1

Январь, 20. 2007 год. 20:14 В психиатрической больнице № 8.       Кабинет главного врача больницы укрыт за массивными деревянными дверьми. Свет от ламп освещал массивный дубовый стол, покрытый пачками документов и отчетов. На стенах висели портреты предшественников, их пронзительные взгляды будто следили за каждым движением, проникая в душу.       В центре комнаты стоял сам главный врач — человек, чьи глаза отражали тяжесть принимаемых решений. Рядом с ним находились две медсестры, их внимательные взгляды и легкий шепот делали атмосферу более уютной, несмотря на напряжение. На заднем плане, укрытый в тени, стоял охранник, который, казалось, неотрывно следил за происходящим.       Но в этом кабинете потихоньку назревала трагедия: безмолвный шепот упущенных возможностей и четырех пациентов, чьи судьбы оказались в руках тех, кто должен был спасать жизни. – Да вы издеваетесь! Шизоидный, ПТСР, самозванец и раздвоение, чёрт возьми! Мы собрали ебучее комбо, поздравляю! Я не уверен, что всё происходит именно так, как я себе представил, но как представляю себе, что угадал – смеюсь как ненормальный.       Хотя почему как.       Меня зовут Уоллтер. Через 45 минут измениться моя судьба, и я постараюсь рассказать обо всём, что знаю.       Меньше всего, о самом себе и своей жизни до. Имя: Уоллтер Пол: мужской Возраст: 24 года Место жительства: Великобритания       Я знаю ровно столько, сколько записано в папке главного врача Остина Розенберга, «о пациентах». Но, как оказалось, это даже не половина из всего.       «Я не страдаю раздвоением личности, поскольку на сцене я один, в туалете другой, на улице третий — любой человек ведёт себя точно также, каждый устраивает собственное шоу» – сказал бы я, и все бы считали меня меланхоличным философом, но проблема в том, что я не соответствую телу, в котором остался вынужден существовать (а жить я начал не сразу). Речь идет о расстройстве, но не идентичности, ибо я – один из двух личностей.       Будет справедливым сказать, что это тело делят со мной, а я – его гость. Придумай себе этот мир, шанса не будет другого. Я буду его соблюдать, буду его сторожить.       Воображение – чудная штука, я понял это со временем. Если не нравится жизнь, придумай ту, что будет по душе – так однажды решила она.       Между нами, в этом теле я разум, а основная личность – тело, и вскоре я объясню, почему.       Буду называть её основой.       Когда я впервые попал в эту оболочку, у нас не вышло разговора. Только спустя ещё три подобных выброса я понял, что что-то не так, исходя из того, что пропадает время. Моё время. Посчитав логичным решение обговорить это с кем-то, кто был рядом, я отыскал взрослого. С того дня я понял, что мне они не рады. Или не мне.       Или всё же мне, не желая принимать факт моего существования.       Я не сразу увидел себя в зеркале. Или не сразу понял, что с телом, в которое я попал, что-то не так. Что оно не похоже на меня, и это ну вообще ни разу не я. Было сотню заминок и не пониманий... впрочем, я уже всё решил, и не мне тратить драгоценные минуты на прошлое.       Возвращаюсь к первому разговору. Первая встреча. Это была ночь, тёмная, почти без звёзд и с тусклой луной на небе, словно над нами склонилась большая тень, желающая скрыть нас, своих детей человеческих, от посторонних глаз. Мы говорили вслух, и это был первый раз, когда она вызвала меня. Я спал, а она пробудила ото сна. Так получается, что когда я сплю – она живёт и дышит, и наоборот.       Но, как оказалось, своеобразный симбиоз собрать тоже можно.       И тогда я понял, в чём дело, почему у меня было так мало времени, и почему меня презирали те, с кем мне довелось жить. Она тоже не знала, почему я здесь. Не знала, что это значит. Думала, что что-то со здоровьем, раз она впадает в такие долгие сны. Но тогда, в какой-то мере, она выдохнула, узнав, что это всего лишь я. Всего лишь новая личность.       