она замолчала, ожидая возражений. Гарри молчал, и это молчание было красноречивее любых слов. — Звучит как… терапия, — наконец осторожно сказал он, и Грейнджер уловила в его голосе ту самую нотку, с которой он обычно реагировал на её самые смелые идеи — от использования тайного хода в третьем классе до проникновения в Гринготтс. — Потому что это терапия, — кивнула та, и в её жесте было что-то от профессора Макгонагалл, принимающей особенно удачный ответ. — Самая настоящая. Ритуал эмпатии, который прописан в проекте постановления, — это только метафора. Или, если хочешь, дисциплинарная рамка. Формальное условие для УДО. Министерству нужно что-то, что можно внести в протокол, подшить в дело и при необходимости предъявить «Ежедневному пророку». Но настоящая работа будет другой.       Она подняла на Гарри серьёзный взгляд. — Я не собираюсь сидеть в Мэноре и следить, чтобы он не сбежал. У меня есть куда более квалифицированные авроры для этого. Я собираюсь заставить его увидеть. У меня есть план. Поэтапный. С хронологией, контрольными точками и критериями оценки. Сначала — истории. Потом — встречи. Потом — действие. — Встречи? , — юноша нахмурился, и Гермиона заметила, как напряглись его плечи. — С кем? — С теми, кому он причинил боль. — она сказала это спокойно, хотя внутри всё сжалось. Она помнила каждое имя, каждое лицо, каждую историю. Они были вшиты в программу. — Не для того, чтобы они его простили. Я никогда не попрошу их об этом. Не для того, чтобы они объясняли, что он был неправ, — он и сам это знает, интеллектуально, по крайней мере. А для того, чтобы он услышал их. По-настоящему. Не как аргументы в судебном процессе, а как живых людей, чья жизнь была разрушена, и чьи осколки до сих пор не срослись.       Гарри замолчал. Тишина в кабинете стала плотной, почти осязаемой. Гермиона слышала, как тикают старинные часы на каминной полке — подарок Артура Уизли, который она так и не смогла заменить на современные.       Минута. Другая. Потом Гарри медленно кивнул. — Ты знаешь, что он тебя ненавидит, да? , — спросил он, и в его голосе прозвучало не предупреждение, а скорее констатация факта, который он считал непреодолимым препятствием.       Гермиона пожала плечами. Жест получился нарочито небрежным, но Поттер, знавший её слишком хорошо, наверняка заметил, как напряглись её пальцы на папке. — Ненависть — это тоже чувство, — сказала она. — С ним можно работать. В отличие от полного безразличия, ненависть означает, что человеку не всё равно. Значит, есть точка опоры. Ненависть часто маскирует страх или стыд. Моя задача — добраться до того, что под ней. Аккуратно. По слоям. Как при работе с тёмными артефактами — сначала снять защитные чары, потом уже разбираться с сутью. — А если он не захочет? , — задал вопрос, который девушка задавала себе каждую ночь последние три недели, ворочаясь в постели и прокручивая в голове сотни вариантов развития событий.       Гермиона улыбнулась. Это была улыбка, которую в последний раз видел Снейп — когда она ответила на его сарказм фразой о том, что «невыносимая всезнайка» как раз и сдаёт экзамены лучше всех. — У него нет выбора, Гарри. Условно-досрочное освобождение — это привилегия, а не право. Если он откажется работать, он останется в Мэноре до конца срока. А потом, возможно, и дольше, — добавила она, заметив, как друг открыл рот, чтобы что-то сказать. — Я изучила прецеденты. При определённых условиях — например, при отсутствии реабилитационной динамики — суд может продлить ограничительные меры. Это законно. Это этично. И это, — она постучала пальцем по папке, — чёрным по белому прописано в его приговоре. Пункт семнадцать, подпункт «б».       Она закрыла папку, и звук захлопнувшейся драконьей кожи прозвучал в тишине как выстрел. Гермиона поднялась из-за стола, одёрнула мантию — тёмно-синюю, строгую, с серебряной застёжкой в виде буквы «Г», которую Рон назвал «слишком помпезной», а она сочла вполне уместной для начальника отдела. — Встреча назначена на завтра, — сказала она, и голос её звучал ровно, хотя сердце стучало где-то в горле. — Я представлю ему программу. Если он согласится — начнём. Если нет -значит, нет. — А если нет? , — Гарри окликнул её уже у самой двери, и в его голосе прозвучало что-то, чего Гермиона не могла разобрать. Сомнение? Облегчение? Тревога?       Она остановилась. Рука замерла на медной ручке двери, которую она требовала заменить на нормальную уже три раза, но ремонтный отдел всё тянул.       Гермиона обернулась. — Тогда я напишу рапорт, и он останется там, где находится. Один. В своём холодном доме. Со своей ненавистью, — сказала она. — Это будет его выбор. Не мой.

