***

Ей снились обрывки ночей семисотлетней давности. Пустыня под звёздным небом, язычки затухающего пламени, разлагающаяся туша убитого чудища, солёное озеро, отдалённые стены города и смуглое обветренное лицо каинита, о котором она давно не вспоминала. Высокий, плечистый, с клинком на поясе — девичья мечта, да и только. В тёмных голодных глазах мерцали странные искры, а на губах играла улыбка, от которой её давно ссохшееся нутро скрутило в тугой узел; чувство, что странно, было не столь уж неприятным. Затем они оба уже шагали бок о бок по подземным коридорам, и каинит что-то говорил чарующим баритоном, из-за чего её мысли путались и плыли, будто воск горящей свечи. Это странное замешательство в чем-то играло ей на руку: так определённо было проще носить маску потомка Арикель… Сквозь сон всколыхнулось смутное беспокойство: полузабытый каинит позже обучил её одной из вех искусства Прорицания, а значит — наверняка видел эту маску насквозь. Он взял её руку в свою, продолжая улыбаться, и легонько прикоснулся губами к тыльной стороне ладони. Она дёрнулась, когда кожу обожгло, бросила встревоженный взгляд — и увидела, как поползла вверх чёрная копоть, стремительно пожирая плоть. — Илия! Она резко села, и собственный вопль ещё пару мгновений звенел в ушах, расходясь эхом по пустой комнате. Со всех сторон стены давили холодом — камень будто высосал последнее тепло из самых её костей. София съёжилась на лежанке, кутаясь в плащ, будто потрепанная шерсть могла бы её согреть. Впрочем, холод слегка отрезвил — растёкшийся по коже огонь теперь точно остался лишь в кошмаре. Она уже давно не хрупкая неонатка. Если уж на то пошло, Стойкость больше никогда не даст ей умереть быстро и безболезненно. Она тряхнула головой, прогоняя мрачные мысли, и на ощупь развернулась на лежанке — где-то там далеко оставался восток, недостижимый и светлый, и это хоть как-то успокаивало среди многолетних блужданий во тьме. — Da pacem, Domine, in diebus nostris quia non est alius qui pugnet pro nobis nisi tu Deus noster… “Дай мира, Господи, в наши дни, поскольку никто больше не может сражаться за нас, лишь ты, Бог наш.” Нутро скрутило, но уже в знакомый узел тоски и сомнения: так-то ты, слуга Его, исполняешь свой долг? Прося, чтобы этим занялся кто-то — Кто-то — другой? Во всяком месте тебе найдется работа, всюду придется быть инструментом Его воли, каждую ночь неустанно, от заката и до рассвета, и негоже этому инструменту говорить “я сломан” или “я устал”. Всегда надо быть готовой лечь в Его руку грозным клинком или целебной мазью. Всегда. Всегда. Ты и так проспала триста лет. — Fiat pax in virtute tua: et abundantia in turribus tuis… “Да будет мир благодаря Тебе, да будет изобилие в крепости Твоей.” Смешно, конечно, просить о подобном на руинах города, засеянного солью. София уронила лицо в ладони, застыла так на какое-то время. Затем молча поднялась и, накинув на плечи плащ, вышла из скромного убежища наружу. Если уж пришла искать ответы на вопросы в проклятое место, то не стоило растрачивать время попусту. Она и сама не знала, что рассчитывала найти — предыдущие ночи поисков были бесплодны, несмотря на все обойденные улицы, ощупанные камни и считанные воспоминания. Войну и боль в прошлом Карфагена ощутить можно было очень легко, но найти в потоке прошлого что-то способное помочь оказалось, как всегда, безумно сложно. Она блуждала в потёмках. Все как обычно. — И снова ничего стоящего, да? — протянул знакомый голос. За спиной захрустели под чужими шагами камешки, и Герилл Четырежды Проклятый, последний хранитель города, погибший с ним в одну ночь, остановился рядом. София провела кончиками пальцев