6. Плюс-минус десять минут

Шла первая половина марта; сумерское солнце смелело, начиная не только светить, но и назойливо греть. В этом году воздух особенно сильно пах чем-то специфически весенним — свежестью, ожиданием, предвкушением и надеждой; или… или, может быть, Кавеху так казалось. Четыре дня он почти не спал, не помнил, когда в последний раз ел, и ощущал себя пьяняще, абсолютно, безоговорочно счастливым. То самое письмо было открыто в отдельной вкладке, и Кавех перечитывал его так часто, что выучил наизусть. Не верилось. Не верилось, что могли одобрить их заявку, написанную, честно, забавы и опыта ради, двумя аспирантами первого года безо всяких регалий; не верилось — но каким-то непостижимым образом это произошло. Кавех сам наверняка светился навроде того мартовского солнца; и говорить о чём-либо кроме проекта не получалось совершенно. — Ну, у меня на кафедре отнеслись с прохладцей, ожидаемо… Да какая разница, если тебе обещали дать помещение, где можно будет спокойно работать хоть круглые сутки! Это же потрясающе! — Читал я эти их статейки… слушай, у тех ребят концепт был совершенно другой, понимаю, почему у них не взлетело. Мы сделаем всё иначе… — О, а я вчера ещё что подумал… ща, дай бумажку, нарисую… — Я тебе говорю, в таком проекте обязательно должна быть беспроводная связь! Хайтам пытался — честно — играть роль мыслительного центра; напоминал, что вначале нужно собрать основной прототип — не забывай о плане работ, который я составил недавно; что все идеи следует скидывать в специально заведённый чат или хотя бы на почту; что о беспроводной связи говорить ещё рано, но вообще-то… …а потом не выдерживал: глаза его тоже загорались предвкушающе и восторженно, и Кавех будто видел своё отражение в этих глазах. Тем вечером лежали и смотрели на звёзды трещинок на неровной штукатурке; и говорили — разумеется — о проекте. Глянув на экран телефона, Хайтам, не меняя интонации, сообщил: — Кстати. Круглое число. Четыре года с момента, как мы познакомились. Кавех удивлённо нахмурился. — Ну. Степень двойки. Дело было не в этом: с представлениями некоторых кибернетиков о круглых числах Кавех давно был знаком: — Хочешь сказать, дня?.. — Не-а. Момента. Двадцать два сорок. Ну, с погрешностью плюс-минус десять минут. — Ты… помнишь такие вещи? — растерянно спросил Кавех. — Как сейчас помню. Озеро, вечереет, холодает, вокруг пьяный шум и болтовня, я пытаюсь читать с телефона, поглядываю на часы, размышляю, не пора ли уходить. И о том, на кой чёрт я вообще явился на это странное сборище, где даже для чтения нормальной книги слишком темно… И тут — ты. — Он широко усмехнулся. — Точнее, и тут до меня доносятся громкие эмоциональные разглагольствования на тему примитивнейших моральных дилемм, не имеющие под собой никакого логического… — Хайтам. Не начинай. — И не собираюсь. Всё, что об этом думаю, я тебе высказал уже тогда, — неуловимо скептичный вздох. — Ну а что было дальше… ты и сам знаешь. Снова уставились в потолок. На душе щемяще теплело, как бывало всегда, когда Хайтам в этой своей невозмутимой манере, будто само собой разумеющееся (разве-я-сказал-тебе-что-то-новое?), совершенно походя сообщал: ты мне очень дорог. Кто-то, наверное, между строк бы этого и не расслышал; но Кавех знал, что Хайтам не любит важных дат и праздников, подарки считает взаимно напрасной тратой денег, а публичные мероприятия — тайными происками ярых человеконенавистников; и чтобы, внезапно, вот так помнить… погрешность плюс-минус десять минут… — Кстати. По поводу твоего вчерашнего письма. Да, устно обсуждать идеи не по правилам, но есть одна мысль, сейчас обговорим, и я зафиксирую в письменном виде… — Да? Шла первая половина марта. Заявку одобрили четыре дня назад. Всё было хорошо.