Так не бывает

Она создавала образы Валар, а также многих мужчин и женщин из числа эльдар так, что многие, незнакомые с ее мастерством, заговаривали со статуями, принимая их за живых. А многое она создавала из своих собственных мыслей, и то были образы сильные и странные, но прекрасные. (История Средиземья, Кольцо Моргота: «Поздняя Квента Сильмариллион») ***      Нари была рыжей.       Совсем-совсем рыжей.       Как папа.       Как бабушка.       «Огонек», — говорили ей.       А потому играть в прятки ей было сложнее других.       На залитую солнцем поляну позади бабушкиного дома она вылетела, прорвавшись через кусачие заросли сирени — цветы давно отцвели и сухие веточки цеплялись за волосы.       Высокая трава доходила ей до груди.       «Зато мы не потеряемся. Нас всегда найдут», — смеялся в таких случаях папа, брал косу в руки и выходил косить, а она шла за ним. Ей нравилось, как запах травы щекочет нос, и нравилось прыгать прямо в собранную копну — с разбега. «Рыбкой», — говорил папа. «Птичкой», — возражала она и чихала.       В самой середине поляны высилась большая, как дом, серебристая ива, а из-под корней доносился плеск воды. Нари облизала губы и пошла по траве как по морю — раздвигая ее руками, как будто волны.       Только совсем зеленые.       А еще на поляне была скульптура, но у бабушки в доме было много скульптур, и поэтому Нари сначала напилась.       Вода была холодной.       А статуя оказалась маленькой, ростом совсем немножко выше Нари, и не похожей на бабушкины скульптуры. Те были такие разные, такие странные. И деревянные, и металлические, и даже стеклянные. И они все время менялись! Папа смотрел — и говорил: «волна». Приходил дядя — и говорил: «колосья под ветром». Приходила тетя — и говорила: «девы!». А дядей у Нари было много! И тетей тоже! Они иногда соглашались друг с другом, а иногда спорили и тогда шли к бабушке и просили рассудить. Бабушка улыбалась и отказывалась. Сначала Нари обижалась — хочется же знать, кто прав! — а потом перестала. Так скульптура оставалась живой — сегодня она была волной, завтра — колосьями, а послезавтра — девами в танце, когда те закидывают руки к небу.       Эта статуя была совсем не такой.       Она была простая.       Мальчик.       Совсем взрослый мальчик.       Юноша, вспомнила нужное слово Нари.       Юноша сидел на земле, обхватив правой рукой колени, а левой подносил к лицу застывшую на кончике пальца бабочку. На нем не было ни мха, ни вездесущего вьюнка. Такие, заросшие, статуи Нари иногда встречала в огромном бабушкином саду и тогда старалась стереть с них мох и сорвать вьюнок. Ей казалось неправильным, что они уходят, что их съедает сад. Бабушка не возражала.       Здесь не было ни мха, ни вьюнка. Теплый белый мрамор, тронутый непогодой и временем. Он был совсем как живой — весь. От чуть вдавленной кожи на колене, где смыкались пальцы, и до широко открытых глаз. Он не улыбался, губы у него были сжаты, а глаза — каменные, мраморные, с едва заметной окружностью зрачка, — смотрели на бабочку, а не на Нари.       Любопытство.       Восхищение.       Радость.       Их можно было почувствовать, как теплый мрамор под рукой, услышать, как шелест ивы.       Разве статуи умеют в осанвэ?       Бабочка была огромной, с ладонь. Она вся переливалась разными цветами и сверкала под солнцем мельчайшими чешуйками смальты. Она тоже казалась живой, но как-то по-другому. Слишком большая, слишком яркая. Таких не бывает.       — Вот кто у нас тут.       Нари подняла глаза на бабушку и спросила:       — А такие бабочки бывают на свете?       Бабушка подошла, отложила книжку, которую держала, на траву и очень внимательно осмотрела бабочку, как будто в первый раз увидела.       — Нет, Огонечек, таких бабочек не бывает. Видишь, крылышки разноцветные, как брызги над водопадом, когда солнце светит сквозь воду. И они слишком большие, она бы не смогла летать. Так не бывает. Таких не бывает.       — Ты ее придумала?       — Придумала. Тебе нравится?       Нари задумалась.       — Нравится, — она погладила бабочку по яркому крылу, а потом юношу по собранным в косу волосам. Ведь он, сидящий, был совсем немножко выше ее. — Но он мне нравится больше.       Улыбалась бабушка широко, так, что морщинки появились в уголках глаз и сразу виднее стали веснушки.       — И мне тоже.       Нари отошла на пару шагов к иве, и, старательно наклонив голову, посмотрела на статую. Как ее учили: «Отойди подальше и посмотри. Издалека виднее».       Бабушкина ладонь лежала на плече статуи.       Так папа берет за руку маму. И глаза у них сияют в тот миг.       — Это мой дедушка? — спросила Нари.       Бабушки ладонь соскользнула с мраморного плеча.       — Да, Огонечек, — ответила она. — Это твой дедушка. Очень давно.       Она снова улыбнулась, но совсем не правильно.       Нари подошла и обняла бабушку, уткнулась лбом в теплый живот, почувствовала, как бабушка гладит ее по волосам. Совсем как она гладила статую.       Юношу.       Дедушку.       Она видела его и раньше, но никогда — вот таким. Наверное, ему обидно, что она его не узнала.       — Он вернется?       — Когда-нибудь. Очень нескоро. После Конца Мира.       — А до него еще долго ждать?       — Надеюсь.       — Почему? Ведь он тогда вернется?       — Конец мира — это конец всему, Огонечек. Ты хочешь, чтобы все вокруг закончилось?       Нари вжалась в бабушку сильнее. Солнце грело, бабушкина ладонь ворошила Нари волосы на макушке, шелестела под ветром серебристая ива, а под ногами трава была мягкой-мягкой. Закончилось? И папа с мамой? Совсем-совсем?       — А без Конца мира? Просто так?       — Нет. Так не бывает, Нари.       — А как бывает?       — По-разному. Но так не бывает.       Папа однажды сказал, что бабушка и дедушка поссорились, очень давно, а сейчас дедушка в чертогах Намо Мандоса. На вопрос «Почему?» папа долго молчал, мама долго смотрела на него, а потом папа ответил скучно и совсем по-взрослому: «Ты поймешь, когда чуть-чуть подрастешь».       Может, она уже чуть-чуть подросла? Нари оторвалась от бабушки, посмотрела вверх.       — Ты его любишь?       — Это все сложно, Огонечек. Не знаю.       — Почему? Я люблю маму, я знаю. Я люблю папу. Я люблю тебя. Я люблю желтые яблоки в крапинку. Разве можно не знать, когда ты любишь?       Бабушка молчала.       — Ты по нему скучаешь?       — Да.       «Если скучаешь, значит…» — хотела сказать Нари, но не сказала. В горле был комок, как будто она откусила слишком большой кусок яблока. Желтого, в крапинку.       — Пойдем, — бабушка ласково освободилась от объятий и подняла книгу. — Пойдем, Огонек. Ты так хорошо спряталась, что тебя никто здесь не найдет. Игра уже закончилась и все тебя ищут по-настоящему.       Уходя, Нари кивнула статуе.       Юноше.       Дедушке.       Он был в Чертогах Намо Мандоса и выйдет, только когда мир — весь-весь! — закончится, но совсем немного он был и здесь.       Ведь статуи не умеют в осанвэ.       Трава у статуи росла ниже и реже. Как будто кто-то приходил сюда и сидел тут, с ним, спиной к спине, обхватив рукой колени. И, наверное, читая книгу.       И они пошли в дом.       Мимо серебристой ивы и мимо родника, мимо кустов сирени, в которых, конечно, нашлась тропинка. Бабушка пошла вперед, а Нари — за ней.       Трава на тропинке была высокой, но она не могла в ней потеряться. «Мы не потеряемся, — сказал папа. — Нас всегда найдут».       — Смотри, твоя бабочка! — сказала Нари, когда бабочка села ей на палец. — А ты говорила, что таких не бывает.       Нерданель обернулась.       Веснушку у нее стали яркие-яркие, Нари никогда еще таких не видела.       Но смотрела она почему-то не на бабочку.       И даже не на Нари. ———