***

Аштарот сидела возле горящего камина поздней ночью. Ворлок давно сладко спал в своей постели. И ничто его не тревожило. Няня могла лишь догадываться о том, что снится этому мальчику. Может быть, это были милые пони, скачущие по радуге, а может быть, кровь, стренания страждущих и грядущий апокалипсис. В конечном счёте, никто не мог знать того наверняка, кроме самого мальчика. В любом случае, это не было так уж существенно. Пока что. Он еще слишком мал. А это значит, что Аштарот вполне имеет право не задумываться слишком глубоко о подобном. Женщина сидела, закинув ногу на ногу, небрежно и быстро листала желтые страницы какой-то старой книги, скучала и почти что засыпала от этого. Хотя ей совсем не было необходимости спать по ночам. В конце концов, зло не дремлет. А она, хоть и не любила об этом думать, имела как раз сугубо демоническую природу. Аштарот не просто вжилась в свою роль, по правде говоря. Ей захотелось прожить её, жизнь обычной няни, по-настоящему. Это казалось очень интересным. Во всяком случае, веселее, чем шесть тысяч лет прожить в одной и той же безвкусной роли, с одной и той же оболочкой. Демонам это свойственно. "Перепрошивать" свою сущность. Меняться. В корне меняться. — Франциск, хватит стоять у меня над душой и делать вид, будто ты прозрачный, — тяжело и монотонно проговорила она, едва шевеля губами. И позади кресла раздался раздосадованный вздох. — Почему Франциск? — Азирафель, как и положено ангелу, не проживал свою роль, он её лишь играл. Как мог. Как получалось. К тому же, его образ садовника не требовал существенных перемен в характере, — Сейчас все спят. Мы можем быть собой. И называться настоящими именами, — по правде говоря, Азирафелю нехватало привычного "ангел" звучащего в его сторону. А Аштарот его так ни разу не звала. — Я и остаюсь собой. Няней Аштарот, которой и являюсь на самом деле, — она совершенно умело делала вид, будто не знает, о чем идет речь. Или, может, уже правда не знала. Аштарот резко захлопнула скучную книгу, от которой мигом разлетелась во все стороны пыль. А после живо встала с кресла и твердыми шагами подошла к огромному книжному шкафу. Азирафель вздохнул. Ему, откровенно сказать, не шибко-то нравилось всё это. Он считал это глупыми играми. А Аштарот нет. Она жила, по-настоящему жила, как человек, и дышала. Ей нравилось быть такой. — Может быть... Ты хочешь поужинать? — Азирафель уже не шепелявил. Он не пытался притворяться Франциском, как делал это днём. Честно говоря, это предложение с его стороны звучало очень... жалко. Будто он щенок, наивно надеющийся на романтический ужин с холодной и неприступной женщиной, которая изначально в этом совсем не заинтересована. — Поздно для ужинов, — фыркнула та, поставив книгу в случайное место и тем самым нарушив алфавитный порядок. Она сеяла хаос даже в мелочах. Такова была её природа, — До утра мало времени осталось. У меня слишком много дел на грядущий день. Уж прости. Азирафель чувствовал себя нелепо и неуютно. Он будто бы видел перед собой Кроули, того Кроули, с которым они вместе прошли и огонь, и воду, и медные трубы. Но в то же время это был совсем не он. Аштарот была совсем-совсем другой личностью. И надеяться на то, что она так же легко, как и Кроули раньше, согласилась бы на ужин, было отчасти просто глупо и абсолютно бесполезно. — До рассвета не меньше трех часов. Да и Мак не просыпается так рано, — Азирафель пытался было поспорить, возразить, добиться своего, но в голосе уже зазвенело надрывное отчаяние, как у ребёнка, у которого отобрали любимую игрушку. — Ха! Милый мой, — Аштарот усмехнулась, обнажив зубы. Её тонкие губы, на которых плотным слоем лежала фиолетовая помада, расплылись в зловещей и насмешливой улыбке, — Открою Вам, — она особенно подчеркнула интонацией это слово, — одну