по сколу между камнями, у которых сидела последние несколько минут, и поднялась обратно на ноги. — Да. — Тычешься в стены, как слепой котёнок, — язвительный нрав хозяина ей уже тоже стал хорошо знаком за последнюю неделю. Она едва заметно пожала плечами, плотнее запахнувшись в плащ. Холод не отступал, и бесполезная ткань не могла ничем помочь, но привычка была сильнее. Герилл фыркнул: — И даже сказать в ответ нечего. Печально. Где же те пылкие воители старых ночей, которые в ответ на одно слово могли выдать десять, таких сердитых и полных самонадеянности? Да и целителей в те времена тоже витэ не пои, а дай прочесть проповедь. Совсем что-то теряешь хватку. — Возможно, — сухо согласилась София; ветер скользнул по ногам, и она нахохлилась. Казалось бы, мёртвые не должны мерзнуть… — Я слишком долго брожу одна, чтобы помнить, как положено себя вести правильному Салюбри. Герилл хмыкнул, но в этот раз она не услышала никакой насмешки. Наоборот, по коже скользнуло легкой, приятной прохладой чего-то похожего на сочувствие. Он не любил одиночество, и она знала это совершенно точно. Не то что он в чьей-либо компании пытался хоть как-то сгладить свой колючий нрав, однако. Но он хотя бы впустил её в город, что уже было большим достижением. Им не требовалось быть обходительными друг с другом, чтобы делать свое дело. Не попытался убить на месте, и славно. Хотя видит Бог, что от его едких замечаний за эту неделю терпение Софии успело изрядно истончиться. Возможно, сказывалось её столь недавнее пробуждение из торпора: весь мир вокруг стал чужд и непредсказуем, и она с неудовольствием осознавала, что не справляется. Беспокоится. Боится. Оттого пестуемый столько лет самоконтроль начинал ей изменять. Герилл подошел ближе — почти вплотную, что одновременно напрягло и успокоило: атаковать из такой позиции неудобно, значит, старый хищник всего лишь пришел позабавиться, — протянул руку, постучал пальцем по камню: — И как успехи? — Туманные обрывки, — неохотно признала София. — В основном кровь и разруха. Бессмысленная боль. — Ты ожидала найти там смысл? — ядовито поинтересовался Герилл. — Нет. Но хоть какая-то подсказка не помешала бы. Повисла тишина. София терпеливо ждала, пока Герилл что-нибудь скажет, но он вместо этого лишь раздражённо цыкнул сквозь зубы и перенес вес с одной ноги на другую, тяжело покачав головой. Она примерно представляла себе, чем может быть вызвана подобная скованность движений, но с вопросами не лезла — раздражать древних каинитов навязчивостью не самое мудрое решение, а долг сам себя не исполнит. После недели бесплодных поисков, впрочем, терять было уже нечего. — Я уже некоторое время задавалась вопросом... — София задрала голову вверх, навстречу его лицу, как сделала бы зрячая. — У тебя шея не затекает от такой тяжести? Герилл хмыкнул, явно позабавленный: — Недостаточно, чтобы повлиять на мою эффективность. Она расстегнула плащ и бросила его на землю: — Тогда садись. — С чего бы? — Ехидство в его голосе своей едкостью могло бы проедать металл. — Мы, может, и мертвы, но напряжение и боль в мышцах у каинитов скапливается ничуть не хуже, чем у людей. Сейчас я больше ничего полезного все равно не сделаю. Герилл усмехнулся, но, к её слабому удивлению, все-таки сел. София протянула руку — пальцы коснулись волос, падавших, кажется, до самых лопаток. Она аккуратно перебросила их ему на грудь, положила ладони на плечи. Вопреки всей своей показной язвительности, Герилл под её касаниями слегка напрягся — впрочем, немудрено. Подпускать к себе со спины другого каинита редко когда является хорошей идеей. София пробежалась пальцами по его плечам к шее, затем принялась