Той ночью она рассказывала про себя, а я слушал. О себе же я не знал ничего, но был воодушевлен: ещё всё впереди. Она сказала, что не против делиться временем, и объяснила, как им пользоваться (имея ввиду учёбу, работу, и прочие мелочи). Спросила, может ли она иногда наблюдать за тем, что я делаю. Я удивился, ведь из нас двоих гость этого тела – я. Она сказала, что не знает, как долго я буду «гостить», так что напряжение и подозрительность совершенно ни к чему.       Я остался ей почтенным, когда она сказала, что долгое время бежала от реального мира, а теперь, когда появился я, всё станет проще. Я подумал, что это очень отчаянная рвань, вот так доверять свою жизнь и себя, чисто теоретически, другому человеку. Подумал и решил, что готов взять ответственность.       С тех пор, каждый раз, когда ощущаю внутри себя надобность защитить её – растекаюсь в пространстве, исчезая до тех пор, пока не выйдет сил собрать себя в кучу. Я больше не верю, больше не знаю, и это основа Чтобы больше любить.       Поначалу я даже был чем-то похож на неё. Можно сказать, что отличались мы только именами, возрастом, местом проживания... и так до тех пор, пока я не познал самого себя. Пока не начал пробовать.       Так я полюбил музыку.       Как-то я впервые узнал, что есть ещё один дом, куда я мог пойти. Там жила бабушка. Grandmother. У неё стоял магнитофон, я был знаком с такой гарнитурой... и я как-то долго копался в дискетах, выбирая то, что могло меня заинтересовать.       Исполнитель «Вениамин Д'ркин» и несколько альбомов с его песнями смогли это сделать. Послушав его, я полюбил скрипку. Она играла в нескольких песнях, где-то исполняла сольные партии. Grandmother застала меня, сидящего с закрытыми глазами, и... играющего на воображении. Тогда я представил себе, что подыгрываю голосу из магнитофона.       Я не знал и половины о том, как ей жилось, и не верил многим своим догадкам. В один момент мне удалось договориться с собой, с самим собой, и я перестал гнаться. Решил, что, когда придет время – я получу новую тучу информации, а тогда мне наверняка ещё предстоит решать, как воспринимать и что теперь делать. Так что будет время, когда придётся напрячь мозги.       А пока – я просто буду. Смотри: для тебя всё пропало, но ты ещё в силах смотреть.       И пока я стремительно вживался в роль почти-полноценного человека, с такой же стремительностью основа исчезала где-то позади.       Не думать о мелочах, не гадать о мыслях других – научила меня она. Но если мне это давало шире любовь, к самому себе и к тому, что я могу сотворить в каждом дне этого мира, то для неё это значило совершенное отчуждение от жизни. Возможно, от сознания тоже.       В каком-то смысле, именно поэтому, из нас двоих, она – это тело.       Вспоминая тот её вопрос, о том, может ли она наблюдать за мной иногда… я всё больше думаю о том, что это была напускная вежливость.       Может, уже тогда ей было всё равно. С каждой новой возможностью сменить себя – она спит и скоро это затянет её насовсем. Закрой глаза - это всё, чем ты стала И всё, чем становишь впредь.       Она прежде бежала от самой себя, но теперь ей не приходится делать для этого ровным счетом ничего. Это делаю я. Ей только и остаётся, что спать. Всё время валяться в забытье, без сознания, до тех пор, пока я не позову её, когда мне что-нибудь надо.       Иногда я на минуту-другую забываю о том, что не я хозяин этого тела. Из уважения напоминаю себе, что я только гость, и не могу позволять себе многого. Запрещаю наглеть.       Хотя, наверное, если бы мне было также всё равно, я бы многое сделал – так я думаю. И всё же, лишь из хороших побуждений. Мне хотелось быть проще, мой милый, Но это статья.       Хватит о прошлом. Нужно было вспомнить, чтобы рассказ вышел целостным, чтобы складывалась картинка в голове. Но больше не буду. Где-то я вычитал, что его вообще не существует.       Когда люди узнают о том, что ты чем-то болен, они реагируют так, будто на самом деле ты кого-нибудь убил. Либо смотрят с жалостью. И то, и другое, удовольствия не приносит.       И как только взаимодействовать с общественностью, когда единственные, кто, фактически, в чем-то может понять тебя – твои соседи по палате? Об этом я думал последние два месяца, пока не решил сбежать.       Я мало что помню, ровно потому, что только слышал, и то, как сквозь воду. Много криков, оскорблений, и всего прочего, чего я так не любил в кровных взрослых. Ну, это было весьма взаимно, но всё же я думал, что смогу построить баланс.       Я появился внезапно, вывалился из неоткуда. Наверное, это стало очень очевидно, хотя я никогда не видел, в чем мы с основой различаемся. Никто не стал вдруг трогать меня, и я решил, что это потому, что они не знают, на что я способен. Но я слышал, о чём был звонок по телефону, и понял, что это мой последний раз, с теми людьми. По большей части, я воспринял приезд санитаров с облегчением.       Это было забавно: двое мужчин почти ничего не поняли с тучи истеричных слов, так что когда мы сели в белую машину, они расспрашивали меня, записывая что-то в блокнот. Они говорили со мной совершенно спокойно, и я чувствовал себя перед ними как-то странно. Как будто я раздетый, плавал, открытый всем сторонам, на четыре веры, как будто был только я, и меня было очень много. Довольно неловко.       Как будто смотришь шире, когда ты пустой. Почти пустой, да, конечно, во мне же что-то было ещё. Много всего во мне, но в то же время как будто я этого и не ощущаю. Как будто это «много» слилось со мной самим воедино, и я ничего не чувствую. Просто есть я. И меня много.       Клиника, куда меня отвезли после, изнутри и снаружи выглядела нормально. Меня положили в палату, где уже жили две девушки. Там была одна свободная кровать. На самом деле, это ощущалось странно, учитывая, что, по биологическим признакам я соответствовал женскому полу, но знал, исходя из своей личности, что я – парень.       Но это тоже мелочи.       Я довольно скоро нашел общий язык с соседками. Оля с «ПТСР» и Катя – с «синдромом самозванца». Признаюсь, никогда не питал интереса к человеческой психологии. Мне казалось, что если начну, усложню себе жизнь в целую сотню тысяч. Я даже не совсем понимаю, что и как работает внутри меня и «основы». Так что сказать что-либо об их диагнозах не смогу.       Зато скажу, что они не помешали нашему знакомству. Здесь все люди были похожи друг на друга, уже тем, что они лежали здесь. И всякому человеку в какой-то момент придется столкнуться с обществом. А если человек болен, и не с рождения, это значит, что общество сделало неверное решение по отношению к нему. И теперь, нужен не один шаг, а несколько: к себе, к принятию, а потом уже к другому.       В общем, был ли смысл разбираться, что, зачем и как?       Вот и я его не увидел. Поэтому, нам было не трудно. Навсегда, оставила меня быть судьёй Навсегда запуталась чужими словами.       Было немного неловко признаться в том, что я – не главный в теле. Но только потому, что я стыдил себя за то, что забираю время основы, что мало чем могу ей помочь, если говорить о ней самой, и за то, что мне очень нравилось быть в сознании, но я не хотел этого признавать.       Они не удивились, когда мы стали переговариваться. Когда мы выбрасывали друг друга из тела, бормоча или перешёптываясь на разные лады – тоже.       Теперь же, о 45-ти минутах.       Одним утром я «вернулся» с таким ужасом на лице, что можно было писать картину похлеще «Крика». Она сказала мне, что больше не хочет существовать, сказала, и я ничего не боялся так сильно, как того, что могли означать эти слова. Я подумал тогда: наверное, мне придётся умереть.       