Блажь

Благослови меня, Смерть, коронуй ты, спляши и посмейся. Втопчи мой прах в землю, свой жар утоли. И сон мне даруй, чтобы я не вернулся в тот край, где кровью сияли златые мечи.       Иронично. Искрящаяся на кончиках пальцев жизнь оставалась лишь заупокойной мессой во имя священной тайны, зашитой в саван из страдания и страха, вины, царапающей глотку шипами душистых роз. Она обращалась прелестным цветком, полным прожилок из обреченности и безысходности, вечного распада и увядания… А еще любви, той первопричины, праматери каждой случайности, каждого закона за пределами плотного, свинцом давящего на плечи неба.       Смерть же дарила наслаждение, являла собой монохромный луч из благоговейных обещаний, была сладким предвкушением покоя из холодных рук, иглами терзающих разгоряченную кожу.       В ней шумел бледный плеск воды и виднелось иловое дно. Там, в темноте, среди преломленного блеска, пробуждалась безымянная истина — милосердие слуги Смерти. Оно приходило до рождения, смешиваясь с амниотической жидкостью в утробе матери, эхом отдавалось в ушной раковине и принимало бренность в последний путь.       Лик десницы Смерти само воплощение Аркадии. Древний, но вечно юный, неуловимый образ с печальной и жестокой улыбкой любви. С трепетным сиянием, склоненный над бездной жизни, он отрешенно взирал на рождение, на смерть, на цветы, на искусство, на тлен. Все для него было равно, над всем царила его жуткая улыбка. В темноте завесы неба со звездами в волосах, мечтательно сидел он на краю мира и рассеянной рукой обрывал цветок за цветком, жизнь за жизнью, заставляя их падать в бездну.       — Мидеймос, — тихо произносила она, будто бы пробуя его имя на вкус, когда он касался ткани на ее руке. — От вас пахнет кровью.       Ее голос следовал по его телу электрическим импульсом, собирал нутро в толстые, плотные узлы и отзывался спазмами в мышцах. В ее фиалковых глазах умещалась вся мрачная вечность, а в тонких губах — невыраженный протест. Ей не нравилось убивать его. Она не хотела, но не могла отказать.       — Сын Горго должен быть коронован в крови.       Впервые он опустился на колени, впервые просил, шептал и прижимался лбом к чужому животу, обнимая наряженную в платье искусную статую из белого гипса. Его руки, привыкшие к весу оружия больше, чем к чужой близости, покорно лежали на ее бедрах, а сильные пальцы сжимали тонкую, почти невесомую ткань одежд. Слуга Смерти осторожно прикасалась к нему, заставляя обратить на нее расфокусированный взгляд. От нее нельзя было скрыться.       И в шепот раздора, в логос кровавой революции червем вшивалось благоговение перед всепоглощающей истомой. Почти ядовито он усмехался:       — Благослови меня, дочь реки Стикс.       А затем тянулся к ее рту с требовательным поцелуем. Но она останавливала его мягким, холодным касанием к его губам: разгоряченным, сухим, жаждущим ее, словно пустынник, молящийся перед каплей чистой воды среди золотых песков.       — Нет покоя голове в венце, — с укоризной шептала десница Смерти. — «В сражении лучше погибнуть, чем вернуться, почести приняв»? — вопрошала, очерчивая его скулу подушечкой большого пальца.       Вновь прикоснувшись к тонкому запястью, Мидеймос качал головой:       — У раздора больше нет тернового венца. Больше нет алчности, скрываемой в благородстве.       Она глядела на него мягко и задумчиво, и мир вокруг застывал, облачаясь водами темного океана, покрывающего необратимый поток времени.       — Пришло время последнему тирану вернуться домой, дочь реки Стикс.       И она выбирала решение, отвечала на его зов, робко подаваясь навстречу. Наклонялась к лицу, наощупь внимательно изучая его волевые очертания холодными губами. Каждое ее прикосновение оставляло ожог на его коже. Мидеймос не сопротивлялся заупокойному напеву колыбельной. За временем исчезал мир, за миром — темное течение. Вокруг не оставалось ничего важного, и за неразборчивым шепотом в бреду приходило исступление. Последний, жаркий вздох жизни вырывался из его рта и попадал в нутро слуги Смерти.       Только глаза… Эти фиалковые глаза…       — Смерть — не игра, — ложился на плечи ее строгий приговор. — Но если прощание неизбежно, пусть оно будет прекрасным.       