Неземная красота

"Каждое мгновение с ней — это мгновение божественного безумия, где власть страсти пронзает до самой глубины души." *** Счастье. Оно было плотным, сладким, как крем в пирожном. Оно наполняло её изнутри, пульсировало в висках лёгким, приятным давлением, заставляя углы губ сами собой растягиваться в беззубой, почти детской улыбке. Это было то самое, чистое, ничем не омрачённое чувство — полное, абсолютное удовлетворение. Она парила где-то под потолком бутика, в стерильном мире мягкого света и дорогих запахов. Звук. Резкий, бездушный, но такой желанный «БИИП» терминала. Он пробил идеальную атмосферу магазина, как иголка — мыльный пузырь. Чётко, метко, без права на обжалование. Финальный аккорд. И вот она уже поворачивается, и дверь бутика распахивается перед ней, впуская... ...плоский, белесый свет мартовского дня. Не солнце, а его бледная, холодная копия, размазанная по низкому хмурому небу. Воздух был резким, обжигал щёки не морозом, а колючей сыростью, пахнул талым снегом, бензином и тоской большого города. Она выходила. Не выплывала, а именно выходила — из искусственного рая в суровую реальность. Пакеты болтались в её руках. Тяжёлые, шуршащие матовые пакеты с логотипами, которые здесь, на грязноватом тротуаре, казались нелепым капризом. Бумажные ручки впивались в её пальцы, но теперь это была не приятная тяжесть, а просто неудобство. Внутри — шёлк, кожа, кружево. Осколки другого измерения, купленные в кредит у самой себя. Улыбка ещё не успела сбежать с её лица, но она уже стала другой — застывшей, вымученной, как у клоуна, который забыл, ради чего кривляется. Восторг в глазах погас, сменившись настороженной пустотой. Она машинально поправила сумку на плече, чувствуя, как ледяной ветерок пытается залезть под лёгкое пальто. Она сделала шаг по серому, подтаявшему асфальту. Её кроссовок гулко стукнул о плитку, и этот звук одиноко прозвучал в приглушённом городском гуле. Счастье, такое огромное и реальное секунду назад, вдруг съёжилось, стало маленьким и хрупким, запертым в этих дорогих пакетах. Оно осталось там, за стеклянной дверью, в мире тёплого света и идеальных вещей. А здесь была только она, тяжёлые покупки и бесконечный мартовский день, не обещающий ничего хорошего. Её взгляд скользнул вдоль тротуара... и наткнулся на чёрную, лакированную, как жук, иномарку. Машина была настолько чёрной, что казалась дырой в и без того блёклом пейзаже. Номера. Мозг сработал быстрее, чем сознание. Комбинация цифр и букв отпечаталась на сетчатке, и по телу пробежал ледяной ток. Это было похоже на удар током — резкий, парализующий. «Ёбаный насос...» — пронеслось где-то глубоко внутри, первобытный, животный ужас, который не обманешь никакими кредитками и кружевными лифчиками. Она замерла, как кролик перед удавом. Тяжёлые пакеты внезапно стали невыносимой тяжестью, оттягивая руки к земле. В горле пересохло. И тут — плавно, почти бесшумно, опустилось стекло. Не до конца, конечно. Сначала — всего на щелочку. Потом — чуть ниже. И ещё. Это было похоже на медленное, издевательское обнажение лезвия. За стеклом открылось лицо. Не просто лицо матери. Это было олицетворение холодной, беспощадной ярости. Лицо, высеченное из льда и гранита. Всего капля косметики и только идеально собранные волосы, и взгляд. Боже, этот взгляд. Он был тяжёлым, как свинец, и острым, как скальпель. Он не просто смотрел — он пробивал её насквозь, сдирая слой за слоем эту притворную улыбку, всю эту хлипкую конструкцию под названием «Анфиса-принцесса», оставляя голую, дрожащую душонку. Губы матери были сжаты в тонкую, белую от гнева ниточку. Морщины у рта, которые обычно были едва заметны, сейчас прорезались глубоко, как шрамы. Она не кричала. Она даже не говорила. Она просто смотрела. И в этом молчании было больше угрозы, чем в самой яростной истерике. Анфиса почувствовала, как её собственное лицо стало абсолютно деревянным, маска счастья рассыпалась в прах, обнажив под ней лишь панический, детский испуг. Она непроизвольно выпрямила спину, как провинившаяся школьница. Пальцы так сильно сжали ручки пакетов, что бумага затрещала. «Мама...» — хотела было выдохнуть она, но звук застрял где-то в пищеводе, превратившись в беззвучный шепот. И тогда, наконец, губы матери дрогнули. Они не разомкнулись для слов. Они лишь искривились в унизительной, ледяной гримасе презрения. Одного этого было достаточно. Одного этого взгляда, чтобы до неё вдруг, со всей сокрушительной силой, допёрло. Стекло машины. Номера. Лицо матери. Серый мартовский день. Грязь на ботинках прохожего. Коктебель. Она уже давно не в Москве. Взгляд матери был не просто гневным. Он был приговором. В нём не было вопроса, не было даже требования. Была простая, железная констатация факта: «Или ты садишься в эту машину сама, или тебя ввезут туда частями. Выбирай». Адреналин ударил в виски горьким, металлическим привкусом. Ноги стали ватными, но мозг, привыкший к экстренным ситуациям, выдал чёткий алгоритм выживания. Действуй. Не думай. Не сопротивляйся. Анфиса резко, почти по-роботически, рванулась к багажнику, который уже с тихим шипением приподнялся сам. Движения её были резкими, угловатыми. Она швырнула туда свои драгоценные пакеты, эти купленные за бешеные деньги, обезболивающие от тоски, как пачку пустых сигарет. Шёлк грубо смялся, коробка с туфлями грохнулась о дно — ей было плевать. Выжить. Надо было просто пережить следующие пять минут. Дверь заднего сиденья была тяжёлой. Она открыла её и ввалилась внутрь, как мешок с костями. Запах салона ударил в нос — стерильная смесь ароматизатора «лён» и дорогой кожи. Знакомый запах детства. Запах суда. Лицо матери, которое смотрело на девушку с соседнего сиденья. Искажённое не криком, а каким-то ледяным, бешеным презрением. Слюна брызнула из её уголков губ. — Тебе так сложно, блять, посещать эту гребанную школу без происшествий? Голос не был просто громким. Он был... металлическим. Резким, как стеклорез, и он впивался прямо в барабанные перепонки, в мозг. Анфиса непроизвольно вжалась в кожаную обивку, почувствовав, как по спине бегут мурашки. Она не смотрела на мать, её взгляд уставился в подголовник переднего сиденья, в мельчайшие поры кожи. Мать не ждала ответа. Она выдыхала яд, слово за словом, отработанными, заточенными в судах фразами. — Неужели так трудно отсидеть пару уроков и вернуться домой? — её пальцы, с коротко остриженными ногтями, впились в подлокотник так, что побелели костяшки. Каждое слово было ударом молотка по наковальне. — Конечно, у нас же есть дела поважнее, чем учеба! Она сделала театральную, язвительную паузу. Воздух в салоне загустел до состояния желе. Анфиса чувствовала, как её собственное сердце колотится где-то в горле, глухо и часто, как пойманная птица. — У нас же тут великая миссия... — голос матери внезапно стал тише, но от этого лишь ядовитее. Он стал шипящим, интимным, смертельно опасным. — Тратить деньги на ненужную херню! Последнюю фразу она выкрикнула снова, и это был уже не крик, а какой-то животный рёв. На её шее надулись толстые, синие вены. Анфиса сидела, не шевелясь. Она превратилась в столб соли, в камень. Внутри всё сжалось в один маленький, твёрдый, испуганный комок. Она даже не дышала. Любое движение, любой звук мог спровоцировать новый шквал. Она просто ждала, когда это закончится. Молилась, чтобы это закончилось. И ненавидела себя за эту покорность. Пока мать извергала свою ярость, Анфиса ловила себя на том, что разглядывает её с каким-то болезненным, отстранённым любопытством. Александра Новак. Прокурор. Не мама в эту секунду. Не родитель. Каток. Женщина, выточенная из цельного куска сибирской стали и облитая жидким азотом. Ей было под сорок пять, но выглядела она ровно на столько, на сколько позволяла себе выглядеть. Ни морщинки. Ни одной слабой складки у рта, которая могла бы выдать