Часть 1

сначала его подло зарезали ножом, пока он не замечал окружающей действительности вокруг и был уязвим. тогда было страшно. жутко громко и запредельно близко к нему никогда не подбирались. для сяоши нанести ранение будучи в чужом теле, чей обладатель входил в круг неформальной семьи чена, образовавшейся в считанные часы после исчезновения той, которая подтверждена двумя подписями на каких-то давно утерянных бумажках, пользуясь доверием, верой и привязанностью к этому человеку, тем самым прокладывая себе дорогу к преступлению без какого-либо сопротивления до его свершения, низко. низко совершать решающие поступки с оппозиционными посылами за кулисами, используя не запасной, а основной реквизит. но еще ниже убивать; убивать любимого человека - родным, лишая всех возможностей предотвратить это и оставляя один путь - отступление. загнать животинку в ловушку, из которой нет выхода, степень насилия которой увеличивается с каждой минутой прокрастинации, апатии, отсутствия действия вообще, более того - запрета на это действие, так как любое его проявление сожмет стенки клетки быстрее и в несколько раз больше, чем если бы жертва не двигалась — вот оно, моральное дно ценностей, которое они пробили совместно с теми, от кого пытались спастись. а ведь лу гуан предупреждал. твердил, нет, чеканил постоянно, будто отчаянно, с каплей искреннего страдания и несвойственной его холодным расчетам надеждой, что искрилась в едва заметных слезах, когда веки освещало голубое сияние. роса ресниц словно леденела, но после пробуждения морганием осыпалась на бледную кожу. "первое - у тебя двенадцать часов. второе - во всем слушаться меня. третье - не лезть в прошлое и в будущее" тогда было больно. сяоши даже не сразу увидел цяо лин, если бы та, или тот, кто был вместо нее, не окликнул его. он видел только белую зарю, лишенную красок, комок света, его спутанных в клубок ниток-лучей, среди которых пламенем распукались лужи алых паучьих лилий. чену не зотелось верить в происходящее. чену не хотелось видеть происходящее. чену не зотелось жить в происходящем. потому что в настоящем не происходит лу гуан. он ушел. тихо, только оглянувшись на прощание в последний раз и сверкнув голубыми искрами, оставляя после себя метель недомолвок, секретов и тайн. и только теперь ее снежинки кололи морозом сильнее настоящей зимы. сяоши хотелось кричать, но у него не хватало воздуха на судорожное дыхание. сяоши хотелось вырвать и лопнуть свои глазные яблоки, съесть и выблевать остатки, перемешанные с кровью и желудочным соком, но его руки онемели и мелко дрожали, лёжа на полу и истерично нащупывая ковер или хотя бы какую-нибудь поверхность, желая определить плоскость в пространстве, которое огромной лужей ядовитых отходов обжигало скулы. сяоши считал, что он властен над самим ходом времени, но в момент, когда умер лу гуан, чен понял, что не властен даже над своей волей . *** затем он якобы случайно поскользнулся и вылетел на дорогу под проезжающую машину скорой помощи, выходя из больницы. какое ироничное совпадение. неуклюжесть лу гуана сяоши сначала списал на факт недавней выписки, но когда через неделю в доме начала биться посуда и в обязательном порядке попадать по венам, глазам, голове и артериям, то стало не то чтобы страшно. стало до боли ужасающе. лу гуана будто преследовала та смерть, которую он источал своим безумно ярким от света вида. в буквальном смысле белая смерть . каждое движение всегда подвергается опасности из-за, вроде бы, сущей мелочи, возведенной в степень с бесконечным рядом девяток. сяоши стал параноиком, плелся за своим самоубийцей по пятам, контролировал каждое действие, уговаривая быть аккуратнее. но шрамов, ушибов, синяков становилось все больше. они рисовали узоры незабудок пестрыми крапинками по всему телу, когда ненароком ноги гуана поворачивались на лестницах, а плечи сталкивались с косяками дверей, колени - с тумбочками и койеным столиком. самое ужасное, что гуан не видел, не помнил, не знал о том, что с ним происходит. о каждом инциденте, который обязательно оставлял травму для него, парень не мог