1

      Пятая сигарета. Эва Мун уже и не помнит, когда в последний раз выкуривала такое количество никотина за раз — если только в школьное время. Но ей уже не 17, нет никакой больше школы Ниссен, даже Сатре держится на тонкой ниточке угасающей дружбы.       Мун не успела осознать, куда всё так стремительно исчезло: вот ей уже 25, она сидит в сером офисе перед монитором, испепеляющим роговицу, и читает статьи о кризисе своего возраста — рутина забрала рыжеволосую так же быстро, как и рыжий вывелся из её привычного оттенка волос. Эва теперь классический «серый человек», который по бунтарству заявил, что найдёт себя и свои интересы, а в итоге всё только растерял, сдался и смирился с поражением.       Голова кружится и гудит, а ком всё выше и шире в горле — всё же у неё больше нет того школьного иммунитета к такому количеству никотина. Она делает последнюю затяжку и по-киношному тушит сигарету, втирая в железную ограду на кладбище. В Эве больше нет того подросткового огонька, но вот пустота со школьных времён так и продолжает разрастаться по душе.       Эва и не знает, что давит на неё больше сегодня: тяжёлое серое небо Бергена или её собственные мысли о жизни. Эва даже не знает, идёт ли её жизнь до сих пор или это просто чья-та больная проекция, галлюцинация, иллюзия — называйте, как хотите, Мун от этого легче не станет. Она еле переставляет ноги по улицам и лужам Бергена и думает, хватит ли ей здоровья на шестую сигарету.       Такое состояние для Эвы перманентно, она уже и не помнит, когда в последний раз искренне улыбалась и смеялась. Наверное, на празднике у Саны, когда они все вместе собирались в последний раз. Это было семь лет назад, а для Мун будто час — причём эти шестьдесят минут она проживает раз за разом, каждый день, месяц и год с момента той вечеринки. Тяга к моральному мазохизму и самокопанию просто не даёт ей вырваться из этого чёртова колеса — она словно заблудший муравей, который ходит до изнеможения по одному и тому же кругу, а после умирает. Вот только последнее ей всё не удаётся — слишком слаба для этого.       Она бредёт по родному городу и чуть ли к земле не пригибается от его давящей архитектуры. А может, это всё от недоедания и недосыпа? Любой из выпуска 99го года не узнал бы в этой иссохшей девушке с синяками под глазами и впалыми щеками ту солнечную Эву, какой она была на школьных тусовках. Сейчас её энергии хватает лишь на базовые настройки для выживания — и то на еде она экономит во всех смыслах, потому что просто потеряла смысл в приёмах пищи. А раньше она могла протанцевать всю ночь, выпить неизмеримое количество шотов и после ещё завести с кем-то милую беседу с лёгким флиртом — теперь Эва ни с кем не беседует, даже с Сатре. ***      Массивная дверь хлопает за её спиной, когда всё тело начинает окутывать квартирный холод (и дело тут совсем не в батареях и отоплении). Эва даже не включает свет, просто проходит в спальню и начинает безостановочно листать ленту в социальной сети — сегодня никакой тишины в квартире, только в мыслях.       Для Мун всё ещё не понятен феномен сетей — они все больше не общаются, но за жизнями друг друга следят и ставят эти сердца под каждым постом: вот Сана с Юсефом и первыми участниками баскетбольной команды, Вильде и Магнус с их пятью кошками, Магнуссоны вновь в Лондоне, да даже Юнас с какой-то новой девицей отдыхает на неизвестном Эве песчаном пляже. И все такие осознанные, взрослые и счастливые — отчего же только рыжеволосой так не повезло?       Эве Квиг Мун двадцать пять лет, она всё ещё вязнет в болоте под названием «Кто я? Что нравится именно мне? Для чего я?» и утопает в ежедневных вечерних шоу по телевизору. Она отмечает, что плакать с каждым годом хочется всё меньше — этот подростковый способ снижения кортизола не для неё, теперь достаточно просто уткнуться в стену или в бесконечные короткие видео, где учат правильно жить.       И утро у Эвы совершенно серое, обычное: два жареных яйца, апельсиновый сок и попытки заново собрать себя по кускам для бесконечно длящегося поиска своего «я».       «Это просто кризис двадцати пяти, через каких-то полгода он пройдет, ведь мне уже будет двадцать шесть», — проносится у неё в голове как мантра перед очередным выходом на нелюбимую работу. И правда, Эве в июне будет уже двадцать шесть, и к этому моменту у неё есть всё необходимое для взрослого: квартира, работа с хорошей зарплатой, отпуск два раза в год и медицинская страховка. Но будто что-то упускается в этом нескончаемом потоке заказов, переговоров и походов по врачам. И Эва строит из себя дурочку в такие моменты, совершенно отрицая, что не хватает любви, семьи и тех тёплых вечеров на даче у Крис. ***      Её сессия у психолога длится всего час, как и тот праздник во дворе Саны семь лет назад. Но для Эвы это просто пытка из раза в раз оказываться там, кричать и понимать, что её никто не услышит — она у себя в голове и кабинете врача, а не на том дворе.       После приёма заслуженная сигарета и чёрный кофе с коньяком — иное не помогает. Доктор Андерсен применил уже все возможные методы: от обычных разговоров до гипноза — но так и не смог добиться тишины в голове Мун. Её зацикленность на той сцене пугает его и с каждым сеансом приближает к решению о передаче пациентки психотерапевту, он теряет надежду на спасение девушки и не понимает, что такого было в том парне, оставившим такую зияющую дыру в сердце Эвы. ***      А в Кристофере Шистаде было и остаётся всё то, что так искала Эва: свобода, драйв, уважение, уют — и можно дальше перечислять его достоинства, которые Мун знала и любила, но какой от них смысл, когда есть всего один главный недостаток — неверность. Её аж холодом обдаёт с головы до ног каждый раз, когда в голове проносится его «вау, чёрт», сказанное в последнее утро с такой искренностью в глазах, что она и подумать не могла о предательстве.       Но зацикленная картинка летнего вечера так и остаётся в её голове, как и вкус тефтель во рту. Вот уже семь лет прошло, как Эва перешла на вегетарианство — от запаха и вида мяса её просто тошнит, как и от самой себя. Это ж надо так, в двадцать пять лет убиваться по мальчику будто тебе вновь семнадцать. Хотя, Эва, в семнадцать ты была умнее.        ***      — Эва, может, тебе позвонить ему? У вас же так и не было разговора после того, как он… — Нура запинается, не знает, какое лучше слово подобрать, лишь бы к следующему звонку синяки под глазами её подруги не стали ещё больше и темнее.        — Изменил. Нура, стоит называть вещи своими именами, — Мун холодна как лёд при ответе, но внутри всё готово разорваться от этого слова, — не думаю, что это хорошая идея. Уверена, он даже не помнит меня.       — Вильям говорит, что Крис…       — Нура, он мне не интересен больше. Не хочу об этом говорить. Да и мне на работу пора возвращаться. Целую, обнимаю, прилетай скорее, — Эва отчеканивает каждое слово так будто заучивает их ежечасно, даже не пытаясь вложить хоть каплю чувств в последние три.       — Конечно, ты только звони почаще, я скучаю!       Три гудка, три секунды сдержанности и три следующих часа за сигаретами, видеороликами и открытой страницей контактов, где в срочном вызове так и остался его номер. ***      Солнце, столь редкое для Бергена, уже начинает проникать в комнату рыжеволосой, чтобы сообщить ей о начале нового дня. Но Эва это и так знает — бессонница вынудила её смотреть на экран блокировки с датой и временем каждые полчаса. Она отчаянно пытается встать с кровати и одновременно вспомнить, что же ей все-таки нравится в жизни.       Её дёсны кровоточат от чистки зубов, а на задворках памяти возникают картины того, как она упивалась и восхищалась кинематографом. Она смутно вспоминает, что любила обсуждать каждый фильм и хотела даже поступать на режиссёра. Но что её остановило?       Эва заставляет себя съесть тост и не понимает, почему она больше не пишет картины — они так расслабляли её.       Мун тащится на работу через силу и торг с самой собой, пытаясь разобраться, отчего она вновь начала стесняться и сомневаться в своих знаниях.       Она сидит у могилы матери и не понимает, от чего на её лице больше нет тех щёк, которые так любили все, и улыбки, которая так нравилась ей самой.       — Давно? — короткое слово, сказанное быстро и с неким надрывом, что ли, пронзает все её размышления и вбивает в одну лишь мишень.       — Крис? — язык еле повернулся, чтоб сказать это забытое имя. Зато сердце сделало уже кувырков двадцать.       Эва смотрит на него, а сигарета в её руке стремительно тлеет, желая, что бы с неё стряхнули пепел так же, как пыль с запретного имени. Он будто и не изменился: только волосы отрасли до длины школьных времён да пару морщин появилось в уголках глаз. Крис спрашивает разрешение сесть рядом взглядом, а после уводит его куда угодно, но не на Эву.       