разминать мышцы — медленно и с силой, которую мало кто ожидал от тонких девичьих рук. — Гах! — Герилл поперхнулся недовольным восклицанием. — Обычно планы отделить мою голову от тела исполнялись как-то более изящно! — Прости, — сказала она тихо. По ладоням знакомо потёк холодок собираемой энергии, и она пустила его по мышцам, утихомиривая боль — та в данном искусстве была вынужденной спутницей правильно исполненного дела, но сейчас Софии наконец-то можно было не скрывать свои возможности. — О, — его плечи расслабленно опустились, — так-то лучше. Она на всякий случай провела пальцами по уголкам челюсти, щекам, скулам и, наконец, вискам. Своим лицом Герилл владел превосходно — никаких зажимов, лишь податливость мягкой глины под руками мастера. Чего ещё ожидать от древнего Баали, искусителя и притворщика, что оттачивал свои навыки за тысячу лет до её рождения? Господи, какая же глупость. Что она вообще здесь делает... — Приятно, что в этот раз ты не убегаешь от моего обличья, — негромко сказал Герилл, и София поняла, что так и застыла, совершенно бездумно оглаживая кончиками пальцев его виски. Его слова, впрочем, мгновенно прогнали всякую отрешённость. — Ты о чём? — Уж точно не о том, как тебя притащила на хвосте безумная римлянка, — усмехнулся Герилл; он звучал довольным и — самую малость, — игривым. Это пугало. Она отдернула ладони и повторила уже резче: — Ты о чём?! Он, всё так же сидя, развернулся к ней вполоборота и с чётко различимой в голосе усмешкой шепнул: — Вспомни Баальбек. София вздрогнула. Зелёное пламя опало. Она, тогда ещё неонатка, метнулась вперед, сжимая в подрагивающих руках кинжал, прямо к демонопоклоннику, чей ритуал они прервали — она, девчонка с фальшивым именем, и Георгий, и Хельга, и Илия, старейшина Бруха… Зелёное пламя опало — а с ним и облик, который она вспомнила в сегодняшнем кошмаре. Смуглый рослый красавец стал даже выше — и выцвел до мраморной белизны, пронизанной черными венами, как выцвели и тёмные глаза, ставшие стально-серыми. Но взгляд намертво приковали к себе венчающие его страшной короной изогнутые черные рога. — Илия… — дрожащий голос даже в воспоминании внушал отвращение. — Умоляю, ради всего святого, скажи, что это он наложил на тебя какой-то морок. Он ничего не сказал, только посмотрел в глупую всполошенную душу ледяным взглядом, и она поняла, что чёртов обманщик не даст сейчас такой нужной, такой необходимой лжи, даже если молить об этом на коленях. Она бы поверила, она бы ухватилась за любой, даже самый притянутый за уши повод, она бы заставила себя обмануться, но… И она убежала. Понеслась через тела и пепел, про себя повторяя “найти Георгия, найти Георгия, найти Георгия”, лежавшего где-то тут всего в ранах, без движения — надо его вылечить, надо его разбудить, надо сделать хоть что-то. Лишь бы не думать о том, что сейчас произошло. И, когда она сидела над его телом, панически пытаясь придумать план действий, за спиной зазвучали уверенные мужские шаги. — Обернись, — велел голос, который тогда был ей не знаком. Она с силой прикусила губу, чтобы не вскрикнуть. — Рад видеть, что ты стала сдержаннее, — без иронии сказал Герилл. — Хотя ты всё ещё открытая книга. — Я не в первый раз слышу, что дожила до своих лет исключительно Господней милостью, — отрывисто бросила София. — Или, возможно, из меня получается слишком хорошая забава для старейшин, грех не потешиться. — Злишься все так же, как и раньше, — Герилл, усмехнувшись, тяжело склонил голову набок, к ней — рог мимолетно задел рукав. — Но, пожалуй, к удаче приложились и некоторые умения. Я ведь тогда тоже не сразу понял, что ты далеко не крови Арикель. В этот момент она