Мысли о смерти не были для меня привычными, я, наверное, никогда ещё не размышлял об этой тайне. Может, я стал чуть больше похожим на человека?       И мне стало невыносимо грустно оттого, что моя жизнь не зависела от меня самого. Меня поставили перед фактом – и это было слишком резко.       А потом я подумал, что могу попробовать договориться. И много-много часов я жил в тревоге о том, что меня подставят. Что она не даст мне вставить и слова, и засыпая в постели – я больше не проснусь никогда.       Но она только вышла ко мне, под вечер. Тогда всем пациентам полагалось готовиться к ужину, и голоса из коридора придавали жизни.       Спросила, готов ли я. – Нет. – Сколько тебе нужно? – Нет... я не могу потерять это всё теперь, когда так хочу жить.       Она промолчала. «Я мог бы взять ответственность – сказал я тогда, – за тебя, за себя, за всё, понимаешь?» – Только если ты больше никогда в жизни не дашь мне проснуться.       И она дала мне время.       Потом, мои друзья как-то спросили меня об этом. Мы сидели вчетвером, в нашу палату пришёл парень, который до меня уже был в дружбе с моими соседками – Тим. Тимофей, Тимми, Томпсон, в наших устах он мог стать кем угодно по сотню раз за день, и мне всегда доставляло это удовольствие.       Меня спросили, знаю ли я, почему основа решила вот так поступить.       И тогда я по-настоящему задумался об этом. В первый раз. Вечная страсть, неизвестно зачем, и кому Этой фразой тебя я прощаю, ну или пойму.       С того дня я ни разу не допускал обиды на неё. Простил, за человечность, которую она оставила в своём сердце для меня. За то, что позволила мне побыть с собой.       Зачем и чего ради я всё это развёл? То, что я пишу – что-то в духе завещания. Моего собственного. Я завещаю свои мысли, тем самым, всего себя... этой бумажке. И я не знаю, куда оно всё пойдёт после, но знаю, что у меня ещё есть шанс увидеть его снова. Позже.       И тогда я, наверное, зажарю его на костре и съем вместе с маршмеллоу.       Ну а если нет – не страшно, потому что страшнее всего не успеть и оставить – почти бросить – всё как есть. Всё, что я знаю, оставить в нигде, забрав с собой... ведь скорее всего после я окажусь именно там. И тогда, если я буду прав, я надеюсь, что больше не буду существовать, потому что тогда мне будет очень скучно. Бешеный сумрак, стихия последнего дня Чувствуешь тоже, чего не почувствую я.       Вокруг так темно, что, кажется, либо моё время вот-вот выйдет, либо уже вышло. Она говорила ждать девяти. Когда мы бежали, было семь.       Чтобы уехать вообще куда-либо, нужен был транспорт. Идея украсть ключи от машины главного врача сменилась тем, что мы угнали газель. И каждый раз, когда вспоминали об этом, когда призма непринуждённого путешествия рассеивалась – мы смеялись как ненормальные.       И мне даже не жаль, что мы и правда, чёрт возьми, все здесь ненормальные. – Что пишешь? – спросил Тимофей, поедая жареный зефир. Мы сидели на брёвнах, друг напротив друга, а между нами – голосил своим пламенем костёр. – Всё.       Я чувствовал, что грядёт.       Думаю, что между нами всё равно останется нечто крепкое, и оно будет всегда, потому что, в каком-то смысле основа всё ещё будет со мной. Пожалуй, всю жизнь. Мне оставалось только принять. Смел ли я отказать в повиновении, потому что чужой в этом теле? Всегда я твердил, что гость. И всегда мог убить хозяина, заняв его место.       Но, похоже, что, я и без этого скоро стану чем-то большим. И меня снова будет много. Больше бояться не нужно своих миражей. Бога здесь нет, только время поверх сторожей.       Как в сериалах глупых внутри меня заиграла музыка. Весёлый джаз, какой в этой России не крутят.       И я бесконечно рад.