«Я»

Руки сжимали простыни до побеления пальцев, кровать поскрипывала, прогибаясь в матрасе и пружинах, а досточки каркаса трещали, предупреждая, что ещё немного, и они не выдержат. Тело рыжеволосого мальчишки, с изувеченной спиной прижимало трое мужчин. Громила забрался сверху, прижимая свой таз к его бедрам, резко подаваясь вперед с мерзким шлепком, упираясь руками в поясницу под собой. Второй верзила стоял у изголовья, держа в кулаке копну темно-рыжих, кудрявых волос, направляя голову, едва не выдирая волосы с корнем. Третье тело стояло рядом, двигая своей рукой где-то на уровне пояса, стоя спиной к смотрящему. Комната наполнилась мерзкими звуками. Громила сзади кряхтел, шлепаясь. Верзила у изголовья рычал, а с его стороны выходило что-то мерзкое по звуку. Что-то между чмоканьем и давкой, с рвотными позывами. Третий, поскуливал, вперевшись глазами в картину. И только тело лежало без движения, сжимая простыни руками, покорно подняв голову, широко открыв рот и наоборот закрыв глаза. Наблюдатель сидел за стороны, не двигаясь, не пытаясь вмешаться. Лишь наслаждаясь болью, которая причинялась маленькому телу. — С днём рождения, Натаниэль. — Говорящий мерзко улыбнулся, поднявшись и подойдя ближе, медленно протягивая табачную палочку и прижимая пеплом к скуле. — С Десятилетием тебя. XXX — Скажи, как тебя зовут? — Доктор, чье имя на бейдже гласилось как Донован Пруст, медленно поглаживал тонкое запястье ребёнка. — Натаниэль. — И сколько тебе годиков, Натаниэль? — Одиннадцать. Рука доктора поглаживала по локтю, продвигаясь ближе к плечу. — Ты знаешь кто ты? — Ворон. — Очень хорошо. А ещё? — Сын своего отца. — Нет, мой мальчик. Ты — маленькая шлюшка. Да? Ребёнок медленно повернул голову, столкнувшись с лицом Доктора. Голубые глаза не имели детского блеска. Они совсем ничего не отображали, кроме глубокой боли внутри тела и души. — Повтори, мой мальчик, кто ты? — Маленькая шлюшка. — А кому ты принадлежишь? С кем тебе можно играть? — Со…всеми. — Ребёнок запнулся, стараясь не дернуться всем телом, когда рука Пруста добралась до тоненькой шейки, несильно сжав. — Молодец, мой мальчик. Так держать. — На уровне лица ребёнка показалась синяя капсула, зажатая двумя пальцами Доктора. — Открывай ротик, летит самолетик. А куда он полетит? — В бездну. — Горечь обожгла, а рука сдавила горло, задерживая капсулу в глотке. Он не дергался. Он знал, что ему не сбежать, что он игрушка и Доктор один из тех, кому можно поиграть. Рука мерзкого врача поползла по бедру, а вторая, та что была на шее, потянула его назад, медленно укладывая. Он подчинился. — Сладкий мальчик, такой послушный, такой хороший. — Тяжелое зловонное дыхание у лица. Шершавые губы покрывали поцелуями детские щечки, тоненькие и слегка влажные от слюны губки, прикрытые веки. Щетина Доктора царапала, кололась, щекотала. — Открой свои прекрасные глазки…— Пруст любил их синеву и глубину. Любил то, как сужался и расширялся зрачок под действием наркотика, реагируя на толчки. А Натаниэль не хотел видеть его лицо, которое корчилось, пока тело билось в оргазме. Доктор держал мальчишечьи ножки на своих плечах, поглаживая, целуя в щиколотки, пока сам толкался в его и без того припухшую и раскрасневшуюся дырочку, не успевшую достаточно восстановиться после игр с «друзьями». — Хороший мальчик…такой узенький…— Пруст наклонился к уху, нашептывая на ухо ребёнка. — Такой покорный… Глаза слезились, внутри все ныло от боли и отвращения. Руки Пруста были повсюду. На ногах, бедрах, животе. Большие ладони сжимали