***

      Гермиона вышла из Министерства глубокой ночью. Вестибюль был пуст, камины погашены, только слабое свечение парящих светильников подсвечивало мраморные колонны. Ее шаги гулко разносились по залу, и она почти слышала в этом эхе свое собственное сомнение, которое не отпускало ее с того самого момента, как она закрыла папку с буквой «М».       Аппарация перенесла ее на порог маленькой квартиры на Гриммо, которую она снимала после того, как поняла, что не может больше оставаться в Норе. Не потому, что Уизли были к ней недобры — напротив, Молли пыталась закормить ее пирогами, Артур рассказывал о маггловских диковинках, а Джинни каждый вечер затаскивала ее на ужин. Просто там слишком сильно пахло семьей. Слишком много было смеха, объятий, тепла. И каждый раз, когда Гермиона возвращалась в свою комнату, она чувствовала себя вором — человеком, который украл чужую жизнь и теперь делает вид, что она принадлежит ему.       Квартира на Гриммо была маленькой, неубранной и идеально подходила для человека, который слишком много работает, чтобы замечать беспорядок.       Она повесила мантию на крючок, прошлепала босыми ногами к кухне и поставила чайник. Пока вода закипала, села за кухонный стол, положив перед собой папку, которую таскала с собой весь день. Открыла. Программа реабилитации. Сорок семь страниц. Она писала ее две недели, перерывая архивы, консультируясь с целителями из Мунго, с психологами из-за границы, даже с одним старым аврором, который в молодости занимался реабилитацией темных магов в Азкабане. Все говорили, что это возможно. Теоретически. На практике ни один из них не пытался реабилитировать Драко Малфоя.       Чайник засвистел. Гермиона не пошевелилась. Она смотрела на первую страницу программы, где крупными буквами было выведено: Цель: формирование устойчивых эмпатических реакций, депрограммирование дискриминационных установок, развитие эмоционального интеллекта.       Цель, которая звучала как диссертация, но на деле означала простое и страшное: сделать так, чтобы он научился чувствовать других. По-настоящему.       Гермиона закрыла папку и уткнулась лбом в прохладную столешницу. Гарри прав, подумала она. Это безумие.       Она вспомнила его лицо сегодня в кабинете, когда она сказала про встречи с теми, кому Малфой причинил боль. Гарри тогда побледнел, и Гермиона знала почему. Потому что если Малфой будет встречаться с жертвами, значит, однажды он может встретиться с… его жертвами. С теми, кого пытали его тетка и отец. С теми, кто потерял все из-за семьи, которую Гермиона теперь должна была «реабилитировать».       Я чудовище, подумала она вдруг. Я сижу и придумываю, как помочь сыну человека, который хотел моей смерти. Как научить эмпатии того, кто называл меня грязнокровкой. Что бы сказала та девочка, которая лежала на полу в Мэноре?       