усталость, сомнение, жалость. Только идеально гладкая кожа, подтянутая дорогими процедурами, и безупречный макияж, который не осмеливался растечься даже сейчас, когда её лицо искажалось от крика. Тонкие, подведённые стрелками глаза метали молнии. Даже её ярость была безупречной — отточенной, холодной, без истеричных слёз и размазывания туши. Анфиса знала её историю. Знала, как она ушла от отца, слабака, не способного выдержать её напора. Не бросила — именно ушла, стратегическим манёвром, как уходят с проигрышной позиции. Сама построила карьеру. Сама пробилась. Сама стала тем, кем стала. И теперь требовала того же от дочери. Требовала. Не просила, не надеялась — именно требовала, как требуют сдачи отчёта к утру. Их переезд сюда, в этот «провинциальный городишко», был всего лишь очередным тактическим ходом в её большой игре. «Не твоё дело», — отрезала она тогда, и тон был таким, что вопросы застревали в горле. Александра Новак не объясняла. Она ставила перед фактом. И да, Анфиса любила её. По-своему, уродливо, как любят тюремщика, который кормит через решётку деликатесами. Она понимала, что где-то очень глубоко, под слоями стали, льда и протоколов, бьётся любящее сердце. Мать хотела для неё лучшего. Достатка. Образования. Успешной карьеры. Всё то, чего добилась сама. Но её методы... её методы были похожи на хирургическую операцию без анестезии. Она вырезала слабость, лень, глупость и непослушание живьём, считая, что боль — это необходимая плата за результат. И сейчас, сидя в машине и слушая этот разгром, Анфиса чувствовала не только страх и ненависть. Где-то в самой глубине, в самой чёрной и стыдной части души, копошилось понимание. Мать была права. Она действительно прогуляла школу. Она действительно потратила кучу денег на ерунду. И всё это — пока её мать, Александра Новак, прокурор, вероятно, решала здесь какие-то свои серьёзные, взрослые проблемы, с которыми Анфиса со своими пакетами и дуростью никогда бы не справилась. Это понимание было самым горьким. Горше любого крика. Дверь захлопнулась с глухим, герметичным чпоком, окончательно запечатав их в этом салоне-аквариуме. Двигатель заурчал почти неслышно, и машина тронулась с места плавно, как корабль отплывает от берега. От берега её короткого, украденного счастья. Тишина. Она была не просто отсутствием звука. Она была физической. Густой, тяжёлой, как сизый дым после взрыва, пропитанной ядовитыми испарениями невысказанных упрёков и непролитых слёз. Воздух стал вязким, им было трудно дышать. Анфиса чувствовала каждый вздох матери, сидящей впереди — ровный, контролируемый, разъяренный. Её собственное дыхание было мелким, прерывистым, как у загнанного зверька. Лишь изредка Александра нарушала это гнетущее молчание. Не оборачиваясь, глядя прямо перед собой на дорогу, она бросала короткие, отстранённые фразы, точные и острые, как скальпель. Каждое слово падало в эту липкую тишину, как камень в болото — глухо, без всякого отзвука, только лишь расходящиеся круги по воде, которые тут же поглощались общим напряжением. Они не ждали и не требовали ответа. Они были вердиктом. До самой школы они ехали в тягостной тишине. Воздух в машине был густым, как сизый дым после ссоры, пропитанный невысказанными упреками. Лишь изредка Александра бросала короткие, отстраненные фразы, но даже они не могли разрядить напряжение. Каждое слово падало, как камень в болото — глухо, без отзвука. Анфиса отвернулась к окну, уткнувшись лбом в холодное стекло. За окном мелькали размытые силуэты домов, деревьев, прохожих — все сливалось в серую полосу, как кадры старой кинопленки. Резкий визг тормозов оглушил салон, заставив Анфису и Александру вздрогнуть. Металлический скрежет, будто нож по стеклу, впился в барабанные перепонки, и на мгновение мир сузился до этого пронзительного звука. Анфиса стиснула зубы, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Ремень безопасности врезался в плечо, оставляя на коже красноватую полосу. — Я сама! — Анфиса огрызнулась, выскакивая из машины и грубо отшвыривая руку водителя, который уже тянулся открыть ей дверь. Его пальцы были влажными, липкими, как у слизня. Она ненавидела этого типа. Ненавидела. Мелкий, жалкий подхалим, который готов был лизать ботинки ее матери за копейки. Но самое мерзкое — его взгляд. Каждый раз, когда он смотрел на нее, Анфисе казалось, что по ее коже ползают тараканы. В его тусклых, заплывших глазах читалось что-то грязное, похотливое. Он мысленно раздевал ее, и она это чувствовала. Иногда у нее чесались кулаки — так сильно хотелось вмазать ему по этой мерзкой, обрюзгшей роже. Разбить нос об руль, чтобы захлебнулся собственной кровью. — Прекращай капризничать, — Александра вышла следом, поправляя прядь волос, выбившуюся из строгой укладки. В ее голосе уже не было той ледяной ярости, что бушевала в студии. Теперь он звучал устало, но твердо. — Кто, по-твоему, виноват в том, что ты третий день не появляешься в школе? Анфиса почувствовала слабый укол облегчения. Мать немного остыла. Возможно, сегодня все обойдется без криков, без хлопанья дверей, без очередного «Ты меня в гроб вгонишь!». Но это было лишь затишье. Буря еще придет. И когда она грянет — сметет все. Сейчас в этой девчонке в спортивных штанах и толстовке, кутающейся в кожаную куртку от коктебельского ветра, сложно было узнать ту, что совсем недавно раскидывалась деньгами направо и налево. Ветер трепал ее растрепанные волосы, пряди лезли в глаза, но она даже не пыталась их убрать. Просто втянула голову в плечи, будто пытаясь спрятаться — не от холода, а от всего этого дерьма, что навалилось за последние дни. Внешняя оболочка скромности скрывала бушующий внутри нее пожар. Анфиса вошла в кабинет директора с таким видом, будто зашла в свою собственную гостиную после пятиминутного отсутствия. Расслабленная, чуть ленивая походка, руки засунуты в карманы куртки. Её взгляд скользнул по стенам, по потрёпанному линолеуму — она искала взглядом новые царапины, старые знакомые. Но сегодня обстановка была... иной. Она замерла на пороге, едва не наступив на собственную тень. Сцена, разворачивающаяся перед ней, была настолько привычной, что почти ритуальной. Директриса. Стояла спиной к двери, вытянувшись в струнку, вся — воплощение казённого гнева. И она долбила... нет, не так. Она проговаривала сквозь зубы, монотонно и устало, как заезженная пластинка, одно и то же. А перед ней, развалившись на стуле так, будто это не кабинет директора, а его личная курилка, сидел он. Ваня Кислов. Его кудрявая голова была откинута назад, длинные ноги в потрёпанных кроссовках вытянуты далеко вперёд, почти под самый стол директрисы. Он почесывал затылок, делая вид, что слушает, но по лёгкой кривой усмешке в уголках губ было ясно — ему насрать. Абсолютно. — Я надеюсь, ты меня понял? — голос директрисы прозвучал с напускным, деланным раздражением. В нём не было ни капли настоящего огня. Только усталость. Усталость от того, что она уже тысячу раз повторяла одно и то же бесполезному болвану. — Понял-понял, — пробубнил он в ответ, даже не меняя позы. Его голос был ленивым, немного хрипловатым, и от этого «понял-понял» повеяло таким безнадёжным похуизмом, что Анфису чуть не дёрнуло. На кой черт она каждый раз его пилит? Всем же давно известно: Ваню Кислова не исправит ничто. Ни угрозы вызова родителей, ни бесконечные "воспитательные беседы", ни даже перспектива вылететь из школы. Он был как сорняк — выдернешь, а он прорастет снова, еще наглее, еще безнадежнее. Пока директриса переключила своё выгоревшее внимание на Александру, разражаясь тирадой о «систематических прогулах» и «неподобающем поведении», он улучил момент. Ваня Кислов, будто тень, метнулся к Анфисе. Он подловил её взгляд, и на его губах расплылась самая наглая, бесшабашная ухмылка. — Анфисочка, у нас сегодня бунтарка, — прошептал он так, будто делился самым грязным