Догнать и перегнать (Пьетро; PG-13)

Сначала причиной его рвения служило желание доказать отцу, да-да, собственному папаше, непревзойденному светилу науки, что его сын, заочно провозглашенный неудачником, чего-то стоит. Что если он придерживается определенных взглядов в одной сфере, то это не значит, что... Но оказалось, что значит.  Для Лаунса Салаццо то, что его сын исповедует взгляды каких-то выскочек с сомнительной репутацией и отсутствием увесистых научных публикаций, оказалось мощным ударом под дых. Как же. Его сын. Такую ересь. И задвигал про проблемы с магоэнергетическим фоном на таких серьезных щах, что впору было даже поддаться сомнениям, его ли это сын. Да и вообще, Пьетро не дотягивал. Не дотягивал по всем критертям, по всем параметрам. Не такой сиятельный от внешнего, напускного лоска, не такой презентабельный, не так хорошо владеющий научной терминологией, не так хорошо производящий артефакты. О да, папаша порочил ему исключительно звание ремесленника. Пьетро скрежетал зубами от злости. Он очень рано отказался от всех прелестей жизни и с головой ушел в учебу. У него в голове срабатывал только один двигатель - стремление доказать отцу, что он чего-то стоит. Сначала были радужные мечты, что отец еще, того и поди, разделит его мысли. Поймет, что какой-то там не дотягивающий до него сын... Все-таки прав. Ага, так он и разбежался. Это пришло потом. Желание доказать сменилось на желание перегнать. Лаунс Салаццо никогда не принял бы идейных взглядов своего отпрыска по поводу магоэнергии окружающего мира. Но, возможно, он смог бы посмотреть на Пьетро другим взглядом, полным... Уважения и признания, если бы Салаццо-младший совершил бы что-то выдающееся. Или хотя бы остался на таком же уровне, что и вся ученая династия Салаццо. А не позорил его сомнительными теориями средней руки. Догнать и перегнать. Вот что стало его жизненным кредо. Пьетро работал как не в себя, почти не оставляя времени на еду и на сон. Он знал, что при таком бешеном темпе, который он взял для себя, существовал вполне обоснованный риск получить проблемы со зрением, с которыми так или иначе сталкивались многие артефакторы, но... Разве его волновало? Нет. Пьетро изначально поставил для себя завышенную планку и не собирался опускаться, уподобляться большинству. Догнать и перегнать. Он не жалел ни себя, ни своих сил, часами просиживая над специальной литературой, а затем и над изготовлением артефактов. Догнать и перегнать. Нещадно работать, гробить себя, чтобы на гребаном отцовском лице появился хотя бы малейший признак одобрения, но нет. Лаунс Салаццо считал, что его сын не дотягивает. Даже если бы тот пахал за троих. Поэтому Пьетро из кожи вон лез, лишь бы разогнаться до четверых. Но Лаунсу - это он понял потом - было все равно. А пока что отчаянное желание доказать отцу, что он не хуже, что он не такое потерянное говно, двигало Пьетро и заставляло идти все дальше и дальше. При этом он все еще не отказывался от своих идей. Искал их подтверждение с помощью той аппаратуры, что была под рукой, чтобы не оперировать голословными утверждениями, чтобы... Этот чертов папаша поверил наконец. Потому что его мнение, его одобрение значило для Пьетро если не все, то очень много, и он хотел, страстно желал его заслужить. И с недюжинным рвением бросался во все тяжкие. Так ему незаметно стукнуло двадцать три, а затем в его жизни появился Аарон Уилсон. Конечно, Пьетро слышал, кто это такой, сложно как-то не знать деятелей такого масштаба в лицо.  У отца существовало свое, особое преклонение перед партией, кажется, однажды он встречался с каким-то капец каким важным хреном из этих, а потому жутко гордился этим фактом. Партия, как же. Не то чтобы Пьетро был настроен по отношению к ней совсем скептически, но такое благоговейное желание ставило его в тупик. К тому же, временами его веселила этакая двойственность их общества: вроде как типа продвигаются всякие демократические свободы там, права всех и вся, но при этом существовала негласная цензура на ряд определенных вещей, связанных, в первую очередь, с партией. Шутить, конечно можно, было, но оскорблять открыто... Упаси почивший Дракон.  