.

      Время уничтожает по кусочкам одинокий монастырь, веселясь и с улыбкой пряча его далеко-далеко от глаз людских — за разрушенным мостом и мрачной пеленой, за сотнями голых деревьев и хладных могильных плит. Время окольцовывает, атакует суровыми зимами и раз за разом возвращает к точке невозврата. Оно властвует повсюду, и силы его безграничны: не найдётся такого места, где контроль был бы отключён.       Разрушится со временем фундамент, и дерево сгниёт. Однако можно сложить новый кирпич и посадить в землю крохотный зелёный росток.       Почему бы не начать сначала? Можно, только у каждого начала один конец.       В этом и жизни суть.       Птицы здесь давно не щебечут, раздирая горлышко и сцепившись коготками в сухие тонкие ветки — они замолкли, намертво замерев. И больше те не раскинут крыльями под бесконечным мирным небесным простором — запутались в красных атласных ленточках и погибли.       Трава здесь мертва, и цветы не цветут; сорняки прорываются сквозь бесплодную землю и тянутся к серому небу. Солнце и луна не светят, скрывшись за блёклой пеленой.       Возле возведённой к потухшему солнцу «темницы полумесяца» места свету и жизни вовек не найдётся. Окрестности — всего лишь скелет, запачканный ошмётками сгнившей скинутой плоти и засохшими крапами чёрной крови, и не более. Они давно всеми позабыты и никому не нужны — страшат.       Кардея печальна и заточена среди разваливающихся стен и собственных мыслей.       Она бережно проводит худыми белыми пальцами по поверхностям и чувствует себя весьма беспокойно, грубо оторванной от всего мира, но не одинокой.       Что-то медленно сжирает её изнутри, отдирая кровавое мясо огромными кусками, и монахиня подозревает его сущность. И не желает верить.       Неверие питается отчаянием и надеждой; оно двояко.       Сквозь бледно-розовые тонкие губы вырывается тяжёлый выдох, и разрушает он тишину вокруг. За выдохом следует шорох, а затем и голосок, монотонный, но беспокоящийся.       — Печалишься, — отмечает подошедшая со стороны.       Кардея, даже не обернувшись, признаёт голос Волконской — от неё хладом царапающимся веет и морозит до хрупких костей. Алиса подбирается ближе и склоняет голову к чужому плечу.       — О чём? — она спрашивает почти не заинтересованно.       — Я не знаю, — отвечает ей девушка неуверенно. — На душе мне неспокойно в последнее время, и всё никак не могу понять почему.       — Различаю я твою ложь, милая. Расскажи мне, что тебя тревожит.       — Что-то непонятное. И страшное.       — Смерть твоя близка. Именно она не даёт тебе блаженного покоя.       — Быть того не может! — возглашает пленница холодных стен. На её тонкой шее смыкается невидимая чужая пасть. — Ты нарочно меня пугаешь; то не забавно совсем. Прекрати.       — Ты думаешь, что никогда не умрёшь? Вечной жизни не видать ни тебе, ни всему на свете. День не живёт вечно: спустя часы сменяется другим. Неизбежность у каждого порога смиренно ждёт.       — Страшишь! Страшишь! — Кардея дрожащие ладони к своей голове подносит и хватается за власы пальцами.       — Твоя юность прошла, а с ней и должна была исчезнуть детская наивность. Коль ты веришь в бессмертие души, тебе незачем верить в бессмертие бренного тела.       Алиса не должна такое говорить, но она отчего-то говорит. И от чего — Кардея вникнуть в это не может. Точнее, даже не пытается. Попытки спрятаны в деревянном ящике, заколоченном ржавыми длинными гвоздями, а вместе с ними — толика здравомыслия.       — Хватит! — Кардея срывается, едва не раздирая горло. Её крик, гулкий, отражается от голых потрескавшихся стен кратким эхом. — Хватит, — вторит чуть ровнее.       Алиса молчит, и Де Кюстин заставляет себя на неё взглянуть. Едва и быстро глазами с ней столкнуться и в густом сером тумане утонуть.       — Не буду лгать: сочувствия я лишена. — Губы Алисы шевелятся, манящие и блистающие притворством. — Но это не значит, что понять тебя я не смогу. — Она отводит взгляд в сторонку и почерневшей кистью руки поправляет свои светлые волосы. Бледность ей к лицу.       Кардея безмолвствует, с неким трепетом, волнением глядя.       — Тебе страшно от неизвестности и ощущения конца, верно?       — Верно. — В горле застывает твёрдый ком, а сердце стучать перестаёт.       Волконская подбирается ближе и кладёт ладони на чужие скулы, смотрит в глаза, будто облитые янтарём, и шепчет:       — Пока луна всходит на небо, судьбу не изменить.       — Но можно уничтожить луну.       Некоторая самонадеянность бултыхается поначалу, а потом утопает в сомнениях: луна далёка, и даже до небосвода ладонью не дотянуться. Как же тогда уничтожить луну?       Вгрызаются изнутри бренного тела острые, как ножи, отвратные ощущения, и Кардея на грани отчаяния желает где-нибудь укрыться; хотя бы ненадолго примкнуть к плечу своей младшей сестры, чтобы потом получить осквернённый удар.       — Осыпаются стены темницы, рассыпишься и ты, — по-необычному мягко произносит Алиса. — Смерть придёт за всеми: и за тобой, и за бурлящим жизнью городом, и за родившимся птенцом.       Кардея выдыхает, а последующий вдох даётся ей тяжело. Тело охватывают дрожь и будто бы пламенная поцелуями агония.       Глаза монахини наливаются слезами и блестят:       — Но ты же останешься, да?       — Пускай луна на небесах тёмных и одинока, она никогда не отречётся от мёртвых звёзд. Всё будет хорошо.       Луна покрывается глубокими трещинами, и иверени её разлетаются по звёздному небу.