Часть 1

Проводить на ногах по 15 часов в сутки в течение какого-то времени было довольно… энергозатратно. Не поймите её неправильно, она не жаловалась и не собиралась жаловаться. Только её приверженность к труду и отсутствие жалости к себе помогли ей перейти от мытья туалетов в общепите до учёбы в педагогическом университете. Она понимала и почему она сюда пришла, и зачем ей это надо, и что она потом собирается делать. Это, впрочем, не мешало ей, сидя на паре, откинуться на спинку стула и осмотреть аудиторию пустым взглядом, а её внутренней, ещё не знающей горя шестнадцатилетней версии разочарованно всхлипнуть, украдкой утереть ладошкой нос и начать выпытывать у злой-ужасной-нехорошей будущей себя, что они вообще здесь забыли. Иногда и у «нынешней» Донын проскакивала мысль, что ей тут не место. У неё нет дара к преподаванию или какого-либо желания взаимодействовать с детьми в целом. Она уже успела выгореть в этом плане, подрабатывая репетитором; от мало что понимающих слюнтяев до домогающихся её малолеток, она уже насытилась юным поколением. Время от времени перебирая свои старые наброски зданий, нарисованные когда-то тогда и где-то вон там, в прошлой жизни, она правда задумывалась о том, чтобы попытаться жить дальше, так, как она хотела и как она всё ещё хочет. Её руки в такие моменты могли дрожать, нервно рвать края старой бумаги и мять, тереть, разглаживать ткань брюк, а могли спокойно касаться изображения или просто лежать на столе. Она тянулась к зачем-то сохраненным недо-чертежам в разные сезоны и в любых состояниях, просто чтобы расшатать нервы, подразнить эту тягу к счасливой жизни и… Ещё раз убедиться, что она — эта тяга –ни в какое сравнение не идёт с её мечтой о Пак Ёнджин, что не зря она будущий педагог, не просто так нынешний репетитор, очень даже кстати чуть-чуть сталкер и с определённой целью где-то на фоне ещё и будущий мастер го. Несмотря на наличие подработки, она охотно бралась и за дополнительные задания от преподавателей, тем самым добиваясь их расположения. С учётом того, что обязательный материал и сам по себе, без дополнительных задач, был не мал по объему, и подрабатывала она исправно, и на встречи в парке ходила регулярно, ночью она возвращалась на сьёмную квартиру почти убитой. Тем не менее, Донын с уверенностью могла назвать ежевечерние игры в го отдушиной в конце дня. Её организму куда больше требовался сон или еда, чем ежедневное сидение в парке с интерном из больницы, но она не особо акцентировала внимание на этом факте, даже если по дороге домой после уроков Ёчжона нередко ощущала головную боль или стук в ушах. В такие моменты её ноги подкашивались, голова кружилась; однажды она даже снова упала в обморок. Обстоятельства в тот вечер сложились довольно удачно, и по той улице она шла одна, так что никто не стал наводить лишнего шума (вызывать скорую), и Донын сама поднялась через пару минут. Она могла припомнить два-три раза, когда толком не помнила проделанный путь домой. Таблетки, которые ей предписывалось принимать полгода, помогали, но при сильном утомлении она всё ещё ощущала всю прелесть диагноза на себе. Чжу Ёчжон, как бы невзначай, время от времени интересовался её самочувствием и даже таскал ей контейнеры с едой. Не с самого начала, конечно — она бы ни за что не взяла еду из рук почти незнакомого человека, и Ёчжон это понимал — но где-то после месяца совместных уроков он вложил ей в руки обклеенный наклейками контейнер и ласково улыбнулся в ответ на её озадаченный взгляд. Они тогда стояли так какое-то время; он, засунувший руки в карманы, и она, буравящая его нечитаемым взглядом. — Чего так смотришь на меня? Я не только хороший игрок в го, но и замечательный повар! Я не положил туда крысиный яд или мышьяк, не смотри на меня так. Если тебе не понравится, я принесу что-нибудь другое в следующий раз. …и Донын взяла. Не смотря на то, что это могло казаться несколько унизительным, отказываться от чего-то, что могло помочь ей продержаться на плаву, было не в её правилах. От состояния её здоровья зависит успех в претворении в жизнь её цели; она просто не может позволить себе запустить своё здоровье. Пока. По мимо еды, Ёчжон одалживал ей куртку, когда она была одета не по погоде. Он же таскал с собой воду, на случай, если она вспомнит про