***

Я на мираж свободы Заманиваю души Но кончу под забором Забытый и ненужный, — «Под забором», Би-2. Главное найти отправную точку судьбы, причинно-следственную связь почему под забором чья-то жизнь заканчивается, а для кого-то это перерождение, — levab2, inst. 04.02.25.       Шаг. Ещё шаг. Два. Три. Четыре. Один вдох. Он горький и острый, давит на грудь до влажного скрежета. Ощущается золотистым песком — сквозь пальцы в глаза ближнесмотрящему. На языке терпко и кисло, ноет соматическим привкусом сигарет — за ломаный грош каждая штука. Он не помнит какими они были на вкус, ощущение остаётся на языке, не доставая до мозга. Ему плохо, холодно и мучительно хочется спать. Слишком давно в его руках тлеет и тянется ментоловый Vogue, чтобы помнить, что, как и когда было ещё. Смотреть на себя страшно. Из глубин глубины зеркального коридора, поделенного на ртутные многогранники, смотрит ОНО. У него холодные, полуслепые глаза уличной псины. Радужка кажется не столько и просто, как глиняным слепком, раскрашенным, а потом расколоченным молотком. У него ало и жутко прочерчены капилляры, слизистая воспалена до рези и боли. Всякий раз, когда он пытается рассмеяться, эти глаза неестественно замирают. К слову сказать, улыбка на этом лице давным-давно перестала случаться, она выходит каждый раз мёртвой, изломанной и чужеродной. Руки тянутся к впалым щекам, едва касаются. Пальцы влажные, ледяные. Ногти обломаны. Шрамы и синяки образуют узор, обнимают запястья призраками браслетов. Каждая белая полоса, лёгшая резко и глубоко, проведенная наотмашь, как по линейке, напоминает о страхе. Каждая из них — немой мемориал жуткого, на грани сознания крика, улыбка посмертной маски, вспышка, огонь, след отшумевшей грозы. Он смотрит на себя, ловит бесконечную пустоту немых отражений. Они троятся перед глазами, размываются, а потом в уголках начинает дёрганно жечь, и по щекам течет что-то горячее. Ему хочется бежать от себя, но вместо этого он идёт постоянно и прямо навстречу, как идут по лунной дороге духовные мета-калеки Эстрагон и Владимир, уверенно и наугад, быстро и не двигаясь с места. Ему хочется толкнуть себя что есть силы вперёд, ударить о блестящую поверхность, расколотить своим телом Кривое Зеркало Дьявола. Он представляет, как по швам лопнет кожа, как хлынет кровь из сочных стигмат, как ужасные шрамы исполосуют лицо, слишком чувствительное, чтобы не тратить на него состояние. Он мечтает о груде осколок-ледышек, что войдут в глаза, руки и сердце, лишат его чувств, зрения и треклятого косоглазия, которого он половину жизни стыдится. Он мечтает о боли и крещении пламенем, о жертвенном алтаре и позорном столбе, о порицании и избиении. По ночам ему душно и мерещится разгневанная толпа, ведомая книжниками, гордыней и яростью иерусалимского солнца. Днями он таращится в пустоту и видит суровое лицо Капитана, который измучен, устал и боится собственной тени. Ему давно осточертело жить таким образом. Он не может спать без успокоительных и снотворных, не может не видеть кошмаров, не может не просыпаться по десять раз за ночь. Он не хочет, чтобы так часто болел желудок, чтобы тошнило от противотошнотных таблеток, чтобы половина органов угрожала сбежать на свободу. И вместе с тем, есть он тоже не может. Он забывает про курс препаратов и как правильно дышать во время невроза. Он пишет стихи о любви и конце прогнившего мира, а рука сама по себе выводит четыре буквы до боли затертого имени. Он зачеркивает его во много слоев, будто вымарывает из души, не позволяя прорываться в текст сквозь баррикады абстракций. Он верит в переселение душ, карты Таро и судьбу. Он читает старые книги, смеётся до трещин и скусывает с губ подсохшие корочки. Многое из прочитанного пришло к нему с давних времён, переступило границу детства и юности. Он помнит эти имена и названия, записанные в столбик размашистым, отрывистым почерком на огрызке тетрадной страницы. Теперь он, читая и перечитывая, ищет скрытые смыслы и выписывает красивые фразы, погружаясь в текст всем собой, сердцем, кожей и разумом. Давно миновало время, когда он читал книги, поневоле задумываясь — а что в них нашел тогда ОН? Время, как и вода, утекло в направлении завтрашнего рассвета, а они двое исходили слишком много дорог и наелись соли до колик и отравления. Он боится всю жизнь, потому что таков его опыт. В этом его главная сила и страшнейшая из ошибок. Он привык смотреть на себя с уничижением проигравшего и рассчитывать на другого. Он привык хвататься за чужую руку, сжимать запястья до боли, нервно выворачивать пальцы с риском сломать. Он привык безвольно лежать на чужом плече, глотать слезы и слышать: «Тише. Спокойно. Не думай. Поспи. Я все решу». Он привык слагать полномочия и занимать позицию слабого. Он привык верить, что тот, другой, намного сильнее, умнее, смелее и лучше него. Он привык ожидать помощи, а с годами, от наглости и уверенности, начал ее вымогать. Он не думал, что должен справляться сам и думать о себе так, как никто другой не подумает. Он был одиночеством с дырой вместо сердца, но что парадоксально и абсурдно смешно — он никогда не оставался один. Его, держа на расстоянии и в узде, баловали, как больного ребенка, и берегли, как драгоценную статуэтку. Он знал, что давний друг умеет сердиться, критиковать, морально