И сколько уж таких полушутливых баек ходило про то, что, вот, мол, пошутил про партию, а завтра партия пришла по твою душу. Конечно, неглупые люди неплохо понимали, что происходит, почему внезапно могли исчезнуть или оказаться с испорченной репутацией те или иные, казалось бы, благочинные граждане. Пьетро придерживался позиции, что если уж партии приспичит организовать твою досрочную встречу с Драконом, то тут уж твоя песенка спета. Так что что уж возникать. А потому помалкивать, если что, он не собирался. Все равно прирежут, если захотят. Так что, когда на том самом показательном смотре, Пьетро Салаццо нашел Аарон «Партия» Уилсон, он, конечно, удивился. Конечно, пересрал. Но в целом не выглядел потрясенным. Скорее ядовитое, циничное недоумение, зачем же это аж самому Аарону понадобился такой неудачник и не самый лучший сын своего отца.  А вот тут-то Пьетро и узнал, что, оказывается, партия мыслит куда дальше, чем кажется на первый взгляд. Ну, либо отдельные ее представители. Аарон не очень хорошо разбирался в тонкостях сложившейся проблемы. Но кое-какие выводы он делать умел. И ему требовался специалист, давший бы ответ на вопросы, на которые Аарон в силу далекости от предмета своего интереса не мог ответить сам. И то, что таким специалистом Аарон увидел его, Пьетро очень... Польстило. И заставило посмотреть на себя... Не в новом свете, но несколько под другим углом.  Что же такого было именно в нем, именно в Пьетро Салаццо, раз именно за ним пришла партия? А не за его сияющим отцом. К слову, именно в ту их самую первую встречу и в самый первый разговор Аароном было сделано предложение, от которого Пьетро не смог бы отказаться, вернись в тот момент он теперешний. Уилсон недвусмысленно намекнул, что партия может... Поспособствовать исполнениям, скажем так, некоторых желаний, пойти навстречу, если Пьетро сблаговолит оказать им такую услугу, как согласиться поработать на них. Иными словами, либо он откажется и пойдет в гроб, либо нет и получит некоторые бонусы. Салаццо поразмыслил и, разумеется, выбрал второе. И именно тогда получил возможность на исполнение единственного желания, что витало в нем уже давно. Гадкого, некрасивого желания, от которого он не смог отказаться. Пьетро Салаццо возжелал, чтобы его сиятельный, лоснящийся от достижений на научном поприще и собственного блеска папаша, тот самый Лаунс Салаццо, был уничтожен. Разгромлен в пух и прах, отвергнут во всех научных сообществах. Не сразу, конечно. А постепенно, чтобы, так сказать, у Лаунса были долгие месяцы насладиться чувством собственной беспомощности и неавторитетности как ученого ума. Как у самого Пьетро, который годами варился в ощущении собственной никчемности, тотального несогласия с этим и злости, что подстегивала его лучше любых других стимулов. Аарон тогда странно усмехнулся и сказал, что его просьба будет выполнена. А после выпуска из Визжалисткой академии Пьетро вдруг ушел работать личным артефактором самого Аарона Уилсона. К удивлению всех, в первую очередь, собственного папаши. Еще бы, что это партия нашла в этом неудачнике? Тогда Лаунс не знал, что сам вскоре окажется на месте его сына. Это стало началом его конца. И началом восхождения Пьетро. Который не стремился занять место своего отца в научных кругах, вовсе нет. Наоборот, он совсем ушел с арены, о нем ничего не было слышно. Он заперся глубоко в недрах своего кабинета, делая и прописанную по инструкции работу, и конкретно то, ради чего его назначил сюда Аарон. Карьера же Лаунса Салаццо медленно, но верно катилась под откос. Поначалу Пьетро с удовлетворением и нескрываемым злорадством потаенно следил за каждым сообщением о том, как облажался великий Лаунс Салаццо. Все эти незначительные новости, пущенные всего парой строк на сорок пятых страницах браузеров, грели ему душу лучше, чем самая сильная на свете любовь (если бы он, конечно, к своим двадцати с хвостиком вообще ее испытал).  