маленькую тайну: если женщина отказала Вам в ужине, объяснив это глупой и несущественной причиной — значит, она просто не хочет с Вами ужинать. За окном вдруг блестнула молния. Где-то далеко. Так далеко, что грома даже не было слышно. Только вспышки, как гнев природы, разрезали мрак. — Во всяком случае, сейчас, — добавила она сквозь кашель в кулак. На руках няни Аштарот красовались черные кружевные перчатки, почти прозрачные, из-под которых заметно проглядывался красивый и аккуратный маникюр. Чёрные ногти своим глянцевым покрытием даже умудрились отразить вспышки молний. — Ты... невыносима. Аштарот, — Азирафель сощурился, процедив каждое слово без злости, но с досадой, сквозь стиснутые зубы. Он сложил руки за спиной, приняв отчасти своё поражение, но при этом подпустив его, как факт, слишком близко к сердцу и обидевшись в какой-то степени. — Я не сказала, что была бы против провести время иначе, — хитро улыбнулась она, с необычайным воодушевлением развернулась и шагнула в сторону Азирафеля. Ей, к слову, было абсолютно всё равно, как называть его, Азирафелем или Франциском. Однако, ей многократно льстило то, как он называл её. Так, как она и хотела. И это было чертовски приятно, в самом деле. — Ты прав, ночь длинная. Но не в моём стиле тратить её на бессмысленные ужины, — она, изображая наивность, пожала плечами и бросила взгляд в окно, на грозу, которая бушевала где-то очень далеко. А потом смело положила руки на чужие плечи и по-свойски сжала их, будто это было для них чем-то обычным и естественным. Азирафель опешил, но назад даже не качнулся. Руки Аштарот ощущались как нечто родное, знакомое и очень нужное. Их на самом деле хотелось ощущать на плечах, и отрицание этого факта с его стороны было бы просто бессмысленным. Он не сразу понял, какими именно мыслями кишила голова этой няни. Её глаза не вещали ни о чем, оставляя замыслы в тайне. Но от того, как она непрерывно мяла его плечи, любая его обида на отказ просто отступила на задний план. Азирафель ей поддался. Всё-таки Аштарот была, несомненно, самой привлекательной, обворожительной и завораживающей женщиной во всей Англии. И тому причиной была отчасти её демоническая природа. Силы зла, как известно, частенько обладают необычайной красотой и великолепными способностями, даже можно сказать талантом к искушению. — Я умею быть тихой, когда это нужно, — загадочно проговорила она, потянув собеседника на себя за ворот рубашки, — Надеюсь, ты тоже. Было бы досадно, если бы кто-то проснулся и зашёл сюда. Я ведь могу так и работы лишиться. А она мне очень дорога, — Аштарот мяла нещадно чужую светлую рубашку, как кошки порой впиваются когтями в мягкие поверхности или даже ноги своих хозяев. Грациозно, по-собственнически и весьма многообещающе. Азирафель лишь кивнул неловко. Что значило, что он вполне готов быть тихим сейчас. Но его потерянность говорила лишь о том, что он не до конца понимает происходящее. Для ангела языком любви были романтические ужины. Не только они, конечно. Но в большей степени. Он привык придавать свиданиям высшую степень важности, возвышать их едва ли не до небес, наполняя смыслом через духовное сближение и притяжение душ. Для него ужин — это даже своеобразный ритуал любви. По мнению Аштарот ритуалом любви было то, что в сотни тысяч раз проще по своей сути. Секс. То, чему она тоже придавала огромное духовное значение, даря такому обычному процессу слияния тел и сношению новую окраску, новую грань. Аштарот, вопреки всем гнусным слухам, что осуждающим шёпотом и даже шипернием раздавались за спиной и постоянно витали вокруг её образа, отнюдь не была женщиной лёгкого поведения и не спала со всеми подряд, ни ради материальной выгоды, ни ради собственного удовольствия. Можно сказать, что няня вообще ни с кем не спала. И