пожалела, что сбросила плащ — запахнуться в него, вцепиться в ткань захотелось больше всего на свете. Но вместо этого осталась только шаль, кончик которой София и принялась беспокойно крутить в пальцах. В те далекие неонатские ночи она натворила немало глупостей, и это было само по себе позорно, но творить их на глазах не просто другого старейшины, а поистине кровного врага? Это даже не позор. Это… Предательство? Святотатство? Беспечность? Отчаяние? …будто в Дамаске, Константинополе или Лондоне эти четыре всадника отставали от неё хоть на шаг. — Если руки девать некуда, то хоть обработай мне голову до конца, — хмыкнул Герилл, вырывая её из мрачных раздумий. — Должен признать, стало действительно легче. Он все так же разглядывал её вполоборота, уперевшись ладонью в землю — пыль едва слышно шуршала под касанием, — и по-прежнему склонив голову набок. София молча подняла руку и коснулась рога, что ранее едва не зацепил её локоть, рассеянно пробежалась по нему пальцами; тот оказался, к её удивлению, бархатистым, как у молодого оленя, хотя по форме уж точно являлся скорее бычьим — или драконьим. Герилл резко выдохнул, и она тут же отдернула ладонь: — Больно? Герилл лишь промычал что-то невразумительное. Впрочем, вместо мелких болезненных уколов, которыми для неё ощущалось отвращение — в том числе к своему состоянию, — по рукам разливалось слабо щекочущее кожу тепло. Судя по ауре, ему сейчас было не больно, а очень даже наоборот. — Можешь потрогать, — он фыркнул нарочито насмешливо, но слишком уж прерывисто. — Не рассыплюсь. — Только не говори, что… — она провела пальцами линию по покрытой бархатистой кожицей изогнутой кости. В горле Герилла дрогнул какой-то звук, и её подозрения начали перерастать в уверенность. — Господи. — Чему ты ужасаешься, мучительница? — в его усмешке неожиданно не оказалось яда. — Будто обострение чувств не научило тебя тому, как они бывают завлекательны. Когда-то очень давно она бы вспыхнула на этих словах как свечка, но теперь требовалось что-то пострашнее, чтобы её возмутить. — Садись, — Герилл похлопал ладонью по плащу — её плащу. София хмыкнула, но все-таки пристроилась рядом. Повисло молчание, но она на удивление не ощущала никакого беспокойства. В отдалении шумело море, ветер ерошил пыль на забытых улицах, шелестела какая-то сорная трава. Застрекотали цикады, и мертвый, проклятый, засеянный солью Карфаген словно бы ожил вопреки всему, что здесь происходило. — Я могу показать его, — тихо предложил Герилл, прочитавший её мысли без всякого Прорицания. Она кивнула. Чужой разум оказался тягучим и вязким, как смола, мгновенно оплёл и увлёк в глубину. Чайки кричат высоко над головой, и он в легком раздражении потирает ухо, вдыхая солёный воздух; впрочем, его внимание приковано к прекрасному кораблю, входящему сейчас во внешнюю гавань — солнце золотит искусно выточенный на корме рыбий хвост. Великое солёное озеро простирается далеко, такое свободное, сверкающее, не изуродованное пока росчерком римской дамбы… Весла синхронно вспарывают воду, ветер наполняет паруса: Новый город сеет зерно из своей житницы по всему миру щедрой рукой. Удовлетворение тёплым мёдом расползается по жилам от мысли, что часть этих кораблей уносит на себе и его товары, принося обратно добротное вознаграждение… А стоит обернуться — и вот она, Бирса, могучая цитадель, вознёсшаяся над городом на высоком холме, его сердце, огражденное крепкой стеной и благоухающее ароматом кипарисов. До неё от главной площади не так уж далеко, и не раз на соединяющих их трёх широких улицах устраивались празднества и шествия… Две тысячи лет назад здесь ступали ночные боги, не таясь и не притворяясь. На