и пошлым секретом. Его палец, шершавый и тёплый, легонько щёлкнул её по кончику носа. Он подмигнул. Одним глазом. Быстро-быстро. Словно они были заодно. Сообщники. Подельники. — Иди в жопу, Кислов, — прошипела она в ответ, с преувеличенным презрением закатывая глаза так, что должно было быть видно одни белки. Но уголки её губ предательски дёрнулись. Она быстренько достала телефон, ткнула в экран, делая вид, что полностью поглощена чем-то невероятно важным. — Эта или эта? — бросила она ему, демонстрируя два своих свежих фото. На обоих она выглядела сногсшибательно. Идеально. Безупречно. Как с обложки. Кислов выхватил телефон из ее рук, пользуясь своим ростом. Анфиса попыталась вырвать его обратно, но он держал мобильник высоко над головой. Наконец, с театральным вздохом, он «уступил», сунув телефон обратно ей в руки. Но она заметила — он успел молниеносно скинуть обе фотографии себе. Она приняла телефон, и её глаза сузились. В них заплясали те самые чертенята — озорные, опасные, знающие себе цену. — Не забудь подрочить на них сегодня ночью, — прошептала она ему прямо в лицо, тихо, чтобы не услышала мать. Голос её был сладким, как яд, и таким же токсичным. Она наслаждалась этим. Его дерзостью. Его наглостью. Его животным желанием, которое он даже не пытался скрыть. Он не смутился. Не отвёл взгляд. Его лукавая ухмылка лишь стала шире. — Обязательно, кис,— ответил он с той же самой, разъебайской ухмылкой. И в его взгляде читалось обещание. Не нежное, не романтичное. А грязное, похотливое, конкретное. Обещание ночи, полной именно тех самых, запретных фантазий и самых пошлых, самых грязных мыслей. Именно таких, какие она себе и представляла. Их отношения с Кисловым всегда напоминали игру с бензином и спичками — опасную, дурманящую, с предсказуемым финалом, но от этого не менее затягивающую. Первые полгода знакомства они искренне ненавидели друг друга. Как два голодных шакала, делящих одну кость. Как змея и мангуст, запертые в одной клетке. Анфиса плевалась в его сторону язвительными комментариями, а он отвечал ей той же монетой — похабными шутками, наглыми прикосновениями, взглядами, от которых по спине бежали мурашки. Они дрались, кусались, царапались — словно два диких зверя, не способных ужиться на одной территории. А потом... Потом была та самая пьяная оргия у Анжелы дома. Разбитые бокалы, сигаретный дым, липкий от пота пол. Кто-то включил тяжелый, давящий бит, и тела начали двигаться в такт, сливаясь в темноте. Анфиса не помнила, как они оказались в постели. Помнила только горький привкус текилы на губах, его пальцы, впивающиеся в ее бедра, и собственный хриплый шепот: — Только не целуй меня в губы. Он послушался. А утром она проснулась с ощущением вселенской вины и его рукой, тяжело лежащей на ее талии. После этого между ними что-то сломалось. Или, наоборот, встало на свои места. Они не стали парой. Даже близко. Они не целовались, не держались за руки, не обменивались дурацкими сердечками в переписке. Они были... чем-то. Чем-то грязным, ненадежным, но безумно притягательным. Она сама не понимает, что использует его. Его внимание, его желание, его голодные взгляды. Она кайфовала от того, как он смотрел на нее — будто готов был сожрать живьем. Но он тоже использовал ее. Ее бунтарский дух. Ее распущенность. Ее способность переступать через любые границы, будто их и не существовало. Он напитывался ее свободой, ее бесстыдством, ее ядовитой, обжигающей натурой. Она не была той, кто кинется ему на шею, как только он поманит пальчиком. Точно наоборот, пошлёт нахуй за любую мелочь, что ей не понравится. И вот, снова, после колкостей, после флирта, после грязных взглядов и намеренно неслучайных касаний — между ними повисло напряжение. Густое. Горячее. Готовое взорваться в любую секунду. И не понятно, ненависть это или что-то иное, чему они так стремительно препятствуют. Оба склоняются к первому варианту. – Так, Новак. Директриса протянула Анфисе внушительную стопку листов. Бумага была слегка помята по краям – видимо, ждала своего часа в ящике стола не один день. Женщина сидела в своем броском красном костюме: юбка-карандаш, обтягивающая бедра, пиджак с подчеркнуто острыми плечами, глянцевые лодочки на шпильке. Анфиса уже поняла, к чему клонит директриса. Но в глубине души, в той самой заветной щели, куда не добирался даже ее цинизм, теплилась слабая надежда. Может, пронесет? – Вот контрольные работы, которые ты пропустила за все это время. Голос директрисы звучал ровно, без эмоций. Не кричала, не орала – просто констатировала факт. И от этого становилось еще противнее. Анфиса медленно провела пальцем по краю стопки, оценивая толщину. – Напишешь и сдашь. Сама. Последнее слово директриса выделила особенно, чуть наклонив голову, будто вбивая гвоздь. Са-ма. Без помощи, без поблажек, без привычных для нее "договоренностей". Анфиса почувствовала, как в груди закипает знакомая ярость. Горячая, густая, как смола. – Скажи спасибо своей маме, что я не заставляю тебя сдавать все пропущенные темы. О да, конечно. Спасибо, мама. Спасибо, что снова вставила слово, пока никто не просил. Спасибо, что, как всегда, решила всё сама. Анфиса молча выхватила листы из рук директрисы. Бумага хрустнула, один лист порвался по краю – ей было плевать. Язвительный щелчок языком, демонстративный взгляд исподлобья – и она развернулась к выходу. Шаг. Два. Дверь захлопнулась так, что дрогнула стена. «Вот, блять, мой ответ.» Спорить с ними обеими – все равно что плевать против ветра. Заткнут при первой же попытке возразить. Задавят аргументом, который она ненавидела больше всего на свете: "Мы старше. Мы знаем лучше." Как будто возраст автоматически делал их мудрее. Как будто седые волосы и морщины давали право указывать, как ей жить. Старшее поколение всю свою жизнь будет принижать младших. Это закон природы. Выживание сильнейшего. И Анфиса уже давно поняла – она не слабая. Просто пока не пришел ее час. Вырвавшись из душного кабинета, Анфиса распахнула входную дверь школы так, что стеклянная панель задрожала в раме. Резкий глоток прохладного апрельского воздуха обжег легкие - свежий, с едва уловимыми нотами тополиных почек и выхлопных газов. Она задержала дыхание, чувствуя, как кислород медленно гасит пожар ярости внутри. Она скомкала ненавистные контрольные и засунула их в сумку, стараясь не думать о том, что ее ждет впереди. Сейчас ей хотелось просто забыться, убежать от проблем и насладиться моментом. Глаза быстро забегали по площади перед школой, выискивая знакомое лицо. И вот, среди толпы учеников, она заметила кудрявую макушку Риты. Анфиса выросла с золотой ложкой в заднице. Не просто золотой — платиновой, с бриллиантовыми инкрустациями, под которую подавали исключительно икру и трюфели. Её мир в Москве был стерильным, глянцевым, обтянутым дорогой кожей и пахнущим деньгами. Настоящими, старыми, властными деньгами, которые не кричат о себе, а тихо правят миром. Она не знала им цены, потому что они для нее были воздухом — всегда были, всегда будут. Её окружали такие же, как она: отпрыски олигархов, министров, банкиров. Их общение было ритуалом, тонкой игрой в статусы, где твои часы Patek Philippe могли оказаться чуть старее, а значит, круче, чем у соседа. Она мастерски умела читать эти коды. И презирала их всей душой. Переезд в Коктебель ничего не изменил. Деньги-то никуда не делись. Мать, Александра Новак, обеспечила дочери тот же уровень жизни: та же дорогая, но теперь уже чуть более уличная одежда, тот же последний айфон, та же возможность снять деньги с карты и устроить себе маленький праздник среди серых будней. Анфиса и тратила — легко, с тем же самым щелчком пальцев, с каким выкидывала пустую пачку сока. Потому что главная перемена была не в кошельке, а в голове. Анфиса стала умной. Не в смысле оценок — нахуй эти оценки. Она стала умной