Но вместе с каждой новой заметкой, с каждым новом падением его отца что-то... Что-то уходило и из самого Пьетро. Стремление «догнать и перегнать»... Как-то все больше сходило на нет, желание «доказать и получить одобрение» все больше улетучивалось. Просто сам Лаунс Салаццо как-то все сильнее переставал быть столь блистательной и непоколебимой фигурой в глазах собственного сына. Оказалось, его тоже можно раздавить. Легко, как червячка. И сделал это Пьетро Салаццо. Собственными руками. Он совершенно не жалел об этом, но... Оказалось, что после долгих лет злости, безосновательных стремлений, сведения себя не в могилу, конечно, но типа того, в нем не осталось ничего. Топливо, что подстегивало Пьетро, больше не существовало. Он больше не стремился ничего доказать своему отцу. Потому что нечего было доказывать. Он, Пьетро Салаццо, был хорошим артефактором, неплохим менталистом и относительно удовлетворительным специалистом в сфере фундаментальной теории магии сам по себе. И заслуги его отца в этом не было никакой. Сам о том не думая, Пьетро приобрел надлежащий стимул, с помощью которого блестяще вложился в собственное будущее.  А отец... Отец остался где-то сбоку, если не позади. Все это время Пьетро гнался за фигурой, которую сам же и выдумал. Что ж, это значило только одно: фантазия у него работала неплохо. Ну а какой артефактор без креативности? И теперь, когда личные мотивы больше не двигали Пьетро, когда в его деятельности больше не присутствовали крайне субъективные, а оттого нежелательно эмоциональные факторы, он наконец-то смог по-настоящему сосредоточиться на решении тех проблем, о которых задумывался сам и которые теперь ставил перед ним Аарон. А потому со свойственным ему погружением Пьетро с головой ушел в работу, превратившись в самого настоящего трудоголика. Но теперь им двигало не отчаянное желание получить признание от собственного отца, который окончательно померк в глазах Салаццо. Теперь перед его глазами сиял лишь неразрешенный научный вопрос, перед котором меркли все материальные блага (Пьетро не интересовал ни карьерный рост, ни деньги, ни положение в обществе). Он приобрел себе квартиру, которая скорее походила на тюремную камеру, занашивал одежду, пока та не разваливалась на нем, держал пустой холодильник, изредка размениваясь на полуфабрикаты и являясь ярым фанатом и активным пользователем служб доставки еды, не заимел ни друзей, ни личной жизни... И лишь продолжал работать как не в себя. Потому что отныне его не интересовало ничего, кроме открывшихся возможностей. То, что мучило его еще с юношеского возраста. То, над чем так жестко насмехался Лаунс Салаццо, остро и болезненно раня самолюбие Пьетро. То, мимо чего проходили почти все остальные. И мимо чего не прошел Аарон. Взявший Салаццо под свой патронаж. Пьетро умел ценить хорошее отношение. (Которое пусть и заключалось в том, что он работает и жив, пока приносит партии пользу). А потому задачей жизни и смерти для него стало доказательство того, что он был прав. Ни отцу, ни Аарону, ни даже целому миру. А в первую очередь самому себе. Признание мира и скрежет зубов Лаунса Салаццо приложится. А пока Пьетро был оторван от материального мира, погруженный в исследование магоэнергетического фона и приближающийся к тому самому очевидному ответу. Пока однажды в его кабинете не появилась «сестра» Аарона Уилсона, Джин Кларк (или Джин Лайтмер, ему, в общем-то, было класть, как там ее зовут). И в жизни Пьетро не началась новая страница.