вспомнить, не мог объяснить как он ее получил. частичная амнезия стала съедать две трети жизни, лишая возможности спокойно вздохнуть. они много ссорились. гуан понимал, что что-то точно не так, но его раздражало, когда он не мог осознать, что именно и почему это происходит. от собственного бессилия слушать нравоучения сяоши о базовых правилах безопасности в домашних условиях становилось и вовсе тошно. гуан чувствовал себя бесполезным. ничтожным. инвалидом. от этого мысль о желании перестать бороться и, наконец, потерять контроль над собственным телом и разумом окончательно при случае нанесения новых порезов под ребрами становилась все более приятной и не такой уж абсурдной. - больше не могу, - похудевшие кости опустились мимо дивана, упав и едва разбившись, на пол, - хочу просто сдаться, не выясняя даже причин.. - не вздумай больше такого говорить, понял? - крепкие руки подхватывают тушу и несут на проклятый диван, - я тебя вытащу, гуан, - последовало после недолгой паузы тихо и, возможно, с надеждой, - только руку протяни... их коронное "дай пять" - единственное, что осталось от прошлой жизни, которая точно поделилась на до и после. *** а потом Он перестал скрываться. гуан так и не смог определить, как до Него добраться, приблизиться хотя бы на пару миллиметров; все его попытки обрывались перехватом контроля над телом и разумом, заставляя творить аморальные, безрассудные вещи, пугая всех, в том числе и себя самого. ведь теперь этот Он заставлял гуана смотреть на вещи, которые тот собирается сделать с ним его собственными руками. после неудачи с повешением на галстуке, сохранившегося ещё с первого дня их встречи, на люстре в комнате, где они часто выполняли заказы, сяоши оставил вместо абажуров только провода да лампы. иногда, когда он на них смотрел, ему мерещилось чужое тело, которое уже не плескалось как выброшенная на берег рыба в судорогах, предсмертной агонии. Его не останавливало: провода вновь обматывались на изрезанную синяками и ссадинами от удушья шею, оставляя после себя мозоли, которые лопались и снова пузырились на незажившей коже. Потолок и кабели, не заморачиваясь и не переживая о о внезапном коротком замыкании, выдерживали настолько худое тело, что если бы кто-то открыл входную дверь и окно, то сформировавшаяся инсталляция из качающегося тела напомнила бы японский колокольчик, чирикающий на ветру от сквозняка. только вместо аллегории на пение птиц сяоши просыпался не от будильника, а от звуков скорой смерти гуана, который пытался сделать хотя бы что-то, только бы продержаться на пару секунд дольше. однако силы заканчивались - как физические, так и моральные. зеркала и стекла лопались быстрее убийств навязчивых насекомых в летнюю жару. Он заставил гуана расшибить лоб об отражение, только заслышав на подкорке сознания мысль о собственной ничтожности. тогда перед глазами сяоши не виделся слишком долго: кровь залила глазные яблоки, как карамель, и засохла плотным слоем, не давая разлепить веки. ресницы рвались как швы на только начавшей заживать ране. они не спали. оба. для гуана была создана искусственная договоренность, что "дежурства" проводятся поочередно, однако для сяоши оно было вечным, ведь каждый раз, прикрывая глаза меньше, чем на половину поверхности радужки, всплывали изощренные картины, что Он может заставить гуана сделать. было больно. больно, что сяоши не справлялся, не справлялся так же, как и гуан, и признавать это было невыносимо. не хотелось. несмотря на свою упрямость, расчетливость и моральную выносливость, лу не желал, он подумывал молиться о смирении. чего, в конце концов, и добился. тогда начался кромешный ад - говорить с гуаном доводилось крайне редко, чужое тело занимал тот самый Он, желающий отомстить белой смерти той же монетой, что и вся ее суть. сяоши взломал, а после вырвал все замки дверей, когда Тот решил отгородиться от вечномешающих посторонних свидетелей, закрывшись и завалив дверь в проявочную изнутри. все ножи чен заменил на пластиковые, у которых обрезал зубчики, но даже так они все еще умудрялись тупым образом оказаться в чужой шее, где