жизненно, стратегически, почти животно. Её ум — острый, цепкий, циничный — был её главным оружием и щитом. Она научилась считывать людей с пол-оборота. Видела их слабости, их потаенные желания, их страхи. И она начала этим пользоваться. Виртуозно, почти гениально. Она была коварна. Эта коварность проявлялась в мелочах. В том, как она могла подставить соперницу (да, были и такие, даже здесь, в этой дыре), не сказав ни единого плохого слова, а лишь искусно нашептав нужную сплетню нужному человеку. В том, как она манипулировала матерью, играя на её вечном чувстве вины и вечном желании всё контролировать. В том, как она доводила Ваню до белого каления парой фраз, зная, какой болевой точки коснуться. Она не просто носила дорогие вещи. Она носила их с вызовом. Этот потрёпанный «Винтаж» с чужого плеча, надетый поверх дизайнерского платья. Эти лабутены, в которых она шла по грязной весенней улице, не обращая внимания на лужи. Это было её броней, её способом сказать этому миру: «Я всё равно лучше вас. Я могу позволить себе всё, что угодно, даже выглядеть как вы. А вы — нет». И это её украшало. Не деньги. Не одежда. А эта внутренняя сталь, это холодное, почти безумное осознание собственной силы. Силы, которая заключалась не в кошельке матери, а в её собственной, до поры до времени скрытой, ярости и интеллекте. Она была гремучей смесью: избалованная московская принцесса с замашками королевы криминального мира и мозгом кризисного менеджера. И это было чертовски притягательно. И чертовски опасно. В первую очередь — для неё самой. Потому что рано или поздно игра становится слишком реальной. И тогда уже не отступить. — Анфис, ты чего? — Рита прижалась щекой к горячей щеке подруги, обвила ее плечи тонкими, но цепкими руками. Ее голос прозвучал мягко, как шерсть старого свитера, но в нем чувствовалась тревога. От блондинки пахло вишневой жвачкой и ментоловыми «Мальборо» — сладковато-холодный шлейф, который, смешиваясь с теплом ее кожи, странным образом успокаивал. Анфиса сжала кулаки, длинные ногти впились в ладони. — Эта сука… — начала она сквозь зубы, но тут же была перебита. — …директриса опять доебалась насчет прогулов, — досказал за нее Кислов, вывернувшись из-за угла в сопровождении своей шумной компании. В его голосе играл привычный сарказм, и Анфиса невольно фыркнула. Киса всегда умел ввернуть что-то такое, от чего даже в самой мерзкой ситуации хотелось усмехнуться. — Киса, — Рита бросила на него осуждающий взгляд, но тот сделал вид, что не понял, кому адресовано недовольство. — Анфис, — девушка перехватила ее руки, сжатые в бессильных кулаках, и потянула к себе, — забей, она же конченная мразь. Все знают, что она просто самоутверждается за счет учеников. — Ну, Наполеон тоже не сразу тортом стал, — встрял Хэнк, швырнув потрепанный портфель на ржавую лавку. Он ловко подпрыгнул и повис на торчащей из стены железной трубе, как обезьяна на лиане. Ударение в слове «торты» он поставил нарочно неправильно — это была их давняя шутка. — Да, малая, не кипятись, — Ваня притянул Анфису к себе, обхватив за плечи. Рита скривилась, но Новак даже не сопротивлялась. — Сегодня на «песках» движ будет — подгоняйте. Он подмигнул Рите, отчего та нахмурилась еще сильнее. «Пески» — это некое обозначения очередного места, куска пляжа, наполовину окружённого обломками какой-то скалы, где вся молодёжь собиралась на пьянки. Такие же интересные конспиративные обозначения имели все их тусовочные места, вот только неизвестно зачем эта скрытность, если весь город знал, где они бухают. Но традиция — есть традиция. Каждое поколение придумывало свои названия, будто оставляя метки на карте своей молодости. Нынешние, видимо, не заморачивались, ведь «пески», «заброшка», просто «пустая хата» ни о чём оригинальном не говорит — ну а что, главное, чтобы было понятно своим Черноволосая слегка зажмурила глаза, пытаясь как-то прийти в чувства. — Ладно, пацаны, пошлите, — Мел, кажись, заметил, что Анфиса сегодня не в духе, и, кивнув остальным, увел компанию прочь. Его взгляд скользнул по Новак — короткий, понимающий. Она едва заметно улыбнулась в ответ. Спасибо. Парни удалялись, громко перебрасываясь какими-то тупыми шутками — то ли про директрису, то ли про кого-то еще. Их смех гремел, как пустые банки по асфальту: громко, глупо, но заразительно. Девушки переглянулись — и через секунду уже хохотали сами, не в силах объяснить, над чем именно. — У кого-то появилось настроение, — Рита прищурилась, изучая подругу. — Ой, да оно у меня никуда и не пропадало, — Анфиса махнула рукой, сбрасывая напряжение. — Просто хотела, чтобы они съебались поскорее. И снова смех — уже второй за минуту. Ладно, может, рассмешить девушку и правда не такая уж проблема. — На «пески» вечером пойдём? — блондинка язвительно мотала головой, имитируя важную особу. — Сам Кислов приглашает. — Он меня всегда приглашает, — Новак встала, отряхнула штаны и направилась к выходу со школьного двора. — Я тебе просто не всегда говорю. — Вот ты какая подруга, — Рита догнала ее, надув губы. Фальшивая обида — но играла она ее мастерски. — Ну всё, не кисни, — Анфиса резко развернулась, обняла ее, и они замерли на секунду — две идиотки под хмурым весенним небом, но с какой-то дурацкой радугой между ними. Этого счастья — липкого, глупого, девчачьего — никто никогда не поймет. — Ой, погоди… Внезапно она отстранилась. Вибрация в кармане куртки — телефон. Рита видела, как лицо подруги изменилось, пока та слушала трубку. Всего пара фраз, коротких, отрывистых — и Анфиса уже рванула прочь, даже не успев толком объясниться. — Люблю тебя! Спишемся вечером! — крикнула она на бегу, на ходу целуя Риту в щеку. Первое же такси, резкий взмах руки — и ее поглотил поток машин. Блондинка осталась стоять одна, провожая взглядом удаляющийся автомобиль. «Бегом домой» от матери никогда не сулило ничего хорошего. Анфиса сто раз пожалела, что не выключила телефон, не проигнорировала звонок, не забила на всё и не пропала на пару часов — как делала раньше, в «прошлой жизни». Но что-то гнало её вперёд — какое-то глупое, назойливое чувство, смесь страха и любопытства. Такси неслось по улицам, а она нервно щёлкала кейсом от наушников — открыть-закрыть, открыть-закрыть — будто это могло как-то замедлить время. Сердце колотилось где-то в горле. Из машины выпрыгнула так резко, что чуть не грохнулась лицом в асфальт. «Чёрт!» — рука инстинктивно вцепилась в дверцу, нога подвернулась, но она удержалась. В карманах штанов — пусто. Ключи. Где же ключи? Рывком сдернула с плеча сумку, начала лихорадочно копаться внутри. Помада, жвачка, зажигалка, сигареты, кошелёк — нет, нет, нет. Уже готова была вывалить всё содержимое на землю, но вдруг вспомнила — куртка. Металл холодно бьётся о пальцы. Есть. Калитка со скрипом поддалась, и во дворе её встретила незнакомая машина — дорогая, с тёмными стёклами, тачка не из их района. Мысль пронеслась мгновенно: «Из универа, в который собралась поступать девушка?» Но мать никогда не стала бы устраивать деловую встречу дома — только ресторан, только пафос, только по феншую. Она не разделась, даже не сняла куртку — просто рванула в дом, прямо на кухню, где слышались голоса. Дверь распахнулась с лёгким скрипом. Воздух на кухне, обычно стерильный и холодный, был теперь густым от напряжения и чуждого аромата — дорогой мужской парфюм с нотами кожи и табака. — Анфиса, заходи, садись, — голос матери прозвучал ровно, но с той самой, знакомой до тошноты, металлической ноткой полного контроля. Мать сидела, выпрямившись в своём кресле, как всегда. Но её осанка была не просто безупречной — она была броневой. Напротив, развалясь с видом человека, который заплатил за этот стул, сидел незнакомец. Мужчина. Лет под пятьдесят. Деловой костюм, дорогой, но неброский. Сорочка без галстука. Волосы с проседью, лицо с правильными, но жёсткими чертами. Он