камнях пляшут отсветы пламени — алого, как одеяния жрецов, золотого, как их рогатые маски, зелёного, как их безжалостная сила. Одна из фигур приковывает к себе все взгляды, и не только потому, что лицо открыто. Властная осанка, гордо расправленные плечи, стремительный, слишком стремительный для смертных шаг, тёмные, дикие, пылающие неукротимым огнем глаза… Одно мгновение — и будто не было ничего, лишь сердце бешено колотится в груди, и сложно вспомнить, где небо, а где земля, жив ты или мертв, да и имеет ли это значение, когда волна чужого величия схлынула прочь, оставив по себе пустоту?.. Троиль — и сама эта мысль обжигает ядом. — Мой прародитель оказался преступным глупцом, — выдохнул Герилл над ухом. Город терзает самый обычный рыжий огонь, от которого трескаются фрески на стенах, с грохотом рушится дерево, вскипает текущая по камням кровь, источает смрад горелая плоть — тех, кто защищал его улицы до самого конца, тех, кто пришел его уничтожить, тех, кто не смог его покинуть, и тех, кто шагнул в зелёное пламя, чтобы смертью своей укрепить печати. — Ты удивишься, — хриплый клёкот в его горле едва ли можно назвать смехом, — но некоторые из них сделали это добровольно. Не все сводится к тому, чтобы потешить свою жестокость… и если бы не они, то мир мог бы закончиться гораздо раньше. Римляне, ослеплённые гневом и жадностью, совершенно не ведали, что творят. Чернота и зелень, тени и пламя, одинаково не принадлежащие этому миру, бешено схлестываются, будто бойцовые псы… …он слепо шарит перед собой, другой рукой зажимая грудь, и между пальцев густо-густо сочится кровь. Тепло покидает тело под грохот барабанов в висках — времени мало-мало-мало, — и только жар вокруг придает ему силы… — Это лишнее, — сухо сказал Герилл, и она тут же мысленно отстранилась, лишь потом заметив, что с силой скомкала в пальцах край плаща. Повисла напряженная тишина, нарушаемая только отдаленным шумом моря. Впрочем, Герилл все-таки заговорил снова: — Там, куда вы с римлянкой пришли в первый раз, на форуме… там раньше и была цитадель. А в её стенах располагался в том числе и храм Эшмуна. Тебе известно это имя? София только качнула головой. — Забавно. — В его голосе, однако, не было веселья. — Это один из старых богов — владыка плодородия, исцеления и воскрешения. Ему я никогда не молился, незачем, если я видел своими глазами других богов, тех, которым было не зазорно снизойти к своим почитателям. Но в последние дни города его жрецы оказались достаточно упрямы и смелы, чтобы добраться до римлян и вытребовать у них жизнь для тех, кто укрылся под защитой Бирсы — а их оказалось много, пятьдесят тысяч. Это была глупая и отчаянная сделка, конечно, они все стали рабами. Хотя кто знает, что сталось бы, ринься их кровь сквозь печати в пасти тех, кто должен всегда спать… им нельзя голодать. Но нельзя и раздразнивать аппетит приглашением к щедро накрытому столу. — Как пытался тот юнец в Баальбеке? — едва слышно спросила она. — Как пытался тот юнец в Баальбеке. — Герилл отбросил волосы за плечи, и одна из прядей мазнула ей по щеке. — Да… жрецы выторговали жизнь этим людям, но в храме все ещё прятались те, кому пощады точно быть не могло. Перебежчики из Рима, — он едко фыркнул, — и главнокомандующий со своей семьей. Смешно, что жена оказалась отважней мужа — как мне сказали, она осталась в горящем храме вместе с сыновьями, тогда как этот трус выбежал прямо в объятия римлян и вымолил у них жизнь. — Голос Герилла стал ниже и холоднее. — Надеюсь, он распробовал вкус рабства полной ложкой. София очень осторожно коснулась его руки. На удивление, он не отдернул ладонь, даже мимолётный жар гнева, вспыхнувший