то, что она в этот момент беззвучно предлагала Азирафелю (ангелу или, может, Франциску, если хотите... это и в самом деле не имеет веса), на самом деле было и для неё самой в новинку. Аштарот, казалось бы, была воплощением зла, воплощением греха. Но распутной и пошлой она по сущности вовсе не была. Может быть, только казалась таковой со стороны, за счёт экстравагантности всего образа в целом. Но ей было на самом деле плевать на то, что окружающие думали. Она сама себя знала лучше всех их вместе взятых. Аштарот резко и ощутимо болезненно закусила собственную губу, почувствовав, как от потока мыслей, проносящегося неумолимо в её заведённом разуме, внизу живота что-то сладко, но пока едва ощутимо потянуло. Она буквально усадила ангела в большое красное кресло, в котором едва ли не минуту назад грандиозно восседала сама, закинув ногу на ногу. Азирафель уставился на неё и не прекращал смотреть. Внимательно следил за каждым движением её тонких запястий и кистей, шумно сглатывая при этом. Азирафель потянулся к её телу, как к образу, намереваясь коснуться, когда она нависла над ним, удачно поставив своё колено меж разведённых ног. Но Аштарот зубами стянула с руки кружевную перчатку и крепким хватом остановила приближающуюся к её телу руку. — Нет уж, милый. Ешь глазами, — Аштарот ясно дала понять, что здесь руководит процессом именно она. Ох уж эта властная женщина. Она знала, как можно окончательно и бесповоротно свести с ума. Особенно кого-то такого, как Азирафель. Он хоть и был ангелом, но непорочным точно не являлся. Иначе бы он не сидел в этом кресле. Не остался бы с нею один на один. Аштарот напоминала хищную ядовитую змею, играющую со своей жертвой — белым, пушистым кроликом. Только вот этот кролик явно не был против, поскольку имел полноценную возможность сбежать. Но и мысли у него не появилось о том, чтобы ею воспользоваться. Изящными пальцами няня потянулась к своей тёмно синей блузке, к самому воротнику, расстёгивая первые пуговицы. Она делала это медленно, будто нарочно наращивая вполне ощутимую напряженность между ними. У Азирафеля вдруг пересохло в горле, а потом там и вовсе застрял какой-то комок. На самом деле, ангел был смущён всей ситуацией, но какой-то внутренний голос так и говорил ему: "Сиди смирно. Не смей это остановить." Он задержал дыхание, когда Аштарот легко и непринуждённо сбросила со своих плеч блузку и завела руки за спину, чтобы протянуть кисти через рукава. Её тело и правда отличалось от тела Кроули. Это было несущественно заметно и при наличии одежды. Но когда женщина перед ним вот так обнажилась, он стал замечать всё больше явных различий. Ключицы у неё были такими же выразительными, но при этом не настолько острыми. Плечи были гораздо уже. Руки тоньше. Талия была так подчеркнута и выделена, как если бы няня годами носила корсет, не снимая на на минуту. И, что самое главное — пышная грудь, прикрытая кружевным черным лифчиком. Демонам дозволено менять свои тела так, как им угодно, так что такие различия не были шокирующими. Азирафель так и перестал дышать и совершенно глупыми глазами, раскрытыми настольки широко, насколько это возможно, смотрел на черную тонкую лямочку, что так убийственно, на его взягляд, сползала с женского плеча. Аштарот все делала медленно, но при том не замирала ни на секунду, не делала никаких пауз. Как она так умудрялась — загадка не только человечества, но и всех оккультных и эфирных сил. Лифчик так и остался на ней, словно она хотела на какое-то время оставить за собой право быть женщиной-загадкой и не раскрывать сходу все козырные карты. В полумраке комнаты её вздымающаяся от дыхания грудь особенно приковывала к себе внимание. Азирафель ни разу не замечал того, как красиво она двигается, когда няня едва ли сбито дышит. Аштарот чуть