Ему больно смотреть на неё новую: впавшие щёки, потухший взгляд и вновь длинные волосы, как были в их первую встречу, только уже не такие рыжие. Он сидит с ней рядом, но всем нутром чувствует глубокую пропасть между ними, создание которой начал он. Его рука осторожно тянется к её ладони — Кристофер так боится, что она разрушится от его прикосновения, словно фарфоровая кукла. Но Эва не рушится, их обоих пробивает микроток, но никто не стремится поскорее убрать свою руку от чужой.       — Почему не позвонила, когда это случилось?       — А разве должна была? — вопрос бьёт Шистада прям под дых. И не поспоришь, он сам их сделал никем друг другу своей очередной глупой выходкой.       У Эвы в голове ураган, буря, сигнал о пожарной тревоге, а она сидит на этой лавочке у могилы матери вся бледная и такая спокойная внешне, будто и неживая вовсе. Её миллион ежедневных вопросов разбавился одним самым главным: «Что он здесь делает?» — и ответ на него не находится так же, как и на повседневный миллион. Но этот вопрос прям зудит в ней, бьётся в каждую клеточку мозга и требует ответа.       — Что ты здесь делаешь? — надутый до предела шар мыслей лопнул. Но уже начинает появляться новый с надеждами, что он приехал за ней.       — Я вырос в Бергене, приехал к родителям и, вот, к бабушке.       — Соболезную.       — Я тоже.       Мун хочет уйти, она поднимается с этой скамьи, но на её ноги будто повесили самые тяжёлые кандалы — не сделать даже полушаг. Ей кажется, если она оставит его здесь с этим разговором, то наконец похоронит все свои мысли об их прошлом — место подходящее. Но сердце, оно неустанно молит весь организм остаться, дать этой истории ещё один шанс, ведь теперь они взрослые люди со своими потерями и приобретениями в жизни.       — Эва, мы можем поговорить? — он смотрит на неё, а у него в глазах ничего, кроме сожаления о содеянном и жалости к её состоянию.       — Только не здесь. Прогуляемся до Хардангера?       — Я на машине. Не против, если доедем?       — Да, хорошо.       Она сидит на переднем сидении и будто находится не в своей реальности, а в прошлом. Он, как и раньше, попросил её пристегнуться, и сам то и дело поглядывал на неё, надеясь, что за очками этого не видно. Пальцы его левой руки отбивали в такт песням по рулю, а правая сначала машинально потянулась к руке Мун, но после остановилась и неудобно легла на коробку переключения. А Эва смотрит на него и не стесняется вовсе, анализирует, пытается доказать себе, что это уже её больная фантазия и на деле она просто наконец смогла уйти.        ***      — Мы с отцом всегда приезжали сюда до его развода с мамой, — она бросает эту фразу невзначай, сама не понимая, зачем захотела поделиться с ним настолько откровенным.       — Ты общаешься с ним?       — Нет, он даже не знает, что мамы больше нет, — и вот они: предательская дрожь в голосе и слеза, катящаяся по щеке. Эва Мун больше не может себя держать холодной и говорить отточенными фразами, только не с ним.       Крис тянется к её щеке аккуратно, боясь спугнуть. Он утирает слезу, а у самого от этого прикосновения разлетается сердце на осколки. Его губы поджимаются, и с них слетает тихое «прости».       Кристоферу Шистаду двадцать семь, у него успешный бизнес, отпуск и больничный, когда он захочет, недвижимость в нескольких странах. Но у Кристофера Шистада в двадцать семь, помимо всего этого, наконец, появилась голова на плечах, которая неустанно ежедневно прогоняет все события той особенной недели семь лет назад. Он всё ещё помнит, как набирался смелости написать её бывшему, как после неловко стоял у её двери с начос и затем всю ночь напролёт слушал её рассказы о кино. Он помнит, что она не любит помидоры из-за жидкой части в них, но кетчуп ест с удовольствием. А также он помнит своё отражение в женском обличии, свой «дзынь», как выразился когда-то Магнуссон, и ночь после него.       Пенетратор, факбой — как только его не называли, и он всегда стремился оправдать это. А с Эвой не хотелось, он желал, наоборот, доказать обратное, но не сумел, она оказалась права. И оглядываясь на эти семь лет, Крис понимает лишь одно — он помнит всё отрывками, забывая с каждым днём всё больше деталей, но её любимый фильм, выражение лица, когда что-то не нравится, цветы, картины он помнит наизусть, укрываясь этими воспоминаниями в тяжёлые дни.       