тяжелой аурой, не разгорелся дальше. Наоборот, словно бы приутих. — Я изрядно посмеялся, когда со временем узнал больше о нашей родословной, о том, с каким кланом мы связаны и почему. Потом я вспомнил Эшмуна, и ирония произошедшего заиграла только более яркими красками. — Герилл глухо притопнул носком по земле. — Молох заложил основы нашего ордена, дал нам долг, от которого нельзя отречься, и это можно уважать… но он забыл обо всем, поддавшись чарам Бруджа, и это я не могу ему простить. В тот момент, когда в них нуждался не просто один Qart-ḥadašt, но весь мир, когда орден должен был убедиться, что запечатанные двери не распахнутся, даже если будет истреблен — они вдвоем где-то скрылись, наплевав на все. А от пробуждения спящих мир защитили его потомки и смертные жрецы. Да, это воистину смешно. София молча погладила его пальцы — это была лучшая поддержка, какую она могла оказать. Она даже пять веков спустя не знала, как оплакать и отпустить другой город, оскверненный и снаружи, и изнутри. Как утешать другого с такой же болью, она и подавно понятия не имела. — Кто тебя тогда ранил? Только когда вопрос сорвался с губ, она поняла, насколько же это глупо, но Герилл, мрачно усмехнувшись, ответил: — Сир. Это было… испытание. И я его прошел, пусть рана и оставила свой след на память. — Позволишь? — она вопросительно подняла ладонь. Ткань зашелестела, когда Герилл пожал плечами: — Давай. Его одежда была создана явно не человеческой рукой, судя по плотности, с которой волокна прилегали друг к другу. Впрочем, таким образом удалось куда быстрее сосредоточиться на ощущениях, скрытых глубже: грубый рваный росчерк шрама нашелся почти сразу. — Так и не зарос, — пробормотала София, осторожно надавив пальцами: ребра на своем месте, витэ не пахло, значит, хотя бы не открытая рана. Бывали и каиниты, которых Становление совсем уж не пощадило. Герилл накрыл её ладонь своей, слегка сжал пальцы. — Чисто лекарский интерес? — промурлыкал он. Она поджала губы: — Могу прекратить. — Ты вьёшься надо мной уже несколько минут, как пчела над мёдом, — Герилл полунасмешливо цокнул языком. — Не озвучивай угрозы, которые не готова исполнить. — Не каждую ночь мне открывают тайны стёртой памяти, — процедила она, пытаясь удержать бесстрастную маску. — Уж прости, что мне нужно с этим освоиться. — Освоиться с чем? С мороками ловушки того юнца? — его голос опустился до вкрадчивого шёпота. — Я отлично знаю, что тебе там приснилось. — О, я почему-то ни капли не сомневаюсь, что ты читал мои мысли во всякую удобную минуту! — вспылила София. — Вот уж эта привычка разошлась по каинитским кругам очень широко! — Тогда — безусловно, — согласился он, все так же удерживая её ладонь, и по коже побежали мурашки. — Потому что мне приходилось напрягаться, чтобы понять, о чем ты думаешь. А сейчас у тебя всё на лице написано, хотя, казалось бы, с годами должно становиться наоборот. София вырвала руку из его пальцев. — У меня на лице написан итог встреч с тебе подобными, — бросила она горько, внезапно растеряв всякую злость. — Той неонатки больше нет, Герилл. Что ей снилось и чего хотелось — уже давно перестало иметь значение. Желаешь пооттачивать остроумие — выбери иную тему. Чего она, в сущности, ожидала? Поддержки, тепла, хотя бы спокойствия? Рядом с другим каинитом? Рядом с Баали? Как же смешно. Как же глупо. Пять веков за плечами, а она, похоже, не поумнела ни капли. София опустила голову, позволив себе просто застыть. Зверь встревоженно заворочался: непростительная уязвимость, хищник рядом может просто снести голову взмахом руки, может впиться в шею и пожрать душу, может… “И что?” — мелькнула равнодушная мысль. Её так и так должен был убить тот колдун, спрятать тело для спокойной спячки было некому, как никто и не мог её пробудить. Значит, всё это либо предсмертный бред, либо дурацкие видения в хватке торпора. Не за что тут цепляться. Глупую девчонку, что повелась на сладкие речи инферналиста, действительно стоило убить ещё в Баальбеке. Герилл молча подтянул её к себе одной рукой.  