приподняла свою длинную юбку, подсобрав полы ткани, и спокойно присела на чужих коленях, улыбаясь и хищно наблюдая за голубыми глазами, которые хаотично бегали по её привлекательному телу. Она обняла его за шею и медленно коснулась губами щеки, а после подбородка. Азирафель искренне не знал куда ему деть свои руки. Ему хотелось не только смотреть, но и трогать. Кончики пальцев подрагивали. А в горле пересохло так, будто он поел песка. Разумом окончательно и бесповоротно завладело желание. — Мне нравится то, как ты смотришь, — самодовольно прошипела она прямо на ухо, обдав его своим теплым дыханием. А руки Азирафеля так и остались замершими в воздухе. Он бы не стал трогать без прямого на то разрешения. Всё-таки ангельского послушания у него не отнять. А няне Аштарот всегда очень нравились послушные мальчики. Не просто хорошие. А именно послушные и податливые. Она специально бесстыдно, но очень-очень тихо и украдкой простонала ему на ухо, заставив тем самым залиться краской, задышать чаще и окончательно взволноваться. Азирафель каждой клеткой тела ощущал это волнение, особенно когда Аштарот стала водить кончиками черных ногтей по шее и томно дышать у него над ухом, ёрзая на одном месте. — Порви мои колготки, — тяжело проговорила она, беспощадно укусила Азирафеля за мочку уха и впутала пальцы в его короткие светлые волосы на затылке. — Но-... — ангел воспылал, как внутри, так и снаружи, от такой просьбы. Прямолинейность Аштарот порой просто убивала. — Порви. Мои. Колготки, — твердо отчеканила няня приказным тоном, при этом нисколечко не повысив голос, — Я не собираюсь до утра с тобой в раздевалочки играться, — она нахмурила брови, а губы её будто стали тоньше, отражая какую-то строгую эмоцию. Ангел сжал ладони в кулаки на секунду и снова разжал. Они, ожидаемо, были потными и мокрыми. Но медлить он не стал, лишь сглотнул, опустил глаза и позволил себе скользнуть ладонями под чёрную юбку. Аштарот снова приподнялась и бесстыдно потянула свою юбку вверх, позволяя расправиться с чертовыми черными капроновыми колготками. А еще позволяя увидеть нижнее белье. Тоже черное. Тоже кружевное. Она специально подцепила ногтем капрон, потянула вверх, и оставила на нём небольшую дырку, а ещё длинную стрелку. Аштарот закусила губу. Но больше ничего не предпринимала. Азирафелю не нравилось что-либо портить, будь это даже такая дешёвая и повседневная вещь, как тоненькие колготки, которые и так сами по себе рвутся чуть ли не при каждом ношении. Но не поддаться воле такой роковой женщины он просто не мог. Раздался тихий треск ниток и шумный тяжкий выдох. Пальцы Азирафеля невольно касались кожи на бедрах Аштарот. Та была мягкой, гладкой, тёплой и какой-то чересчур нежной. Хотелось сжать их, совсем осторожно, любовно, плавно. А потом погладить, ощутив полноценно всю прелесть кончиками пальцев. Аштарот шустро расстегнула на его рубашке все пуговицы и провела своей грациозной ладонью от шеи до молнии на брюках. Несколько секунд она уделила тому, чтобы просто огладить мягкий, даже пухлый бок ангела. Азирафель прикусил рубу, потому что от касаний к коже по всему телу пронеслась приятная дрожь. Он так мог и застонать невольно. Под брюками у него уже стало явно тесно. Что ж, ангелу многого не надо для того, чтобы истинно возбудиться. Аштарот понимала это. Чего уж там, ей хватило бы и просто пальчиком поманить чтобы ноги его подкосились. Азирафель украдкой смотрел на совершенно очаровательные черные кружева внизу, будто стыдился своего интереса, стыдился желания. Порванные колготки больше не мешали. Аштарот смотрела на него из-под полуприкрытых век и ядовито тянула улыбку тонкими фиолетовыми губами. Она уже расправлялась с ширинкой коемовых брюк. — Потрогай, — она облизнула свою нижнюю губу. Помада была стойкой, а потому