Она подняла голову и посмотрела на свою руку. Шрам «Грязнокровка» тускло серебрился в слабом свете кухни. Гермиона провела по нему пальцами — шершавый, чуть вогнутый, как память, которую нельзя смыть.       Она помнила все. Каждое слово Беллатрисы. Каждый удар ножа. Запах собственной крови. И лицо Драко, который стоял в дверях и смотрел. Он тогда не отвел взгляда. Он смотрел, как ее режут, и ничего не сделал. Но он и не выдал их. Не сказал, что это Гарри. Не сказал, что это она — Гермиона Грейнджер, грязнокровка, которую он ненавидел шесть лет. Он смотрел, и молчал, и это молчание спасло им жизнь.       «Может, я хочу верить, что люди меняются, потому что иначе мне придется признать, что все, что я пережила, не имеет смысла» — подумала Гермиона. — Что война просто уничтожила одних и сделала жестокими других. Что нет никакого искупления. Только боль, которая передается по наследству, как простуда.       Она встала, взяла уже остывший чайник и налила себе стакан воды. Сделала глоток. Вода была безвкусной, как и все в последнее время.       В спальне она рухнула на кровать, не раздеваясь, и уставилась в потолок. В голове крутились обрывки программы, пункты, этапы, даты. И среди них — фотография Драко Малфоя. Не прежнее надменное, злое, колкое лицо. Другое. Усталое. Постаревшее на пару лет. С глазами, в которых не было ничего, кроме пустоты.       «Он уже наказан», — поняла Гермиона вдруг. — Он сидит в своем ледяном доме и каждый день он просыпается с мыслью, что жизнь кончена. Азкабан был бы честнее. Там хотя бы понятно, за что сидишь.       Она перевернулась на бок, подтянув колени к груди.       Но Азкабан не сделал бы его лучше. Он сделал бы его монстром. А здесь… здесь у него есть шанс. Маленький, почти невозможный шанс — стать человеком.       Гермиона закрыла глаза. Перед внутренним взором встал Гарри в ее кабинете — нахмуренный, обеспокоенный. Он не сказал ей «не делай этого». Он знал, что это бесполезно. Вместо этого он спросил: — А если он не захочет? И она ответила ему — и себе — тогда, в кабинете: — Тогда я напишу рапорт.       Но сейчас, в темноте своей холодной квартиры, Гермиона поняла, что соврала. Она не напишет рапорт. Она будет пробовать снова. И снова. И снова. Потому что если она сдастся на первой же неделе, как Вордсворт и Боунс, — значит, все эти сорок семь страниц, все исследования, все разговоры с целителями были просто игрой. Значит, она сама не верит в то, что написала. «Я должна верить, — подумала она, проваливаясь в сон. — Потому что если я не верю, что люди могут меняться, то зачем тогда мы вообще все это делали?»       Утром она проснулась с головной болью и твердой уверенностью, что сегодня начнется самое сложное. Она умылась, надела строгую мантию, проверила папку — все ли документы на месте. И только перед выходом задержалась у зеркала.       В зеркале отражалась молодая женщина с усталыми глазами и шрамом на руке, которую никто не мог стереть. — Ты справишься, — сказала она своему отражению. — Или хотя бы попытаешься.