София не пыталась как-то высвободиться или отстраниться — незачем. Пусть говорит что хочет, да и делает тоже. Она не справилась в сотый, тысячный раз подряд, такой же бесполезный осколок прошлого, как и обломки колонн на форуме этого несчастного города. С тем же успехом можно осыпаться прахом на проклятую землю — он развеется вместе с душой, и хватит с неё. Герилл ничего не сказал, лишь, придерживая её за плечи рукой, легко, почти небрежно коснулся губами корки шрама. София оцепенела.  Она ждала чего угодно, но абсолютно точно не этого. Не могло такого быть. Морок, ловушка, некое изощрённое издевательство  — не мог этот жест быть столь прост и безобиден. Даже в те далёкие неонатские ночи она отдавала себе отчёт, что любые чувства, которые вызывал древний мастер присутствия, были исключительно её бедой. Какое королю-философу дело до юной бестолковой Розы? И уж тем более что он мог думать о лживой душепийце, которую пригрел на своей груди в крестовом походе против тварей ада?.. О, тогда его гнев пылал очень ярко. И теперь от истинной подоплёки дела во рту горчило. Она знала, что заплатит свою цену за поиск ответов на вопросы в проклятом городе, собиралась с духом, зная, что встретит тут кого-то из заклятых врагов, и всё же надеялась, что очередное чёрное пятно на ветхой совести стоит того —  слишком многое стояло на кону, чтоб какой-то старухе можно было отсиживаться в углу и лелеять белизну плаща мёртвого клана. Но теперь призрак прошлого воплотился рядом, пусть и раскрывшись совершенно в иных цветах, а её всё равно к нему тянуло. Будто не проходило столько лет. Будто он не стирал ей память. Будто сам забыл, как насмехался над её кровью и сутью, как ненавидел их с яростью настоящего Бруха. Будто не обманывал её и сам не был обманут ею. Все дело в этом “будто”. У него за плечами очередная тысяча лет притворства. Каиниты не меняются, как бы она ни старалась превозмочь это проклятие — а с чего стараться ему? — Выбор тем для острот у меня настолько обширен, что я даже теряюсь, — протянул Герилл, нарочито бодро похлопав Софию по спине. — Твоя наивность достойна птенца, ещё не выпорхнувшего из-под крыла сира.  Он наклонился к самому её уху: — Не люблю тратить время попусту. Хотел бы я прикончить незваных гостей или принести в жертву девственницу, раз уж случай подвернулся, то сделал бы это ещё неделю назад. — Никто из старейшин не любит терять время, — заметила она тихо, —  зато поиграть с добычей, чтобы разбавить скуку, наверняка приятно. — Возможно, — он притворно ласково погладил её по спине, — но можешь расслабиться. Сегодня я хочу иного. — И чего же? —  Тебя. На губах сама собой расползлась сардоническая улыбка: — Ну так чего медлишь? Или посмотрел на меня поближе и решил, что стыдно руки марать? Внутри что-то болезненно ныло. Посчитал, видимо, что она всё та же бестолковая неонатка, потому и надавил на знакомое слабое место — и, что хуже всего, расчёт полностью оправдался, злоба и горечь обе подняли уродливые змеиные головы. Сначала попотчевал правдой, теперь щедро добавил лжи, и не понять, от какого из кушаний вышла отрава хуже. Ешь полной ложкой баальское гостеприимство, глупая старуха. Прошлое никогда тебя не отпустит, никакой проступок не останется незамеченным. Столько лет выкорчёвывала