не смазвалась и не оставляла нигде следов, и уж тем более не оставалась на языке. Азирафель потными горячими ладошками послушно повел по бедрам, тут же устремившись выше. Он несмело повел ладонью между стройных бедер, по ткани белья. Оно было заметно влажным. Нет, даже мокрым. По-настоящему мокрым. Тело Аштарот действительно полностью соответствовало тому, что подразумевала эта, так называемая, "роль". Азирафель проскулил, когда его член вдруг оказался в умелой женской ладони. Пальцы сжались вокруг плоти в кольцо и стали ласкать, двигаясь вниз-вверх, дабы еще сильнее возбудить, заставив затвердеть окончательно. Аштарот тут же приложила указательный палец к его губам и тихо шикнула. — Никто не должен ничего услышать, мой милый, — она чуть ослабила хватку, но продолжила двигать кистью. При этом сама в лице едва ли поменялась, когда ангел стал гладить её через бельё, легонько надавливая в самом чувствительном месте, от которого ощущались волны мягких пульсаций. Однако взгляд её однозначно стал темнее и рассредоточеннее. Что явно свидетельствовало о приятных ощущениях. Аштарот действительно умела быть предельно тихой в таких вопросах. Азирафель в свою очередь стрался, но всего сдержать в себе просто не мог. Ангел жалостливо выгнул брови и поднял щенячьи глаза на няню, потому как он не мог понять до конца, делает ли он всё правильно. Но бедра Аштарот вдруг ощутимо задрожали и она едва заметно закатила глаза. — Если бы мне не было приятно, я бы просто встала и ушла, знаешь ли, — няня будто в один момент прочитала его мысли и разглядела в них неловкие сомнения, которые ей нужно было как-то развеять, просто чтобы ангел не потерял былого настроя и продолжал делать то, что делал. Азирафель смотрел на неё щенком и поджал губы. Он чуть сдвинул белье в сторону и провел кончиком пальца по половым губам, что были покрыты естественной смазкой. Аштарот невольно двинула бедрами навстречу. И снова волна мурашек побежала по телу. Аштарот сама не поняла, в какой момент они начали целоваться, немного притормозив с ласками. Почему-то казалось необходимым посвятить друг другу один глубокий долгий поцелуй. Не смотря на нечеловеческую природу обоих, их тела всё равно функционировали именно так, как у людей. От возбуждения и жажды изнывало всё. Головка члена Азирафеля пульсировала, налившись кровью, и истекала каплями смазки, которые няня лениво и неспешно размазывала большим пальцем по коже. Сама она чувствовала, как внутри у неё всё сводит, как мышцы сжимаются и разжимаются, будто чего-то настойчиво требуя, а клитор сладко ноет, чувствуя теплую чужую руку, но не чувствуя при этом почти никакого движения. Поцелуй переманил на себя внимание. И эта своеобразная пытка была даже какой-то сладкой. Никогда не бывает лишним остановиться на лишнюю минутку чтобы прочувствовать во всех красках это желание, убедиться в его стойкости и намеренности. Аштарот чувствовала, как они оба постепенно потеют от напряжения и возбуждения. Пахло сексом. И это ей почему-то невыносимо нравилось. — Если испачкаешь мою юбку, я убью тебя, — и эти слова с её уст звучали в самом деле не так уж и шуточно. Но у Азирафеля не было ни времени, ни возможности чего-то пугаться или опасаться. Он пытался отдышаться после такого пьянящего поцелуя. Аштарот прижалась ближе, завела одну руку за спину, наклонила голову вперёд и, прикусив губу, помогла себе насадиться на твердый член. Азирафель зажмурил глаза, когда почувствовал, как она полностью приняла его. Внутри что-то неизбежно разгорелось только сильнее, напоминая смертоносный лесной пожар, который уже не остановится, пока не уничтожит все до тла, пока не дойдёт до самого конца. Аштарот не двигалась. Внутри было очень горячо и мокро, но нужно было привыкнуть. Она лишь нетерпеливо кусала губы и царапала