***

      Мэнор встретил ее промозглой сыростью, которая, казалось, пропитала самые камни. Когда Гермиона аппарировала к воротам, ее встретил домовик — незнакомый, сутулый, с огромными испуганными глазами. Он провел ее через главный вход, мимо мраморных статуй, которые девушка помнила по прошлому, ужасному визиту. Тогда здесь было темно, холодно и пахло смертью. Сейчас тоже было холодно, но смерть сменилась запахом воска и затхлости — запахом запущенного богатства.       Нарцисса Малфой ждала ее в малой гостиной. Она похудела, ее платье было безупречным, но под глазами залегли синие тени, а длинные пальцы нервно перебирали край кружевного платка. — Мисс Грейнджер, — голос леди Малфой был безупречно вежлив, но в нем слышалась усталость человека, который не привык унижаться. — Благодарю, что прибыли вовремя. — Миссис Малфой, — кивнула Гермиона.- Где мистер Малфой?       Нарцисса отвела взгляд. -Люциус… нездоров. Его поместили в Мунго две недели назад. Поражение темной магией, которую он использовал годами, наконец дало о себе знать. — Она сделала паузу. — Драко остается здесь один. — Это не меняет процедуру, — твердо сказала Гермиона. — Я знаю. — женщина посмотрела на нее и в этом взгляде было что-то, чего девушка не ожидала. Мольба. — Мисс Грейнджер. Я знаю, что моя семья… что мы сделали. Я не прошу прощения, я знаю, что оно ничего не стоит. Но мой сын… — ее голос дрогнул. — Он был ребенком. Его втянули. Он не хотел. И теперь он… он сломлен. Я боюсь, что если его оставить так, он…       Она не договорила. Гермиона молчала долгую минуту. Потом сказала тихо: — Я тоже была ребенком, миссис Малфой. — шепот.Пауза, — Я здесь не для того, чтобы ломать его дальше. Я здесь, чтобы попытаться помочь ему собрать себя заново. Но это сработает только если он сам этого захочет. -Он захочет, — быстро сказала Нарцисса. — Я сделаю так, чтобы он… — Нет, — перебила Гермиона мягко. — Это не то, что можно сделать силой. Это его выбор. Если он решит, что проще закрыться и ненавидеть всех вокруг — я ничего не смогу сделать. И тогда он останется здесь. Навсегда.       Нарцисса побледнела еще больше, но кивнула. — Я провожу вас, — сказала она, поднимаясь. — Не нужно. — Гермиона взяла папку из драконьей кожи. — Я должна войти одна. Это официальная процедура.       Она прошла по длинному коридору, мимо портретов, которые провожали ее недовольным шепотом, и остановилась перед высокими дубовыми дверями. Домовик исчез.       Она толкнула дверь. Библиотека оказалась огромной, залитой мутным светом сквозь высокие стрельчатые окна. Пахло старым пергаментом, пылью и, едва уловимо, чем-то металлическим, как от старой крови.       Драко Малфой стоял у окна, спиной к ней. Он был одет в простую серую рубашку и черные брюки — безродовую одежду, которая делала его похожим на арестанта, каким он, по сути, и был. Он похудел, светлые волосы, когда-то идеально зачесанные назад, теперь небрежно падали на лоб. Он не обернулся. — Мисс Грейнджер, — произнес он, и его голос прозвучал в тишине библиотеки глухо. — Я уже начал думать, что Министерство передумало и решило отправить меня в Азкабан. Это было бы гуманнее, чем очередной куратор, который бежит от меня через неделю, рыдая. — Министерство не отправляет в Азкабан за неудобный характер, мистер Малфой, — ответила Гермиона, закрывая за собой дверь. — Повернитесь. Я хочу видеть ваше лицо, когда буду объяснять условия.       Он медленно повернулся. И Грейнджер, которая готовилась увидеть привычную маску высокомерия или, на худой конец, угрюмую злобу, на секунду растерялась.       Перед ней стоял не тот Малфой. Перед ней стоял человек, который выглядел так, словно его выжгли изнутри. Серые глаза, когда-то холодные, теперь смотрели устало и отстраненно, с темным провалом под ними. Он мельком взглянул на нее — равнодушно, без той ненависти, которую она ожидала. — Ну что ж, — сказал он, скрещивая руки на груди. — Приступайте, мисс Грейнджер. Что на этот раз? Магическая метка? Проклятие, которое заставит меня выть при виде грязнокровок? Ауууу.       