из себя все порочные чувства, пресекала тёмные порывы, училась ступать по Дороге твердым шагом, и все ради чего? Чтобы плюнули ядом в дыру вместо сердца, а та не спасла целебным холодом, но разболелась только сильнее? Да почему он молчит, ради всего святого?! — Мне много какие вещи делать не зазорно. — Герилл свободной рукой стянул с её головы шаль. — Если уж коснусь Салюбри, думаю, конечности не отсохнут. Лжёт, подумала София, смирившись с этим. Длинная узкая ладонь, что миг назад вольготно расположилась между её лопаток, двинулась выше, по позвонкам, неспешно и дразняще. Большой палец требовательно поддел подбородок, и она не стала протестовать. — Правильно, — промурлыкал Герилл, склоняясь к её шее, проводя по ней носом, как довольный гончий пёс — вбирая запах, поняла София, убеждаясь, что настиг желанную добычу. Он легонько прикусил зубами кожу — волкодав, размышляющий, придушить ли, отпустить ли на волю, — и в его груди задрожал низкий бархатистый смешок. — Я начинаю понимать, почему мои кузены крови Нергала охотятся именно так. Кончики клыков надавили самую малость, но тут же исчезли, оставив лишь его насмешливый выдох, защекотавший кожу: — Слишком просто. От мысли, на что он может быть способен без Поцелуя, нутро снова скрутило в тугой узел. — Обострение чувств может дарить… — он мимолётно коснулся губами уголка челюсти, скользнул к мочке уха, — очень разную перегрузку. Его левая рука пробралась под рубашку, прошлась по боку вверх. Видит Бог, когда почти пятьсот лет назад один из Узурпаторов бросил её нагишом в кровавую ванну, она беспокоилась далеко не о скромности. Сейчас же безумно хотелось отпрянуть и запахнуться в плащ так плотно, чтоб ни частички кожи не было видно. А ещё ничуть не менее безумно хотелось, чтобы Герилл продолжал. Впрочем, он не дал додумать эту путаную мысль, накрыв её губы своими. София тихо ахнула, и пальцы ладони, все ещё лежавшей на её шее, слегка сжались, привлекая её ближе — только и успела вцепиться в чужие плечи, будто в последнюю опору. Целовал он и правда так, как ей когда-то грезилось — требовательно и напористо. Она ответила как могла, осторожно и неумело, но затем просто поддалась. Он своё и так возьмёт, и позволить это оказалось… хорошо. Она разжала пальцы и обхватила его руками за шею — все ещё для опоры, но и для того, чтоб прильнуть ближе; в груди Герилла снова дрогнул довольный низкий смешок, но в этот раз она поистине прочувствовала эту дрожь всем своим существом. Для вечно обострённого слуха, для невыносимо (желанно?) чувствительного осязания это был все равно что рокот океана. По тыльной стороне ладоней струилась волна волос, а под пальцами мелькнули несколько крошечных родинок — кто же знал, что ледяное совершенство древнего хищника прячет столь… человеческие штрихи? Как же много ощущений. Как много — и они не приносят боли. Шелест травы, шорох моря и голос Герилла, волокна ткани, пыль, обжигающие прикосновения пальцев и губ, запах земли, соли, кожи и скрытого глубоко под ней ядовито-сладкого витэ… Во всем этом можно было утонуть — и она позволила себе подобную ужасающую беспечность. Рука на её боку было двинулась вверх, но затем выскользнула из-под ткани. Поднялась к воротнику, с притворно неспешной аккуратностью его поправила. Сместилась к верхней пуговице. — Позволишь? — тихо спросил Герилл. Она отрывисто кивнула. Расстёгивал он рубашку издевательски медленно, будто ослеп вместо неё. Наверняка просто забавлялся тем, как она вздрагивала с каждой освобождаемой петелькой — или давал время передумать, кто знает. Но разворачиваться и уходить надо было намного, намного раньше. Полумеры уже потеряли всякий смысл. