А себе посвящу...

      Я посвящаю тебе минуту молчания. Твоим холодным бледным рукам, сухой коже. Я посвящаю минуту молчания твоему лицу и глазам, так испытывающе глядящим на меня. Настолько, что я чувствую себя не только обнажённым, но и освежеванным – мокрые мышцы перекатываются под твоим взглядом, я двигаюсь неправильно и ломаюсь из-за тебя, как хлипкая кукла в руках неумелого кукловода. Я посвящаю минуту молчания твоим словам, речам и голосу. Твоему ехидному смеху, жалким всхлипам во время истерик, серьёзному тону и неуместному гоготу, когда ты чувствуешь другое, но уголки губ сами ползут до ушей.       Я посвящаю тебе минуту молчания, когда ты стоишь передо мной. Живой. Из плоти и крови. Когда кричишь на меня за то, что я молчу, когда ты бьешь меня по лицу, ломаешь хрупкую ключицу и рвешь мне рясу. Теперь я не чувствую себя голым, потому что я действительно обнажен. Холодный воздух твоего мёртвого дыхания жжёт кожу. Я чахну под твоим взглядом. И молчу.       Я посвящаю тебе минуту молчания. Посвящаю минуту молчания твоему молчанию. Звону тишины в ушах, громкому из-за отсутствия других звуков дыханию, шелесту ресниц, биению сердца – моего, твоего, нашего. Я посвящаю минуту молчания тишине. Тишина – противоестественное явление в твоём присутствии, и если ты рядом, но уши не хочется заткнуть, чтобы отгородиться от шума, то значит ты, должно быть, умер. Я в неверии поднимаю руку к твоей шее, ищу пульсирующую артерию пальцами. Нахожу. Улыбаюсь. Ты рвешься с места, а я...       Я посвящаю тебе минуту молчания, когда всё повторяется снова. Я снова с тобой, в твоих руках. Хрупкая дорогая марионетка из тончайшего фарфора в руках жадного кукловода. Твоё лицо, взгляд, который не может мною насытиться. Твои едкие слова, брошенные в меня, как увесистые камни. Ты меня бьешь, рвешь одежду. А я молчу. И ты злишься, что я молчу. Твоя игрушка сломалась, и ты ничего не можешь с этим сделать. Починить, чтобы стало как было, не выйдет. Даже если соберешь каждый осколок фарфора, поставишь на место каждую частичку, как раньше больше не будет. Состав нарушен, форма не та, выбиваются из фарфоровой красоты рубцы склеенных частей. И ты знаешь, что как раньше уже не будет. Зная, что я могу сломаться ты будешь осторожнее. Но я уже сломан. Я всё ещё нужен тебе, ты всё ещё жаждешь меня, но то, что со мной стало не то, чего ты хочешь. И ты замираешь, не зная, бросить вон свою маленькую ценность, или сохранить, продолжая нехотя играть.       Я посвящаю тебе минуту молчания. Моё твёрдое слово ломает уже тебя. Конечно. Ты расслабился, ты привык, что я безвольно треплюсь в твоих руках, не говоря заветного "нет", не вырываясь, когда ты меня бьешь. Ты привык к моей выученной беспомощности, к слабости рук и закусанным губам вместо крика и пощёчины в ответ. Ты расслабился в моих объятиях, поверил мне, хотя я молчал. Ты не веришь, когда я говорю : «С меня хватит. ». Я посвящаю минуту молчания твоему самолюбию. Жалкая надежда на то, что я вру неумолимо гаснет в твоих глазах с каждой секундой моего молчания. Ты тянешься ударить меня, но я не даю. Мягко обхватываю запястья пальцами, улыбаюсь, нависая сверху. — Сейчас я уйду, и ты меня больше не увидишь, — говорю я тихо. Он знает, что я не вру, потому что из его лап выйду таким же чистым, каким был до его мерзких рук, — Я посвятил тебе минуту молчания, а себе посвящу вечный траур. Я ушёл, не обернувшись, и уже никогда не вернулся.       Пьюр Ванилла вернулся также внезапно, как и ушёл. Позднее, от Вайт Лили остальные узнают, что Ванилла дал обет молчания. Он стал сдержаннее прежнего, возвёл в абсолют свою чистоту и безусловную любовь. Он вернулся к престолу, излагая свои мысли, желания и речи в письмах, позволяя читать их во всеуслышание доверенным лицам. Ванилла никогда не поднимал тему своего заточения, а если его спрашивали об этом, лаконично писал, что это не то, на что стоит тратить время. В основном, подданные и близкие не настаивали. Главным было, что после возвращения Ваниллы Шедоу Милк больше не высовывался. О нём не было вообще никаких вестей и слухов. Любые попытки вынюхать что-то по поводу него заканчивались провалом – любые следы обрывались, терялись жалкие ниточки, по которым можно было построить хоть какую-то догадку. Когда кто-то прилюдно спрашивал по поводу всей этой ситуации у Ваниллы, он лишь ласково улыбался. И более ничего. Лишь через несколько лет Вайт Лили, как самая близкая подруга Пьюр Ваниллы, узнала, почему он дал обет молчания. «Это скорбь, — писал он, — Скорбь по тому, что я утратил в заточении. По тому, что забрал у меня Шедоу; по тому, что я оставил там, — где именно, он так и не уточнил, — ценой собственной свободы и всеобщего спокойствия. Это была пытка, Лили. И никто не должен знать, через что я прошёл ради того, что мы имеем сейчас. Это жертва, которую я должен был принести. А обет молчания – мой долг перед собой, перед ним, перед этими воспоминаниями и перед тем местом. Голос – самая малая жертва, на которую мне пришлось пойти. И я несу эту жертву с гордостью. Это моя память обо всём, что случилось там. Моя вечная скорбь по тому, что могло бы быть, если бы всё вышло иначе. Бремя, которое я несу за двоих.»       И Вайт Лили больше не спрашивала. Тогда она обняла его, уткнулась лицом в его грудь и заплакала. Тёплые ладони прижали её ближе, и это было громче любых слов, помогало лучше любого исцеления. Молчаливая гордость, мудрая сила, всеобщая и всепрощаюшая любовь. Тебе я посвятил минуту молчания, а нашему счастью посвящаю вечный траур.