медленно вращал в пальцах ту самую фарфоровую чашку из сервиза, который мать называла «для особых случаев». Его взгляд, тяжёлый и безразлично-оценивающий, скользнул по Анфисе с ног до головы, задержавшись на её растрёпанных ветром волосах и потрёпанной куртке. Он не улыбнулся. — Ну вот и наша звезда, — сказал он бархатным, спокойным голосом, который резал слух своей мнимой теплотой. — Подросла. Совсем не та девочка, что бегала по коридорам в Старопименовском. Анфиса медленно подошла к столу и села на свободный стул, чувствуя себя экспонатом под стеклом. «Старопименовский». Прокуратура. Москва. Обрывки воспоминаний — шумная вечеринка у родителей, где она, маленькая, пряталась под столом, и этот же голос, тогда громче и пьянее, говорил что-то её отцу. — Степан, это не имеет отношения к делу, — холодно парировала Александра, даже не глядя на дочь. — Всё имеет отношение, Саш, — он лениво отпил из чашки. — Дети — наше отражение. Правда, Анфиса? Слышал, ты здесь тоже не скучаешь. Школу прогуливаешь, по бутикам шопишься... Яблочко от яблоньки. Он произнёс это беззлобно, констатируя факт, и от этого стало в сто раз противнее. Анфиса почувствовала, как по спине бегут мурашки. Он знал, чем она занималась сегодня. И этот разговор был частью её наказания — публичная порка чужими руками. — Чем я могу помочь, Степан? — Александра перевела разговор в деловое русло, но по напряжённым уголкам её губ было видно, что она едва сдерживается. — Да так, заглянул по старой памяти. Проездом. Узнал, что ты здесь обосновалась, решил проведать. И дочку свою красивую показать не стыдно. — Он снова посмотрел на Анфису, и в его глазах на секунду мелькнуло что-то похотливое, спрятанное за маской светскости. — В кого она у тебя такая... яркая? Не в того же хама, от которого ты сбежала? Александра замолчала. Анфиса видела, как белые костяшки её пальцев сжались. Она ненавидела, когда кто-то касался её прошлого. Ненавидела ещё больше, когда это делали при ней. — Мой отец не хам, — тихо, но чётко сказала Анфиса. Степан медленно перевёл на неё взгляд, будто заметив впервые. —А, так он тебе и писал? Звонил? Или мама рассказала, какой он был замечательный? — Он усмехнулся. — Не трать силы, девочка. Все мужики у твоей матери — одноразовые. Как носовые платки. Использовала и выбросила. Или они сами сбегали. Как твой папаша. — Степан, хватит, — голос Александры прозвучал тихо, но с такой силой, что даже он на секунду замолчал. — Ладно, ладно, не буду смущать молодёжь, — он поднялся, отряхнув несуществующую пылинку с рукава. — Я всё сказал. Подумай, Александра. Дело-то выгодное. А я зайду ещё. На неделе. Он кивнул им обеим, больше не глядя, и вышел из кухни. Через мгновение послышался рёв заведённого двигателя и звук отъезжающей машины. В кухне повисла тяжёлая, гробовая тишина. Анфиса сидела, уставившись в стол, чувствуя, как гнев и унижение пульсируют в висках. Он приехал, испохабил её отца, намекнул на что-то грязное про мать, унизил её саму — и просто уехал. Как будто раздавил таракана по дороге. — Кто это? — наконец выдавила она. — Никто, — отрезала мать, вставая и подходя к раковине. Она взяла его чашку, посмотрела на неё с брезгливостью и с силой поставила в посудомойку. Звякнуло стекло. — Человек из прошлого, которое не имеет к тебе никакого отношения. — Но он знал, где я была! Он... — Я знаю всё, что о тебе нужно знать, — Александра обернулась. Её лицо снова было маской абсолютного спокойствия и контроля. — И этот визит лишь подтвердил, что расслабляться нельзя ни на секунду. Твоё поведение — это не просто твой личный бунт. Это индикатор. И по нему считывают не только директрисы, но и другие... заинтересованные лица. Поняла? Анфиса поняла. Поняла, что её жизнь — это шахматная доска, а она — пешка, которую только что ткнули пальцем, показав, что у неё нет собственной воли. Её бунт, её попытка убежать от реальности в магазинах — всё это было детским лепетом на фоне взрослых игр, в которые играла её мать. Всё её настроение, весь тот маленький огонёк, что зажгли Рита и Ваня, был растоптан. Осталось только знакомое, сладковато-горькое чувство ненависти. К этому дому. К матери. К самой себе за то, что не может ничего изменить. — Иди, переодевайся. Ужин через двадцать минут, —сказала мать, глядя в окно на опустевший двор. И Анфиса послушно пошла. Потому что сейчас любое сопротивление было бесполезно. Но внутри, в самой тёмной её части, зрело новое, ядовитое решение. Если её считают проблемой, она станет настоящей проблемой. Не для директрисы. Для матери. Черноволосая вползла в комнату, и дверь захлопнулась за ней с глухим, изолирующим стуком. Давящая тишина с кухни сменилась другой — гулкой и просторной. Она сделала несколько шагов и рухнула на кровать лицом вниз, как подкошенная. Мягкий матрас принял её тело без единого звука. Комната была огромной — легко могла бы считаться отдельной студией. Стены выкрашены в матовый антрацит, потолок — белоснежный, без единой люстры, только встроенные светильники, дающие мягкий рассеянный свет. Кровать — широкая, с низким изголовьем из чёрного дерева — стояла в самом центре, будто трон. Постельное белье — графитового оттенка, идеально заправленное, без единой складки. Напротив — телевизор с игровой консолью под ним. Никаких проводов, никакого хаоса. Чистота, почти стерильная. Справа — туалетный столик с огромным зеркалом в тонкой чёрной раме. На нём — несколько флаконов духов, кисти для макияжа, аккуратно разложенные в подставке. Ничего лишнего. Рядом — гигантский шкаф во всю стену, с зеркальными створками, отражающими комнату, как тёмное озеро. Но самое интересное — левая часть комнаты. Там, где можно было ожидать очередной минималистичный предмет мебели, располагалось место для медитации. Зелёный коврик для йоги — единственный яркий акцент в этом монохромном пространстве — лежал на полу, будто островок жизни. На нём — подушка для медитации, чуть помятая, словно её часто используют. У стены напротив — небольшой столик из светлого дерева. На нём: свечи в чёрных подсвечниках, керамический чайник с узким носиком, несколько кристаллов, аккуратно разложенных на шёлковой салфетке. По бокам — растения в чёрных кашпо. Не пышные тропические джунгли, а строгие, почти архитектурные формы — сансевиерии, монстера с резными листьями, что-то ещё, напоминающее бонсай, но не такое миниатюрное. А над всем этим — главный акцент. На стене висела мандала — не печатная, а ручной работы, выполненная в традиционных тибетских цветах, но вписавшаяся в этот интерьер, будто всегда тут была. Сложные узоры, гипнотические спирали, бесконечное переплетение линий. Несколько секунд она просто лежала, чувствуя, как пульсирует кровь в висках, а в ушах звенит от бархатного голоса того человека. Его слова — «яблочко от яблоньки», «все мужики... одноразовые» — жужжали в голове, как назойливые мухи. Она ненавидела его. Ненавидела мать за то, что та впустила этого призрака из прошлого в их дом. Но больше всего она ненавидела ощущение собственной беспомощности. Она повернулась на бок, и взгляд её упал на мандалу. Сложные, гипнотические узоры будто пульсировали в полумраке. Бесконечные спирали затягивали, обещая порядок и покой, которых не было вовне. Это была её аномалия, её частный, тайный протест против материнского мира стали и стекла. Мать терпела это «увлечение», как терпят детскую блажь — снисходительно и с лёгким презрением. «Лишь бы не наркотики», — сказала она как-то, и это было высшей оценкой. Сейчас этот островок спокойствия казался единственным спасением. Анфиса резко подскочила, сдёрнула с себя толстовку и швырнула её в угол. Движения были резкими, порывистыми. Она подошла к столику, спичкой с сухим щелчком зажгла свечи в чёрных подсвечниках. Пламя дёрнулось, отбросив на стену с мандалой пляшущие тени, и комната на мгновение ожила, стала глубже и таинственнее. Она опустилась на зелёный коврик, скрестив ноги, выпрямив спину. Руки легли на колени ладонями вверх. Глаза закрылись. Сначала было невыносимо. Внутри всё кричало и металась. Обрывки фраз, лицо матери, ухмылка Степана, насмешливый взгляд Кислова, кипа ненавистных контрольных в сумке. Она чувствовала, как гнев сжимает её изнутри, горячий и густой. Но она продолжала дышать. Глубоко. Медленно. Как научилась по видео в интернете. Вдох... Пауза. Выдох... Она сосредоточилась на пламени свечи за закрытыми веками, на его тёплом, мерцающем образе. Вдох... Вместо лица Степана — тёмный силуэт. Выдох... Отпускаю. Вдох...