вены рисовали паутины прямиком из души гуана. в те единичные моменты, когда гуан ненадолго возвращался буквально с небес на землю, сяоши мог ненадолго выдохнуть и хотя бы подремать. мысли из его головы исчезли насовсем, остались только страх, паника, тревога и механический план действий на каждый экстренный случай. а гуан смотрел на едва живого сяоши, который строил из себя оптимистичного человека, уверенного в счастливый исход событий. как будто гуан просто сильно простудился, надо переждать самый пик болезни, а там уж все на спад пойдет и станет легче. находил еще в себе силы улыбаться. так, по-нежному тепло. в их холодной и зябкой студии, напоминающей границу умирающего ноября и декабря ядерной зимой, это был единственный луч солнца, который, пусть и тускнел с каждым днем, но все еще грел, мало мальски. нет, гуан не так представлял себе реальность, где они оба будут живы. не такое будущее он хотел для сяоши. видимо, нет реальности, где они будут счастливы вдвоем. где они будут живы вдвоем. - эй, ты.. да ну ладно, ты плачешь что ли? - сяоши никогда не видел, как гуан плачет. для него это что-то из области фантастики, он даже забыл, что тот тоже человек и хотя бы в теории способен такой способ выражения чувств, - прости, я опять не подум.. - я просто устал, - тизие всхлипы звучали оглушительным хохотом в уже запустевшей комнате, откуда были вынесены половина вещей, по разным причинам. на когда-то изящных, удивительно модельных пальцах ногти покрылись трещинами, а форма походила на фракталы, чей узор выгрызла вредительная тля. гуан царапал черточки, сколько раз он мог умереть. скоро стена кончится. сяоши разучился поддерживать. как будто все возможные слова поддержки уже были высказаны, и сейчас единственным утешением для обоих была тишина и глухие завывания гуана в колени, которые тот обнимал. если бы он мог закричать, но все равно не смог бы, потому что голос сел. непонятно только, отчего - от отсутствия самих слов или обилия нот криков. сяоши садится позади и легонько обнимает со спины, как будто лишнее движение - и гуан разобьётся, словно он хрупкий хрусталь. - Он мстит, - гуан подозрительно стих и замер. исчезла даже мелкая дрожь. - а я сдаюсь. - всмысле сдаешься? - единственная, наверное, глупая мысль, пришедшая в голову сяоши, это пошутить, если не может утешиться словами. но он просто не знал, насколько сильно она отрекошетит ему пулей обратно в мозг. - в аренду? - ты не понял. твой "гуан-гуан" сдался, - на сяоши смотрели два алых глаза, два кровавых озера, где топили белого котенка. у того даже не осталось сил на сопротивление. под омерзительный и сумасшедший гогот на теле лу расцветают красные лилии, цветение которых сяоши панически пытается остановить пальцами, бесполезными жгутами, даже ядерной перекисью или виски. ожоги и шипение от взрывной реакции жидкостей не оказали никакого эффекта, только прибавили содроганий. под ним умирало его любимое тело разум, вечно твердыщий простые истины в голове. умирало настолько безрассудным способом, а сяоши не мог ничего сделать, кроме как смотреть на спектакль одного актера, где у него не было текста. один лишь вопль. *** сяоши сподобился похоронить гниющие остатки плоти на костях только на сороковой день. просто из-за того, что больше не мог выдержать пронзительный взгляд глубоко голубых глаз, которые смотрели на него как никогда отчетливо и ясно. сяоши проклинал Его за то, что Тот покинул гуана в самый страшный момент смерти, оставив с ней один на один. на похороны никто не пришел. никого и не приглашали. в этот день случился пожар в студии "Время". выживших больше не осталось. "Время" остановилось. *** послесловие: я знаю, что объяснять собственную писанину - признак плохой писанины, но просто поясню: это был хэд-теория о том, что если гуана пытались убить руками цяо, то впоследствии его могли убить путем вселения уже в его тело и доводя его руками себя самого до убийства. это чисто плод фантазии, да, стекло ради стекла, гнобите, как хотите, но просто пусть валяется тут. (я вас с самого начала предупреждала, так что не выпендривайтесь)