детское тело, оставляли царапины от ногтей, синяки и мерзкое чувство грязи. Пруст толкнулся в него настолько глубоко, насколько это было возможно. Внутри ребёнка растеклось обжигающее тепло от семени, которое потекло по стеночкам, вытекая обратно, когда Доктор вышел из него. — Хороший мальчик. Хороший. — Рука пригладила свои растрепавшиеся темные волосы, поднимаясь с детского тельца и поднимая боксеры с брюками. — Наш сеанс закончен, мальчик мой. — Застегнув брюки, Пруст сел на свое кресло, выглядя так, словно ничего и не произошло. Мальчик же, медленно поднялся, чувствуя, как каждая клеточка его тела сокращалась от боли. Семя потекло между его ножек, но не обратив внимание, он медленно наклонился, подняв трусы и шорты и вернув их на место. — Не забывай про таблетки, Натаниэль. Они помогут. Мы, поможем. Ребёнок ушел, в последний раз глянув на того, кто обещал помочь. Тем вечером ребёнок, сидя за столом за учебником по Французскому, смотрел на карандаш, не фокусируя свой взгляд ни на чем другом. Заточив поострее стержень, ребёнок прокрутил карандаш, резко воткнув его в свое глазное яблоко. Он выколол глаза, что так нравились им всем. Но не нравились ему самому. XXX Рыжеволосый юноша успел подрасти, вытянувшись в длину до метра шестидесяти двух. Непослушные волосы были заправлены за его уши, каждый раз поправляя их, когда пряди выбивались и падали на ленту на глазах. Черная лента перекрывала две зияющие дыры, в которых раньше была пара поразительно голубых глаза. Пруст очень расстроился, когда ему пришлось кончать без внимательно следящих за ним парой голубых Апатитов. Одиннадцатый год миновал, как и следующие три, которые мальчик совсем не помнил. Таблетки дурманили его сознание, превращая мозг в сыр, который точно так же плавился, словно побывал в микроволновке. Те таблетки что он пил ещё были в разработке от центра, по борьбе с особо опасными для жизни и общества людьми, страдающими душевными травмами и переживаниями. Смесь сильнодействующих успокоительных с не малой дозой афродизиака делало свое дело. Второе, было добавкой по прихоти принца. Таблетки, которые он пил, отправляли его в бездну, отбрасывая сознание в далекую пучину внутренних переживаний, заглушая все то, что происходило снаружи. Сначала, шла внутренняя борьба с самим собой. После, галлюцинации. Ему казалось, словно кто-то стоит рядом с ним, нашептывает на ухо, трогает его, причиняет боль. Но он не в силах сдвинуться, не может ответить, не может прекратить все это. Третья побочка накатывала на него с головой, заставляя все тело сначала окаменеть, без возможности и пальцем шевельнуть, а потом мгновенно расслабиться до такой степени, что иногда и сходить под себя. Но это всех только сильнее веселило. И в конечном итоге, таблетки позволяли отключить мозг. Он не чувствовал боль, он вообще ничего не чувствовал. Между его ног были наглые руки, что бесцеремонно лапали, раздирали белье в клочья, но он не чувствовал. В его тело вторглись без подготовки, толкнувшись до конца, но он и не моргнул. Тело над ним хрипело, мерзко постанывая, но в ушах был шум, что отодвигал мерзость на второй план, заглушая. И только когда действие таблеток заканчивалось, а внутри боль сгущалась клубком, тоненькие пальцы тянулись за второй капсулой. За третьей. Четвертой. За горстью сразу. И возвращаясь в сознание в собственной рвоте, в холодном поту и под злым взглядом Рико, он осознавал. Натаниэль не маленькая шлюшка, не сын своего отца и не Натаниэль вовсе. Он туша, без души, желаний и собственного «Я».