Вместо гнева матери — холодная, пустая комната. Выдох... Отпускаю. Постепенно, очень медленно, внутренний ураган начал стихать. Он не исчез — нет. Он отступил, сконцентрировался, превратился из хаотичной бури в холодный, тяжёлый шар в самой глубине её существа. Ярость не испарилась — она была закалена, как сталь, и отложена на потом. Она сидела так, может, десять минут, может, двадцать. Время в этом состоянии теряло смысл. Когда она наконец открыла глаза, взгляд её был чистым и острым, как отточенное лезвие. Дрожь в руках прошла. В горле не стоял ком. Она поднялась, подошла к зеркалу. В отражении смотрела на неё не растрёпанная, униженная девочка, а Анфиса Новак. Холодная. Опасная. Та, что знает себе цену. «Одноразовые, да? — мысленно бросила она в лицо призраку Степана. — Посмотрим, кто здесь одноразовый». Медитация не принесла ей покоя. Она дала ей оружие — ледяную ясность. И теперь, с этим оружием внутри, она была готова снова выйти в бой. Пусть даже этот бой был всего лишь с кипой дурацких контрольных и с ожиданием вечера на «песках», где её ждал Ваня Кислов и его обещание грязных, забытых фантазий. Это было её полем боя. Пока что. Но она не останавливалась. Остановиться — значило остаться наедине с собой. А это было страшнее любой контрольной. Потому что там, в тишине, ждали не только формулы. Там ждало лицо матери. И бархатный голос того уёбка Степана. И понимание собственной, унизительной слабости. Прошёл час. Два. Комнату наполнял только ровный гул системного блока и тихое шуршание её пижамы, когда она ворочалась. И вот, в какой-то момент, её взгляд снова, предательски, уполз в угол. И застрял там. Уже не на пять секунд, а на двадцать. На тридцать. Она смотрела на эту помятую пачку бумаги, и внутри всё медленно закипало. Не ярость уже, а какое-то другое, более гнетущее чувство. Бессилие. Та самая покорность, которую она так ненавидела в себе. Потому что она знала — хоть залипни она в этом телефоне до самого утра, хоть сожги себе глаза в труху — эти листы никуда не денутся. Их придётся взять. Сесть за стол. Написать. Потому что иначе будет только хуже. Новый скандал. Новые унижения. Новый виток этого бесконечного ада. Она с силой выдохнула, и экран телефона на секунду запотел от её дыхания. Её пальцы, застывшие в скроллинге, наконец разжались. Телефон с глухим стуком шлёпнулся на одеяло. Она лежала, уставившись в потолок, чувствуя, как по щекам медленно и противно ползут слёзы бешенства и отчаяния. Не из-за контрольных. Чёрт с ними, с контрольными. А из-за этой вечной, душащей ловушки, в которую её загнали. Из-за того, что даже здесь, в своей комнате, она не была свободна. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Горьковатый, металлический привкус адреналина снова выступил на языке. «Блять, — прошептала она в тишину. — Ну блять...» И этот шёпот повис в стерильном воздухе комнаты, такой же беспомощный и жалкий, как она сама. Пока ещё. Этот внутренний шторм из самобичевания и ярости длился, наверное, вечность. А может, всего пару минут — время в таком состоянии течёт по своим, извращённым законам. Слёзы высохли, оставив на щеках лишь стянутые, солёные дорожки, а в груди застыл тот самый холодный, тяжёлый шар. Она почти смирилась. Почти решила, что сейчас, с проклятием на устах, поднимется, подойдёт к этой чёртовой пачке и начнёт вписывать в клеточки первые попавшиеся цифры, лишь бы отвязались. И тут её руку, лежащую на одеяле, вдруг затрясло. Не от рыданий. Сначала она не поняла. Потом дошло — вибрация. Надрывный, наглый трель телефона, который она отбросила в сторону, как отработанный материал. Экран замигал, освещая полумрак искажённой гримасой Ритиной авы — та корчила рожу, высовывая язык. Анфиса смотрела на это пятно света, не решаясь ответить. Ещё один мост в реальность, который ей сейчас был так не нужен. Но палец сам потянулся к зелёной кнопке. Она была слишком измотана, чтобы сопротивляться даже этому. — Что, — её голос прозвучал хрипло и устало, будто она только что пробежала марафон. — Новак, ты чего, околела там? — в трубке затрещал Ритин голос, такой живой, шумный и бесшабашный, что он будто физически ворвался в стерильную тишину комнаты, сметая паутину тяжёлых мыслей. — Я уже пятнадцать минут тебе во все мессы пишу! Ничего не успела, блять, сделать, да? Ну и похуй! Анфиса медленно приподнялась на локте. «Похуй». Простое, матерное, гениальное слово. — Ни хрена, — пробормотала она, но в голосе уже проскользнула какая-то трещинка. Не улыбка ещё, но её предвестие. — Так я и знала! Слушай сюды, я уже такси щас вызываю, через десять минут буду у тебя. Подыхай, прихорашивайся, надевай что-нибудь этакое... чтобы у всех глаза на лоб полезли и он окончательно офигел. Всё, вопрос решённый. И Рита, не дав ей и слова вставить, бросила трубку. Разговор закончился так же внезапно, как и начался. Анфиса сидела на кровати, смотря на потухший экран. В ушах ещё стоял Ритин голос — такой уверенный, такой простой. «Вопрос решённый». И этот её безбашенный напор сделал то, что не удалось ни медитации, ни часам пролистывания ленты. Он перезагрузил мозг. Она медленно перевела взгляд в тот самый угол. На сумку. На вылезающие листы. И на её лице, впервые за весь вечер, появилось нечто иное, кроме злобы или отчаяния. Появилось дерзкое, наглое, почти животное безразличие. «А, да и хуй с ним, — пронеслось в голове ясной, отчеканенной мыслью. — Раз не успела — значит, не судьба. Значит, так тому и быть». Она спрыгнула с кровати, и это движение было уже не вялым и разбитым, а резким, полным новой, токсичной энергии. Она подошла к сумке и, смотря на эти листы с таким видом, будто они были не контрольными работами, а куском собачьего говна, пнула её ногой, так, чтобы та окончательно забилась в самый тёмный угол под шкафом, подальше от глаз. «Мать спросит? Пусть спрашивает. Найдёт, что ответить. Или не найдёт. Какая разница?» Она подошла к своему гигантскому шкафу, и створки, словно чёрные воды расступившегося моря, плавно разъехались в стороны, открывая арсенал. Её взгляд, быстрый, цепкий, сканировал полки. Никаких дурацких спортивных штанов, в которых она отбывала наказание в школе. Вечер принадлежал ей. Пальцы скользнули по шёлковой блузке с чёрным кружевом, по кожаным штанам, обтягивающим, как вторая кожа. Остановились на коротком, чёрном платье — простом по крою, но с убийственным разрезом по бедру. Да, это было оно. Она сбросила с себя пижаму, и замерла на секунду перед зеркалом. Отражение показывало её саму — бледную, с синяками под глазами от усталости и слёз, но с новым, твёрдым блеском в глазах. Она провела рукой по животу, по бёдрам. Да, всё ещё идеально. Всё ещё оружие. Быстрыми, отточенными движениями она натянула платье. Ткань, прохладная и шелковистая, приятно облегла тело. Потом подошла к туалетному столику. Никакого сложного макияжа. Только тоналка, чтобы скрыть следы битвы. Чёрная подводка, чтоб глаза стали ещё глубже и острее. И алая, почти кровавая помада, которую она нанесла одним точным движением. Маска готова. Из-под стола она вытащила ботинки— не те, в которых бегала по грязи, а высокие до колен и на платформе, в которых можно было и убить, и соблазнить. Последний штрих — духи. Она взяла флакон с тёмной, тяжёлой, почти мужской парфюмерией с нотами кожи, пачули и дыма. Пшикнула на ключицы, за уши. Этот запах был её боевой раскраской. Он говорил: «Не связывайся». Снизу донёсся короткий, наглый гудок такси. Рита. Анфиса бросила последний взгляд на свою комнату. Стерильную, идеальную, с пачкой невыполненных контрольных, торчащей из-под шкафа, как немой укор. И ухмыльнулась. Широко, дерзко, по-хулигански. «Идите все нахуй», — мысленно послала она всему этому — и дому, и школе, и своим обязанностям. Она накинула на плечи короткую кожанку, схватила телефон и, не оглядываясь, выскочила из комнаты. Её сапоги отчётливо цокали по паркету, выбивая победную дробь. Она летела вниз по лестнице, чувствуя, как адреналин снова, уже по-хорошему, бьёт в кровь. Дверь захлопнулась. Дом замер в ожидании. А она уже мчалась навстречу хаосу, который сама же и выбрала. Потому что иногда единственный способ справиться с одним дерьмом — это с головой нырнуть в другое. Такси, чертыхаясь на разбитой грунтовке, высадило их на обочине, ведущей к пляжу. Мартовская ночь дышала ледяной сыростью, и солёный ветер с моря бил в лицо колючей изморосью, заставляя кутаться глубже в тёплые куртки. Анфиса потянула шерстяной шарф до самого носа, чувствуя, как влажный холод тут же пытается пробраться под толстую ткань её дублёнки. Музыка доносилась до них ещё с дороги — приглушённая ветром, разбитая на клочки басов. Они обогнули тот самый каменный завал, груду тёмных валунов, отгораживающую этот кусок берега, и картина открылась, как в театре. «Пески». Небольшая полоса пляжа, упирающаяся в скалу. Посередине — костёр, его языки яростно боролись с влажным ветром, отбрасывая дрожащие тени на лица и камни. Вокруг — человек двадцать, сбившиеся в кучки. В воздухе висел густой сладковатый дым костра, смешанный с запахом жжёного пластика от одноразовых стаканчиков и дешёвого вина. Их заметили почти сразу. И первая, кто, пошатываясь, двинулась навстречу, была Анжела. На ней был объёмный, точно чужой, тёмно-синий пуховик, наглухо застёгнутый до самого подбородка. Макияж, который она, видимо, наносила с особым тщанием пару часов назад, теперь был благополучно размазан. Стрелки поплыли, блестки с век осыпались на щёки, а помада перекочевала куда-то на подбородок. В руке она сжимала полупустую бутылку какого-то дешёвого джина. — Опа-опа-опа! — просипела она, растягивая губы в мокрой, пьяной улыбке. Глаза блестели стеклянно и не фокусировались. — А вот и наши... королевы вечера подъехали! Анфиска! Ритка! Добро пожаловать в ха-ха-хату! От неё разило перегаром, духами и потом. Она шагнула вперёд, чтобы обнять их, но чуть не грохнулась лицом в грязь, если бы Рита её не подхватила. — Ты чего, дурная, совсем уже? — фыркнула кудрявая, но беззлобно, удерживая Анжелу за локоть. — Мы на пол часа задержались, а ты уже в говно. — А чё медлили-то? — обиженно вытянула губы Анжела, цепляясь за подругу, как плющ. — Я тут одна уже... всех развлекаю! Всех! Ленка с Серёгой, слышали, да? — Ленка? Какая Ленка? — переспросила Анфиса. — Да Ленка Соколова! Ну, которая с нашим физруком крутила! — Анжела уставилась на них с пьяным, торжествующим видом, ожидая реакции. Рита закатила глаза, но любопытство взяло верх. —И че? Опять? — Да нееет! — заверещала Анжела, тыкая пальцем куда-то в сторону. — Бросила она его! Всем сказала, что он... — она понизила голос до конспиративного шёпота, который был слышен через весь шум, — ...в постели слабак! Минут пять — и всё! А теперь, слышь, с Витькой-электриком увиделась! Анфиса, наконец, рассмеялась. Настоящим, невымученным смехом. Вот он, настоящий Коктебель. Не московские интриги с прокуроршами и загадочными гостями, а вот это — пьяные сплетни на убогой вечеринке. — Витька? Тот, который из ЖЭКа? У которого жена, двое детей и пивное пузо? — уточнила она, пробираясь за Анжелой к столу с напитками. — Он самый! — захихикала Бабич, наливая себе ещё джина. — А Ленка ему вчера в подъезде... ну, ты поняла... а его жена как выйдет из квартиры. -Фу блять, - скорчилась от услышанного Анфиса, - он старый, страшный и без денег. Я понимаю было бы у него хоть что-то из этого, а так, - за место всех слов она просто покрутила пальцем у виска. Рита, наливая себе какую-то другую цветную гадость в пластиковый стакан, фыркнула: —Ну и дура. Нашла кого — Витька. Лучше бы с физруком мирилась, тот хоть пресс качает. — Ага, — подхватила Анж, прислонившись к косяку. — А знаете, почему Светка Иванова из десятого «Б» в больнице оказалась? — Опа, новая тема! — Черноволосая уткнулась носом в стакан. — Говори уже, не томи. — Да так, — Анжела сделала многозначительную паузу, наслаждаясь вниманием. — Решила она грудь себе увеличить. Ну, типа, на копилку с бабушкой насобирала. Поехала к какому-то мастеру в соседний город... а тот ей, блять, силикон из... герметика закачал! В больницу с заражением крови увезли! От этой новости даже Анфиса, видавшая виды, вытаращила глаза. —Ты серьёзно? Герметик? — Клянусь! — Анжела с силой ткнула себя пальцем в грудь. — Мне Никита из приемного отделения сказал, он там санитаром подрабатывает. Он всё видел! Как незаметно пролетели пару часов. На пляже творился кошмар, бутылки, окурки, пьяные подростки, костёр разгорелся до такой мощи, что стал выше некоторых присутствующих здесь, но это мало кого волновало. Люди тоже были вполне разнообразны, кто-то давно спит на влажном ночном песке, кто-то решил, что сейчас июль месяц и пошёл купаться. Девушки успели перемыть костяшки всей школе, Анфиса даже успела рассказать Рите, что из себя представляет её брат, перед тем как она ушла к самому Кириллу. У них явно что-то закручивалось и это не переставало радовать. Они остались с Анжелой вдвоем и речь зашла уже про Меленина. - пойми я просто не понимаю, что чувствую, - Анжела активно жестикулировала руками с бутылкой пива, под алкоголем эмоции так плещут из ней, хотя в повседневной жизни она бывает слегка замкнута в плане проявления эмоций. Это не Анфиса истеричка, которая вообще не стесняется своих эмоций или фраз, а когда молчит субтитры на её лице говорят сами за себя. В этом плане они с Ритой сходятся. - да я понимаю, просто, - Новак запнулась, хотелось привести более наглядный пример, такой, чтобы сразу всё стало ясно, - вот у нас с Кисловым… Но тут Анжела налетела на неё, бросая бутылку прямо в сторону, закрыла холодной ладонью рот подруге, потому что то поток речи, который из неё пошёл было остановить практически невозможно, но сейчас прям необходимо. Взгляд Анфисы притупился, она была в полном непонимание, что это за странный порыв. Но когда услышала голос за спиной всё встало на свои места: - что у нас с тобой, - сладкий шёпот прям над ухом, парень чмокнул её в мочку и просто продолжил наблюдать взглядом хищника, ожидая реакции. Девушки смотрят друг на друга, глаза Анфисы округлились от неожиданности, а Анжела смотрит на неё так словно говорит «сейчас лучше молчать», но девушки не удержались и заливаются безудержным, искренним смехом, их лицо сияют от переполняющего веселья и неловкости ситуации. Но недолго музыка играла, недолго фраер танцевал. В гениальную пьяную голову черноволосой пришла самая, по её мнению, выдающаяся мысль. Лучшая защита – это нападение, — пронеслось у неё в голове. Она подскочила на колени и развернулась, поправляя куртку. Анжела отлетела на зад на другой край дивана прямиком в руки Егора, как он только там оказался. — Это ты мне скажи, что у нас с тобой? — Её ослепительная улыбка источала заразительную радость и озорство, словно приглашая в игру под названием "флирт", но исключительно ради забавы и развлечения, без серьезных намерений или скрытых мотивов. Этот вопрос застал Кислова врасплох. Он отшатнулся на сантиметр, его нагловатая ухмылка на миг сползла, обнажив обыкновенное человеческое недоумение. Он явно