ногтями плечи Азирафеля. А тот продолжал касаться пальцами её клитора, дабы не дать пропасть былому запалу. Хотя, куда уж ему там пропасть... — Ангел... — тихо шепнула она. Впервые. Аштарот впервые назвала его так. Она поджала губы, пылко и основательно прижалась вплотную своей грудью, обняла за шею и уронила подбородок на мягкое широкое плечо. Азирафелю по голове словно молотком дало. Жар пробежался от самой макушки до пяток. А потом всё тело небрежно обласкал холодок, вызвав волну мурашек и заставив задыхаться. Аштарот стала плавно приподнимать свои бедра, задавая пробные движения. Стало ещё лучше. Так хорошо, что, казалось, их тела сейчас живо и ослепительно заискрятся. Оба задышали ещё тяжелее. У обоих на лбу выступила испарина. Обоим хотелось ещё больше. Забавно то, что сама Аштарот за все эти несколько лет своей вполне свободной жизни так ни разу и не спала с мужчиной. Да и в целом, ни с кем не спала. Как ни крути, а лесбийские связи её не шибко привлекали. Но при этом она вела себя так, словно ей подвластна сама похоть, как явление, будто она её изобретательница и главная приверженка этого греха. Азирафелю это в ней нравилось на самом деле, как бы ни было зазорно это признать. Эта роковая женщина с огненно рыжими волосами была для него всем миром. Грех или нет, а одно ангел знал точно — любви никогда не быть грехом. — Ты... прекрасна, — тихо шепнул Азирафель, глянув в жёлтые глаза с расширенными зрачками, что томным неосознанным взглядом цеплялись за его пухлые розовые губы. Он осторожно поправил пряди её рыжих волос, что выбились из растрепанной прически. Аштарот проскулила на высоких нотах, смазанно поцеловала персиковые губы, а потом снова положила голову на его плечо, но теперь уже прижалась к нему щекой. Ей было хорошо. По-настоящему. Все происходящее казалось правильным. Всё было именно так, как нужно, как она того и хотела. Азирафель трепетно и мягко обнял её, обхватив одновременно узкие плечи и такую хрупкую на вид талию. Он прижал её тело ещё ближе к себе, стал тереться носом о шею, как верная собака о руки любимого хозяина, вдыхая аромат её сладких удушающих духов, смешанный с естественным запахом вспрелого влажного тела, а ещё смазки. Ашатарот совсем разомлела в его руках. Ей больше не было интересно держать в своих руках контроль над происходящим. Хотелось только чтобы было ещё, и ещё, и ещё приятнее. Она хотела так наполнить всё своё тело любовью, такой долгожданной и нужной. Никто из них не стонал, опасаясь разбудить хозяев дома или, что ещё хуже, Ворлока. Нельзя было допустить чтобы их кто-то увидел... такими. Аштарот ведь в таком случае даже чудом не воспользуется чтобы что-то поправить. Из принципа, пожалуй. Слышны были только тихие вздохи, скулёж, едва слышимые постанывания, бормотание, а что самое важное: шлепки кожи о кожу и влажное хлюпанье внизу. — Я ведь знала... что это будет... явно лучше... ужина... — няня почти давилась своими словами, двигаясь быстро и четко. Ритм сердцебиения стал ускоряться. По телу волнами растекалось удовольствие. Внутри всё периодически отдавало спазмами из-за неравномерного прилива крови, который так зависел от дыхания. Азирафель не пытался двигаться, потому что понимал, что лишь собьёт её с ритма. Его буквально изничтожали эти ощущения. Он никогда не думал, что Аштарот может быть такой любящей, пылкой и страстной. Он каждой частью тела дрожал, в полной мере осознавая, что чувствует её полностью в этот момент, всё её нутро, открытое, честное и искреннее, как оно есть. Аштарот тяжко, но резко выдохнула весь воздух из лёгких, насадилась полностью, остановившись в одном положении на краткое мгновение, и поерзала на месте несколько секунд. Её ноги снова задрожали, как и мышцы на лице. Она пьянила гораздо лучше вина, сводила с ума