давить, да все, что угодно, по правде, но только не перекладывать ответственность на него. И он был этим всецело доволен. Он был уверен, что без него рядом превращается в точку — в ничто. И только недавно судьба над ним посмеялась, переменив систему ролей. Ощущение ужаса, ответственности и отчаяния до сих пор снилось ему по ночам. Однако он смог. И понял, что может. Как, быть может, и тот, уверенный в абсолютности собственного всесилия, впервые в жизни оказался слаб и бессилен. По ним это прошло, как катком, и оставило разбираться самостоятельно с проблемой раздавленных органов и переломанных в кашу костей. Едва ли он до конца понял, что именно с ним случилось. Насколько внезапно и абсолютно он вдруг остался один, без таблеток, плеча и гарантий. Судьба подала ему битую карту — простреленную, если быть точным — символично, как знак и призыв к переменам. В суматохе и трелях судьбоносных звонков он не нашел времени рассмотреть ее повнимательней. Эта тайна осталась в рукаве у Вселенной. Одно лишь предчувствие порой наводило на мысль, что то была гадальная карта: Маг — по аркану, Дева — по гороскопу, Джокер — по выправке масти. Для полноты зрелища не хватало только хтонической мыши посреди треклятого лабиринта. Ведь это именно она, а не древний герой, наводила жуть на слонов и сразила могучего Минотавра. Капитан свою карту носил, как печать Каина, на лице с шестнадцати лет. Ему был уготован венец, а сам он по праву рождения считался правителем. Такие, как он, не сдаются и не боятся, однако же, проиграв, теряют сан и должность диктатора. В глобальном, изменилось только одно — точка зрения и пресловутый угол обзора. Но Император и Капитан сливались в единое. Для него он — друг среди недругов — был единственным в своем роде. Тот самый, который от «капитан моей распущенной души» — через «я приду ещё, встречай императора» — снова вернулся, но в новом образе «капитан устал, думать перестал»... ...и в конце концов, сменив аркан, превратился в Повешенного. Капитан повесил нос на полгода, пока он сам вешал на стенку посыл: «не сбивай курс, еблан, а то не проснёшься». Но следовать получалось с натяжкой. Не спал по ночам он всё ещё чаще, чем принимал лекарства по графику. В целом и общем, оглядываясь вперёд, назад и на все стороны в рамках квадрата, как знамение двуперстием перед входом, он испытывал тошноту. Жизнь прошла под эгидой шутки о вечном похмелье и синдроме поваленного забора. За жизнь он несколько раз падал ему под корень и столько же взбирался на колья, балансируя на них с грацией Терпсихоры — опошлено-изломанной — окровавленными ступнями. Были случаи, когда в приступе экзистенциального ужаса он бился о тысячноклятый забор головой; расшибался до воя, паранойи, припадка и звёзд в багровом тумане: пастушеской кляксы — Венеры и красного, дрожащего Марса. Жизнь прокатилась на две трети в ритуальных плясках за четыре сотни зелёных и вывела ко все тому же забору, под которым в начале времён он так боялся остаться. Прошло двадцать лет и три световых ночи, а потом он сел под забор добровольно, разбил кулаком страшное зеркало, просмотрел газету о злодеяниях Своенравного Господаря в сане Великого Ящера, вздохнул и вдруг испуганно, тихо заплакал. Слезы ребенка катились из глаз пророка, а на заборе рукой гопаря между тем написали: "Sex Pistols" и "Майкл – козёл". Над одиноким забором посреди зимнего пустыря — забора из белого дерева с зелёной прорезью двери из реализма в модерн — сгустилась февральская ночь. Она была полна звёздами, туманами и печалью. Снег валил густыми, тяжёлыми хлопьями и увядал в тоске по спасению. Он сидел на несуществующем перекрестке, зависнув между этим и тем, в нулевой параллели, в подвешенном состоянии, без уверенности и понимания. С ним осталась только иллюзия хрупкого карточного домика, каждого нового дня в отрыве и покосившегося забора, под которым теперь был его и стол, и дом, и могила. По крайней мере, сотрясаясь от одиночества и по привычке не имея сил помочь самому себе, он думал именно так. Ему хотелось, быть может, не счастья, но хотя бы покоя. Ему хотелось иметь домик и сад, не в обмен на творческое бесплодие и бессмертную душу, но ради негасимой любви капитана. Ад у него был внутри, черная бездна, которую он вынашивал много лет, и в сравнение с ней не шли мертвые деревья и вечный май на исходе Страшной Седмицы. Он сидел и плакал от страха и жалости, хотя последнее, что должен был делать — это жалеть себя самое. Ему казалось, что он совершенно один, и в морозной ночи звенит даже ветер — окровавленный узник с вырванным языком. Он плакал и слушал: он задал вопрос и рвал себе душу фантомами чужих страхов и ужасов. Он считал себя виноватым и желал наказания. Он ненавидел мертвых и боялся живых. Однако он не мог понять одного. Для похороненного под забором он был слишком зол, для виноватого — счастлив, для слабосильного — полон надежд. Мир был дан ему для того, чтобы беречь себя одного и бороться с несовершенствами. В вопросах любви он, как поэт и пророк, смыслил побольше своего капитана, не говоря уже о запасе смелости и слепого отчаяния. В его руках прятался способ преодолеть этот порог, за которым начиналась свобода. Но есть одно правило на века, и суть его нерушима: нет смысла спорить с судьбой и при этом не двигаться с места.