Гермиона не дрогнула. — Ничего такого, — сказала она спокойно, подходя ближе и кладя папку на старинный дубовый стол. — Министерство предлагает вам программу условно-досрочного освобождения. Формально — ритуал эмпатии. Фактически — курс реабилитации. — Реабилитации, — повторил он, и в его голосе прорезалась горькая усмешка. — От чего, Грейнджер? От моей крови? От моего воспитания? От того, что мой отец был идиотом, а я — трусом? — От неспособности чувствовать боль других, — ответила она, глядя ему прямо в глаза. — Ваш отец был идиотом. Вы были трусом. Это правда. Но это не значит, что вы должны оставаться таким навсегда.       Он замер. На секунду его маска равнодушия дала трещину — в глазах мелькнуло что-то острое, болезненное. — Вы пришли читать мне нотации о морали? , — спросил он тихо. — Нет. Я пришла предложить вам работу. — Работу?       Гермиона открыла папку и вытащила первый пергамент — тот самый, с ее планом. — Чтобы получить УДО, вы должны выполнить три этапа. Первый: вы будете читать. Не учебники из разряда «что хорошо, а что плохо», не семейные хроники. Истории. Реальные истории людей, пострадавших от войны. Не из газет — из первых рук. Второй: вы будете встречаться с некоторыми из них. Не для того, чтобы просить прощения — пока нет. Чтобы слушать. Третий: вы сделаете что-то, что реально поможет кому-то из них. Не деньги, не магией — личным действием.       Драко смотрел на нее так, словно она предложила ему выучить танец маленьких лебедей. — Ты… вы серьезно? , — спросил он после долгой паузы. — Абсолютно. — И вы думаете, что после этого я стану… кем? Добрым волшебником, который жертвует кнаты на приют для сквибов?       Гермиона не улыбнулась. — Я думаю, что вы, мистер Малфой, никогда в жизни не смотрели на мир с чужой точки зрения. Вас учили, что есть только ваша точка зрения и неправильная. Я предлагаю вам узнать, что чувствуют другие. Не чтобы стать «добрым». Чтобы стать… настоящим. Цельным. Потому что сейчас вы — пустая оболочка, и вы это знаете.       Он побледнел. — Ты ничего обо мне не знаешь, — прошептал он. — Я знаю, что вы спасли Гарри в Мэноре, — тихо сказала Гермиона. — Не узнали его, но могли бы не отвечать. Ответили. Это был поступок человека, который умеет чувствовать. Вопрос в том, готовы ли вы развить это умение.       Драко отвернулся к окну. Его плечи напряглись. — А если нет? , — спросил он в стекло. — Тогда вы останетесь здесь. И через пять лет, когда ваш срок закончится, вы выйдете таким же, как сейчас. Или хуже. И, возможно, начнете искать виноватых. И найдете. И история повторится. — Красивая речь, — глухо сказал он. — Мисс Грейнджер читает лекцию о мире и любви. Блять, как же это трогательно. — Я не читаю лекций, — сказала она, и в ее голосе вдруг появилась жесткость.- Я предлагаю вам выбор, которого у меня самой не было, когда я лежала на полу вашей гостиной, а Беллатриса Лестрейндж вырезала на моей руке слово «грязнокровка». У меня не было выбора — чувствовать боль или нет. Она просто была. Каждый день. Каждый раз, когда я смотрю на этот шрам.       Она закатала рукав мантии и показала ему серебристый рубец на сгибе локтя.       Драко смотрел на шрам, и его лицо медленно менялось. Что-то — стыд? ужас? — мелькнуло в его глазах. — Я не прошу вас жалеть меня, — сказала Гермиона, опуская рукав. — Я прошу вас понять, что чувствуют другие. Потому что пока вы этого не поймете — вы останетесь здесь. В этой библиотеке. В этом доме. В этой пустоте.       Она замолчала. Тишина в библиотеке стала тяжелой, почти осязаемой. — Первая история, — наконец сказал Драко, не глядя на нее. — Когда?       Гермиона выдохнула — медленно, чтобы он не заметил. — Завтра. В десять утра. Я принесу. И, мистер Малфой… — она взяла папку и направилась к двери, но на пороге обернулась. — Наденьте что-нибудь приличное. Это не для меня. Это для уважения к тем, чьи истории вы будете слушать.       Она вышла, оставляя его одного в огромной библиотеке — перед окном, в котором отражалось его собственное бледное, растерянное лицо.       Впервые за это время Драко Малфой задал себе вопрос, который его отец никогда не позволял ему задавать: а что, если они действительно люди?