Он привык свои проблемы закрывать работой, отсюда и такой успех. Но с каждым днём все эти воспоминания нещадно сжигали его нейроны всё больше и больше. Шистад просто начал сходить с ума: последней каплей стали его попытки увидеть Эву в каждой рыжеволосой девушке, которых он всё окликал и разворачивал на улицах Осло.       И вот он вернулся в Берген, убежал от всей этой суеты в надежде на секунду спокойствия. И вроде всё получалось, но с каждым днём он всё чаще начал натыкаться на столь знакомый силуэт — это сводило его с ума, такая непохожесть внешне, но сердцем Крис понимал, что, кажется, наконец, нашёл, хотя голова отрицала всё до последнего — до того, как он коснулся её щеки и легкая ухмылка отразилась на её исхудавшем лице.       — Ты поступила на режиссёра? — он переводит тему как можно скорее, хочет оставить всё это разговором двух знакомых, боится делать шаг в серьёзность, хотя сердце так и просит.       — Нет, Юнас сказал, что это не принесёт мне денег и лучше устроиться к маме. И я почему-то его послушала.       Её пальцы тянутся друг к другу, чтобы проверить кожу вокруг на заусенцы и убрать лишнее. Но наталкиваются на его холодные и одновременно горячие, которые сжимают её ладони так крепко, как только возможно. Для Эвы это всё странно, будто бы впервые она держится с мальчиком за руки, но одновременно всё так привычно и спокойно.       — Я же ещё тогда сказал, к чёрту его, — он усмехается, вспоминая их первый разговор один на один, — Эва, ты чертовски талантлива. И твоё видение мира — нечто. Уверен, кинематограф теряет многое, пока ты продолжаешь его игнорировать.       — Крис, не надо. Я занимаю должность, меня всё устраивает. Это хотя бы стабильно, — рыжеволосая говорит это, а внутри её продолжает накрывать цунами из воспоминаний об их отношениях. И наконец находятся ответы на мучавшие её долгое время вопросы.       — А Юнас, — Шистад запинается, ему до сих пор неприятен этот персонаж. — он всё ещё, вы всё ещё вместе?       — Нет, расстались где-то лет пять назад. Сказал, что я так и не нашла себя, а после завёл очередной роман со школьницей. — у Эвы проскакивает истерический смешок, ведь она понимает, что история повторяется, — А ты с Эммой?       — Повстречались всего неделю, она слишком похожа на меня. Настолько, что тоже начала изменять, — его смешок тоже не удержался.       И они стоят и смеются в саду у подножия фьорда, будто два сумасшедших вышли в обед прогуляться по территории клиники.       — Получается, карма настигла тебя почти сразу?       — Получается.       Они смотрят друг на друга и между ними нет напряжённого молчания. Нет, в этих взглядах они пытаются уместить всё, что разделяло их эти семь лет, а читается лишь одно «я скучал/а». Эти двое взрослых людей стоят друг на против друга, смотрят с упоением и не осознают, почему не могли встретиться раньше.       — Эва, я был идиотом. Наобещал тебе, иллюзорно доказывал, что не бабник, а в итоге сорвался. И после как трус не мог тебе даже простое «привет» написать, — он нарушает молчание резко, начиная говорить бесперебойно, будто вот-вот и закончится воздух.       — Ты, правда, полюбил её? — она останавливает его разгонявшуюся речь, заставляя врезаться в стену реальности, где всё не так просто.       — Мне казалось так. Вильям говорил о каком-то щелчке внутри, когда увидишь своего человека. Тогда я подумал, что это он и был.       — А мой был с тобой, — Мун говорит это и смотрит своими стеклянными глазами прямо ему в душу, разрывая её на куски, как он всё время делал с ней.       — Мой тоже с тобой, просто до меня он дошёл позже. Когда тебе исполнялось девятнадцать, помнишь, тот пропущенный? — он смотрит с надеждой на искупление, ведь без неё он сам себя никогда не простит.       А Эва помнит тот звонок. Был уже почти вечер, день рождения подходил к концу, а она всё ждала, как дура, исполнения загаданного желания — свечки же задула, должно сбыться. И вот Юнас зовёт её спать, в очередной раз указывая на прибавку в весе из-за торта, а она всё ждёт, оправдываясь перед Васкесом, что Нура так и не позвонила, а часовой пояс у неё другой.       Мун сидит на балконе, выкуривает уже вторую сигарету и всё ждёт, но ничего так и не происходит — он не звонит. Последняя затяжка сделана, пепел стряхнут, сигарета потушена, как и надежды рыжей. Она уже готова уходить, но тут экран телефона загорается и тут же гаснет. Всего секунда, а в уведомлениях затем этот пропущенный вызов будет висеть ещё месяц. В ту ночь Эва нарисовала свою последнюю картину — она получила последнюю искру надежды и вдохновения.       — Я столько хотела тебе высказать, думала, буду рвать и метать тебя, кричать при встрече. А теперь почему-то так спокойно с тобой говорю, будто ничего и не было, — Мун говорит это тоже спокойно, а внутри неё бушует тот самый подросток, который когда-то заявил, что найдёт себя и на самом деле нашёл на какое-то время, пока его ориентир не растоптали в тонне сравнений, высмеиваний и припоминаний в неверности с Шистадом. — наверное, я просто выросла.       — Эва, мы сможем начать всё сначала? — в его сердце замирает надежда, а сам он чувствует себя как в том самом сне, которым делился с ней в последнее утро и утверждал, что замер мальчишкой в ожидании ответа от столь красивой девочки.       — Крис, столько времени прошло. Столько людей сменилось в наших жизнях, мы сами изменились, — она играет с его пальцами своими, но не для соблазнения и заигрывания, а для снятия стресса. Её губы дрожат, она вся дрожит, мысли её мечутся, и только сердце возвращается в привычное спокойствие, предвещая дальнейшее.       — Я понял, нашёл тебя слишком поздно.       Он отпускает её руки, а глазами старается запомнить каждую её новую деталь во внешности. Его сердце замедляет ритм, чуть ли не останавливаясь, а разум подтверждает свою догадку, что она никогда его не простит. Крис Шистад облажался ещё семь лет назад, но расхлёбывает это до сих пор. Её новое лицо, тело будут напоминать ему каждый день о совершённой ошибке, и он продолжит искать искупление своему поступку под этим гнётом. Кристофер Шистад научился не получать желаемого, но этот раз даётся ему больнее всего, ведь получается, что задутые свечи не исполняют заветных желаний, как кажется каждому ребёнку и взрослому.       — Крис, мы повзрослели. Я больше не та Эва с первого курса Ниссена, а ты не главный бабник этой школы, надеюсь. И мы можем не понравиться друг другу новыми, пойми, — она говорит это, а на душе скребут кошки от вырывающихся мыслей её психолога. Сама Эва всё та же, как и семь лет назад, её любовь к Кристоферу всё та же. Но и сомнения у девушки всё те же, ведь изменщики не меняются, так ей всегда говорил Юнас.       — И ты не веришь, что я могу быть верным?       — Крис, я… — Эва мнётся, у неё внутри раскинулось великое сражение разума и сердца. — Я не знаю. Я хочу верить, но я не знаю тебя.       Мун не может больше выдерживать этого разговора, она не была готова к нему, не была готова к выбору, да и вообще к Крису. Эва Мун настолько привыкла за эти семь лет, что выбирают всё за неё: от работы до еды на ужин — что сейчас она просто отказывается принимать то, что хочет сама. И рыжая просто уходит от Криса, ища в расписании ближайший автобус до дома.       Эва Мун вновь убегает от своих проблем, доставая очередную сигарету из пачки, не хватает только кофе с коньяком, чтобы утихомирить разбушевавшееся нутро. Ей больно, обидно и безумно страшно, но хуже всего ей от того, что она так и не может выбрать для себя, чтобы наконец вернуться к ответам на извечные вопросы и обрести покой. Ведь тем особенным, что было в Кристофере Шистаде для Эвы, как раз и являлось чувство осознанности, понимание своего предназначения в жизни и полная уверенность в поддержке любых интересов. Но разум Эвы Квиг Мун страшно боится, что это вновь отберут у неё внезапно, как семь лет назад, поэтому и не видит смысла в риске, хотя сердце требует обратного.       Она сидит на холодной лавочке остановки и листает фотоплёнку — впервые за долгое время: вот она с девочками на первом курсе, а вот на сеансе очередного арт-хаус кино, её картины, цветы и он. Они сидят в кругу-фламинго на её день рождения пьяные, но счастливые — тогда он поднял всё, что можно, лишь бы успеть к ней на праздник и успел. Эва была счастлива тогда и была счастлива сейчас, впервые за долгое время на её лице начала появляться та самая улыбка.       — Привет! Я Крис, познакомимся? — Он подсаживается к ней тихо ещё на моменте фото из кинотеатра, так аккуратно, чтобы не спугнуть. Крис вместе с ней смотрит на фото с дня рождения и вспоминает тот день, но ещё больший трепет у него вызывает утро следующего, когда она во сне впервые сказала ему, что любит. Шистад не рассказал ей об этом, знал, что будет отрицать, и сохранил лишь для себя.       — Привет, Крис. А я Эва, приятно познакомиться.