ждал чего угодно — оправданий, колкостей, даже грубости, но не этого дерзкого, почти делового предложения обсудить природу их связи. — Да нихуя... ничё у нас, — пробормотал он, отводя взгляд и делая вид, что его внезапно заинтересовала этикетка на пустой бутылке пива. Его пальцы нервно заскребли по стеклу. — Так, пошутил я. Забей. «Слился, пацан, — с наслаждением подумала Анфиса. — Слился, как последний школоло. А ещё пытался казаться крутым.» — То-то же, — с лёгким презрением бросила она и, ловко спрыгнув с дивана, потянулась так, что разрез платья на бедре поднялся чуть выше. Она поймала на себе восхищённый взгляд какого-то парня из параллельного класса и мысленно поставила ему галочку. «Пригодится.» Идиллию нарушил Хэнк, подбежавший к ним с криком: «А ну-ка, разойтись, любовь морковная! Все в круг! Играем в «Правду или действие»!». Общий гул одобрения пронёсся по пляжу. Пьяная и весёлая толпа повалила к костру, сдвигая в кучу одеяла и подушки. Анфиса, ухмыльнувшись, пошла за всеми, на ходу ловя брошенную кем-то куртку, в своей уже не так тепло. Она устроилась чуть поодаль от общего круга, на сдвинутых шезлонгах с Анжелой, которая, кажется, всё ещё переваривала историю про Меленина. Игра набирала обороты, превращаясь в привычный хаос. Кто-то уже целовался с кем попало по «действию», кто-то, краснея, признавался в давних симпатиях. Пьяный смех и крики сливались с рокотом волн. Анфиса полулежала на шезлонге, лениво наблюдая за этим цирком, с насмешливой ухмылкой. Она чувствовала себя королевой, снизошедшей до забавы своих подданных. И тут слово взял Локон. Парень был из той породы — вечный наглец и балагур, но с претензией на интеллектуальное превосходство. Он сидел напротив, развалившись, и его хитрые, заплывшие от выпивки глазёнки скользнули по Анфисе с ног до головы, задерживаясь на разрезе платья. — Новак! — крикнул он, перекрывая общий гам. Все замолкли, чувствуя, что сейчас будет жарко. Локон любил задавать неудобные вопросы. — Вопрос тебе, как самой... э-э-э... независимой особе нашей тусовки! Анфиса медленно перевела на него взгляд, приподняв бровь. Её поза оставалась расслабленной, но в глазах вспыхнули те самые «чёртенята» — опасные и насмешливые. — Давай, не тяни кота за яйца, — лениво бросила она, делая глоток из чьей-то бутылки с водой. Общий смех. Локон на секунду смутился, покрутил свою знаменитую прядь, но быстро взял себя в руки. Он ухмыльнулся, показывая жёлтые от сигарет зубы. — Вот в чём вопрос, принцесса, — он наклонился вперёд, делая вид, что делится страшной тайной. — Если ты такая крутая и всё можешь сама... То на кой хрен ты, когда тебя мамаша в школе сегодня поймала, затряслась как осиновый лист и послушно пошла, как овца на заклание? А? Воздух на секунду застыл. Даже шум прибоя словно стих. Все знали эту историю, но вслух её никто не произносил. Это было прямое попадание в больное место. Анжела замерла с открытым ртом, глядя на Анфису. А та... та не дрогнула и бровью. Она медленно, с театральным вздохом, поставила бутылку на песок, поднялась и отряхнула ладони, будто только что закончила грязную работу. Её губы растянулись в широкой, холодной, абсолютно контролируемой улыбке. Она подошла к Локону на пару шагов и остановилась, глядя на него сверху вниз, хотя он сидел. — Милый Лёша, — начала она сладким, ядовитым тоном, от которого по коже бежали мурашки. — Есть разница между «крутостью» и дешёвым позёрством. Крутость — это когда ты, например, можешь вломить кому-то, но не делаешь этого, потому что жалко тратить силы на мелочь. — Она сделала паузу, давая словам впитаться. — А позёрство — это когда ты задаёшь идиотские вопросы, пытаясь казаться значимым, но все вокруг-то знают, что ты подбирал девочек с трассы, потому что у тебя нет денег на нормальную шлюшку. Лицо Локона побагровело. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не нашёл слов. По кругу прокатился сдержанный смешок. — Я... это... — забормотал он. — Не напрягайся, — с лёгким презрением оборвала его Анфиса. — Всё и так понятно. Твоя «правда» оказалась скучнее, чем расписание уроков на понедельник. Она развернулась и с королевским видом пошла обратно к своему шезлонгу, поймав по пути одобрительный взгляд Анжелы. Её сердце отчаянно стучало от адреналина, но внешне — ни единой трещинки. Она снова всех сделала. Унизила Локона, поставила на место и показала, что её авторитет непоколебим. Игра продолжалась, но напряжение схлынуло. Кто-то снова завёл колонку, кто-то полез за очередной бутылкой. Анжела, наконец, оживилась и что-то шептала на ухо Егору. Анфиса откинулась на спинку шезлонга и закрыла глаза, подставив лицо прохладному ночному ветерку. Она слышала, как Рита смеётся — её смех теперь был громче и свободнее. Костер уже не пылал, а тлел, словно гигантская сигарета, брошенная на песок. Угли рубиново краснели в такт ночному ветру, выдыхая последние порции тепла. Воздух стал холодным и резким, пахло пеплом, морем и тем особенным утренним запахом, который предвещает, что веселье закончилось и скоро придется возвращаться к реальности. Люди курят, сидят и лежат вокруг костра. Портативная колонка, исчерпав заряд, давно умолкла. Её заменил Хэнк с гитарой. Он сидел, сгорбившись, на прохладном песке и наигрывал что-то простое и грустное. Не песню, а просто набор аккордов, которые сливались с шепотом волн. Его пальцы двигались медленно, почти лениво, будто и сами устали за эту долгую ночь. Звук был приглушённым, словно он боялся разбудить кого-то. Рядом, растянувшись на пледе, смотрела в небо Анжела. Её обычная сдержанность под пивом сменилась на какую-то тихую, глубокую задумчивость. Она не шевелилась, только глаза её блестели в отблесках костра, гоняя по россыпи звёзд мысли о том самом парне, с которым всё так сложно и непонятно. Егор уже не строил башен из бутылок. Он просто сидел, обхватив колени, и смотрел на огонь. Лицо его было пустым и спокойным — усталым после долгого дня. Иногда он вздрагивал от порыва ветра и куталшись плотнее в шарф. Ваня Кислов пребывал в странном состоянии. Его вечная двигательная активность наконец иссякла. Он сидел, подперев голову рукой, и его нагловатое выражение лица смягчилось, сделав его почти обычным парнем. Взгляд его был расфокусированным, он смотрел куда-то в пространство перед собой, изредка переводя глаза на Анфису, но уже без вызова, скорее с лёгким, непонятным даже ему самому, разочарованием. Анфиса отползла чуть дальше от всех, устроившись в тени огромного валуна. Она уткнулась в телефон, но её пальцы не листали ленту соцсетей. Она просто смотрела на экран, на который была установлена карта звёздного неба. Мерцающие точки на экране смешивались с настоящими звёздами над головой. Она устала. Устала от шума, от притворства, от необходимости быть «крутой». Щёки горели от ветра и выпитого, веки наливались свинцом. В этой тишине, в одиночестве, она наконец позволила себе просто быть, а не казаться. И в этом было странное, горьковатое облегчение. Тишину изредка нарушал приглушённый смех. Это Мел и Киса, отползшие чуть подальше, пытались вспомнить самые дурацкие моменты вечера. —Помнишь, как Хэнк попытался сделать сальто и чуть в костёр не влетел? — фыркал Мел, закуривая очередную сигарету. —А Рита, которая пыталась заставить всех петь караоке? — отвечал Киса, и его смех звучал уже беззлобно, по-дружески. Их смех был негромким, уставшим, но тёплым. Он не разрушал общую меланхолию, а лишь подчёркивал её, как последние аккорды уходящей песни. Никто не хотел расходиться, хотя все уже понимали — всё кончено. Завтра школа, уроки, звонки будильников. Но этот момент, этот предрассветный миг, когда костёр догорал, а ночь ещё не сдалась, был особенным. Он был полным тихим принятием — прощанием с ещё одним кусочком бесшабашной молодости, который останется тут, на песке, в виде пепла и пустых бутылок.