Миг восторга от безмятежности увядания тянулся так долго, как не ведало влечение к жизни, как мимолетное удовольствие распустившегося цветка ничего не значило перед глазами вечности.       Но глаза слуги Смерти… Через них Мидеймос видел, как она открывала его грудь и погружала в нее свои тонкие, ледяные пальцы, зарывалась меж болящих ребер, чтобы вытянуть его сердце. Она была прилежна в этом. Иногда сжимала его и стонала в сладострастии, иногда нежно смеялась, иногда оказывалась вовсе не рядом, парила где-то наверху с печальной улыбкой, но продолжала вынимать сердце из похолодевшего тела.       Ее руки освобождали его, опустошали. Она соблазняла его на смерть, а с ним умирал и раздор. Мидеймосу виделось, как она разбивала его трон, как заставляла лавровый венец покорно скользить вниз и громовым раскатом оседать на каменный пол, запятнанный свежей кровью. Взгляд его устремлялся в вышину, к яркому и пленяющему свету, среди темного, беспросветного неба, покинутого Акивилой.       В надежде, которой никогда не существовало, он взывал, и каждое его слово горело огнем, сжигало глотку и раздирало связки, пока сама святость, само провидение позволяло обратить к нему свою исповедь. И мучимый темными водами, он шел против течения, мечом воли прокладывая путь среди проклятого гуталинового царства скорби и страхов.       По бледным, гипсовым щекам слуги Смерти скатывались хрустальные слезы. Тонкими дорожками они следовали от уголков ее глаз к острому подбородку, и Мидеймос без устали утирал их горячими ладонями, лаская бархатную кожу живого мертвеца.       — Отчего ты плачешь, дочь реки Стикс?       — Вы умираете, — тихо отвечала она, отдаваясь теплу его грубых рук. — Каждое ваше прикосновение ко мне становится нашим прощанием, и мои пальцы не могут принести вам больше, чем утрату.       Десница Смерти знала, что никто, кроме него, не мог касаться ее с той же жадностью. Только руки неискушенного царя обладали подобной ненасытностью, жаждой к другому телу, такой… Невинной, несмелой потребностью в упокоении.       Его большое горячее сердце, выкованное из раскаленного чугуна страданиями и сражениями, оставалось нежным. Он вложил его в несущие тлен руки слуги Смерти без страха, спокойно и смиренно. Ярким огнем пылало оно, словно факел, среди беспросветной ночи, и дрожащая тьма расступалась перед ее ладонями, а затем падала в гнилой зев реки Душ.       Гулко билось его сердце, полное чуткости и сострадания, воли, любви и жизни, согревая гипсовое тело слуги Смерти. Мидеймос не желал смерти, он жаждал жизни, как никто другой. Возможно, даже сильнее, чем Танатос.       — Каждое прощание знаменует новую встречу, — глухо говорил он, пока осоловелые глаза его оставались затуманены наслаждением. — Тысячи лет я стану сражаться до самой смерти, а затем воскресать, лишь зная, что однажды на другом берегу смогу увидеть улыбку слуги Смерти.       Каждым рваным вздохом, каждым пронизывающим движением и беспорядочным касанием губ, он отдавал ей себя, леса и солнце, гордость и смелость, глаза и руки; отдавал ей свое существо и величайшую драгоценность — жизнь.       А когда от измождения он засыпал, и его влажную кожу ласкал слабый ветер в небольшой купальне, она оставляла его.       — Мидеймос, — неслышно звала она, с трепетом вглядываясь в черты расслабленного лица. — Не я стану той, кто проведет вас по дороге к реке Душ, но я останусь ждать вас вместе с теплым ветром на другом берегу западного моря.       На бледной, взбитой подушке оставался лишь маленький цветок фиалки, гордый и одинокий, привлекающий глаз, но совсем не имеющий запаха, чтобы пройти остаток жизни вместо нее и, когда растает снег и расцветут цветы, найти ее, ушедшую в последний путь.       — До свидания, царь, не взошедший на престол.       В конце и ты, и я… останемся одни на стылых простынях для того, чтобы встретиться со своей жестокой судьбой. Ведь мы рождаемся лишь для того, чтобы в бесконечном цикле повторений остаться одиноким воспоминанием на границе разложения света. «Ты увянешь, дабы усопшие вновь проросли из твоих останков, и вместе с ушедшими возродишься пламенем…»