свои таблетки во время их уроков в го. Он же чаще всего разбавлял тишину болтовнёй и шутками, рассказывал о матери, друзьях, коллегах, пациентах, карьерных планах. Донын, в свою очередь, время от времени вбрасывала крупицы информации о лекциях в университете и своих учениках. У неё было мало забавных, но множество тревожных и даже пугающих историй — тех, что не расскажешь человеку с таким открытым взглядом, как у Чжу Ёчжона. В основном же она интересовалась техникой игры; подталкивала его к длинным лекциям о тонкостях и рассказам о живых легендах, старательно переспрашивала, если что-то не понимала. Донын поднимает взгляд от игральной доски и внимательно вглядывается в лицо человека напротив. Ёчжон не улыбается, как это часто бывает, но глаза его, опущенные на игральную доску, будто светятся; он сглатывает и облизывает губы. Ёчжон думает над следующим ходом, сосредоточенный, но не напряжённый, внимательный, но не настороженный. Мун Донын этого никогда не понять. Возможно, ей и не нужно этого понимать. Нет смысла. Она отводит взгляд раньше, чем он успевает его перехватить и улыбнуться. Подавив вздох, Донын тревожно заламывает руки. * — Это последний урок? Почему? Ты меня ещё не обыграла! Растерянность в его голосе почти разжалобила Донын. Почти. Она имела очень мало опыта в общении с людьми, но даже её понимания человеческих эмоций оказалось достаточно, чтобы осознавать, почему он так расстроен. Донын не рада своему открытию, причём нисколько. Опять же, что в нём сломается, если он поищет себе более сговорчивый и менее потрёпанный жизнью объект для ухаживаний? Кого-то с большей потребностью строить семью, чистого телом и душой. Кого-то, кто не прячет в теплое время года изуродованную кожу под закрытой одеждой, кто не умеет долго держать обиду; кого-то, с кем было бы в разы проще уживаться. С его внешностью и харизмой это явно не должно быть проблемой. Тем не менее, он либо хотел острых ощущений, либо был мазохистом. Ёчжон не спорит, но явно очень хочет. Сам по себе он как бы сдувается, смотрит из-под опущенных ресниц, часто моргает. Уголки его губ едва уловимо дрожат, а глаза подозрительно интенсивно блестят. Он всё порывается что-то сказать, но не может подобрать слов, и всё, что он в итоге делает — это потерянно смотрит на её лицо, как бы ожидая, что она сейчас рассмеётся и скажет, что очень несмешно пошутила. Естественно, этого не случается. Донын уже давно приняла решение, что их уроки прекратятся с окончанием весны, а раз она приняла решение, то тут уже всё: не отстýпится ни за что. Она бы не передумала даже в том случае, если бы Ёчжон сейчас перед ней разрыдался. В конце концов, нельзя вечно пользоваться им, как спасательным кругом. Донын, быть может, не выросла хорошим человеком, но она не бессердечна. Она не сможет ответить на его чувства, по крайней мере, не сейчас. Ёчжон, лёгкий на подъём, разговорчивый и жизнерадостный, заслуживает гораздо большего в своей жизни, чем роль безответно влюблённого в Мун Донын мужчины. Время не лечит, но оно может сгладить углы. Вполне возможно, что несколько лет спустя, когда Донын обернётся в поисках его преданного взгляда, она обнаружит, что Ёчжон пошёл своей дорогой; в этом случае ей даже не придётся чувствовать себя виноватой. Уже отойдя на приличное расстояние от такого привычного и родного места их встреч, она оборачивается и обнаруживает, что он всё стоит и стоит на том же месте и смотрит ей вслед теми же странно-блестящими глазами. Наверное, после её ухода он действительно заплачет. …Ёчжон выглядит как человек, который мог попытаться сделать её счастливой; наивный человек, не знающий, что это бесполезная, бессмысленная трата времени. Человек, пытающийся пробраться сквозь её броню, росшую долгие годы, вместо того, чтобы найти кого-то, с кем он смог бы быть счастлив и без этих заморочек. Это глупо. Это больно. А ещё это просто смешно. Сильно смешно. Очень мешает. * К сожалению, у Донын есть сердце; жёсткое, но не до конца обросшее железобетоном, оно билось чуть чаще, когда интерн был рядом и жил свою шумную успешную жизнь, полную солнечных улыбок, блестящих глаз и бесстыдного хвастовства. Так что да, в какой-то момент она действительно вновь позволяет ему затесаться рядом. И он, кажется, готов ждать её ещё очень, очень долго.