так, что, наверное, ни одна клиника не вылечит, и в целом была для Азирафеля по-настоящему роковой женщиной. Он вряд ли пошёл бы на такой интимный контакт с кем-либо, кто не она. И няня это прекрасно знала. Она прогибалась в спине, словно кошка, и тень её грациозной стати падала на пол, грозясь там и остаться, запечатлиться навечно. Её кружевной лифчик вдруг полетел туда же. Она наконец полностью обнажила свою пышную грудь, которая, потеряв мнимую поддержку, едва ли утратила свою соблазнительную и упругую форму. И Азирафель не мог не потянуть к ней руку. На что ему одобрительно кивнули. Эта часть её тела была особенно белой и особенно мягкой. Пальцы Ази подушечками прошлись по бархату невинных участков кожи, которые, видимо, почти не обнажались, поскольку на них не было ни единого следа воздействия, будь то солнце или даже чьи-то другие руки. Аштарот сглотнула вязкую слюну и даже как-то жалостливо промычала. Она всё своё тело в этот момент отдала в чужую власть, в руки ангела. И ей это нравилось. Кресло заскрипело, когда движения стали грубее, Аштарот почти что "падала", не в силах долго удержать своё тело навесу. Азирафель завороженно сжимал её грудь, а свободной рукой неосознанно гладил и царапал бедро. По мере нарастания темпа он тоже всё сильнее млел. Она хотела бы попросить Азирафеля сказать такие важные слова: о том, как она ему нравится, о том, как ему с ней хорошо, о том, что ему так же приятно всё происходящее. Но молчала. Аштарот не хотела смущать ангела подобной просьбой. Да и, уж если быть честной до конца, не хотела показывать, что нуждается в подобных словах. Гладкая и чувствительная кожа на груди тоже покрылась мурашками, как и всё тело, показывая то, насколько она заведена, насколько наэлектризована, насколько взвинчена. — Юбка... помнётся, — опьянело протянула она. Аштарот вело, как никогда. Тихий скулёж вырвался из груди вместе с потоком горячего воздуха. Азирафель мягко поймал её губы своими. Юбка уже смялась, и прилично так. Но задумалась она об этом только сейчас. И на самом деле этот факт её не очень-то и тревожил. Просто ляпнула первое на язык попавшееся. Ей почему-то очень хотелось говорить. Светлые ресницы на глазах Азирафеля плавно сомкнулись. Он целовал её глубоко, мокро, развязно, без всяких рамок, насколько ему позволяли его умения. Няня охотно отвечала на каждое движение губ, едва слышно выстанывая отдельные звуки в тех коротких моментах, когда губы их размыкались. Член внутри был таким горячим, что что-то в ней неизбежно закипало и начинало бурлить. К тому же, он доставал до таких чувствительных местечек, о которых сама Аштарот даже не догадывалась. Близость с ангелом приносила не только физическое удовлетворение, но и во многом моральное. Ей было хорошо именно от осознания, что это происходит с Азирафелем. Любимым и нужным ей. Хотя она и редко показывала это, предпочитала не признавать и держать в тайне. — Милы-ый, — коленки её вдруг заходили ходуном, что уже не позволяло самостоятельно двигаться. Но и останавливаться она не хотела. А потому схватила Азирафеля за запястья, завела его руки себе за спину, а после переместила на ягодицы, — Помоги мне. Ангел был готов замурлыкать, как кот, от её просящего, нет, молящего взгляда. Он почти машинально подхватил её под мягкие округлые ягодицы, удивительно легко приподнял и опустил. И снова. И снова. С легкостью, четкостью и скоростью. Им ничего не мешало довести дело до конца. Аштарот совсем изменилась в лице. Всхлипывала, глаза её случайным образом закатывались, губы беспорядочно открывались, пытаясь ловить ртом воздух и в то же время сжаться в тонкую полоску чтобы не издавать лишних звуков. Она вдруг взяла лицо ангела в свои ладони, нежно огладила щёки, притерлась носом к носу, замычала, закрыла глаза и обронила: — Люблю... — такое тихое, едва заметное слово, но оно так много значило, что у Ази перехватило дух. Он вошёл в неё до упора, сжал зубы, зажмурился, прорычал и неожиданно даже для самого себя кончил. Прямо внутрь. Потому как хорошо помнил, как Аштарот грозилась прибить его за испорченную юбку. Аштарот жалобно проскулила и тихо шмыгнула носом. Внутри стало ещё жарче. Чувствительные стенки сокращались в преддверии оргазма, а потому наличие семени внутри было вполне ощутимо. Она вдруг почувствовала, как по всему её лицу ударил невыносимый жар, стало труднее дышать, а картинка перед глазами поплыла окончательно. Она опустила голову и, не меняя положения тела, так и оставаясь сидеть с постепенно обмякающим членом внутри, потянулась рукой вниз и небрежно надавила пальцами на клитор. Аштарот двигала пальцами рвано, быстро и очень поспешно, желая как можно скорее достичь желанного оргазма. А Азирафель просто смотрел на нее сквозь цветные полупрозрачные пятна, что плавали перед глазами после полученного удовольствия. Он не мог отвести глаз. Хотя и осознавал, что стыдно это, таращиться вот так в открытую. Аштарот не смотрела на него. Она крепко зажмурила глаза, закусила губу и замерла, продолжая двигать пальцами под размеренные влажные хлюпы. Её смазкой было перепачкано всё. А если не всё, то очень многое. Наконец дрожь по телу, рваный вдох, резко расслабившаяся мышца руки и так же резко напрягшиеся мышцы внутри. Азирафель сразу это почувствовал, ведь она так и не дала ему возможности покинуть её тело. Аштарот почти не стонала, но ей было действительно хорошо, это было очевидно теперь. — Не думала, что придётся завершать... на пальцах, — прокашлялась она, когда дыхание пришло в норму. Щёки горели как адское пламя. Что, в целом, не было удивительно. Она, всё ж, ещё та чертовка. — Ты так... красиво выглядишь. Когда делаешь себе приятно, — пробубнел себе под нос ангел. И почти сразу пожалел о сказанном. Самому стало неловко и неуютно от произнесённых слов. Но и других подобрать он не мог. Всё-таки это было правдой. Ему понравилось смотреть. — Извращенец, — заулыбалась она широко и ослепительно. А потом ткнула Ази прямо в губы теми самыми пальцами, что остались очень липкими после произведённых манипуляций, — В следующий раз я сяду в это кресло и буду удовлетворять себя прямо у тебя на глазах, — хитро шепнула она прямо на ухо, засмеялсь, заискрилась вся и, наконец, приподнялась, встав с члена. Такой мокрой и обессиленной Аштарот себя не чувствовала, наверное, никогда. И это ей тоже нравилось на самом деле. Её не волновало ничего. И она уж точно не жалела о произошедшем. Азирафель, представив на пару секунд её в этом дорогом кресле, с бесстыдно разведёнными в стороны ногами, с грациозными пальцами, лежащими так правильно и красиво на эрегированном клиторе, едва ли не закипел снова. Его губы послушно раскрылись сами собой, и пальцы с красивым маникюром нырнули прямо в рот. Азирафель не был против. Он провёл по ним языком, смотря в желтые глаза няни. — Я ведь не шучу. В следующий раз так и сделаю, — хмыкнула она, загадочно усмехаясь. Будто бы ангел мог быть против такого. Азирафель лениво повёл рукой в воздухе и щёлкнул пальцами. Он не любил пользоваться чудесами без повода, но сейчас, как ему казалось, повод был прекрасный: нужно было очистить их тела и одежду от всех естественных жидкостей. Аштарот закатила глаза. Ей толком не дали насладиться чувством заполненности и этой приятной влагой. Но тем не менее, она поцеловала его снова, схватив за запястья очень крепко. Чтобы ангел не посмел ещё и одевать её чудом или восстанавливать таким образом её рваные колготки. До рассвета оставалось ещё время. И его они негласно решили потратить на бездумные нежности и ласки, которыми обоим так хотелось обменяться.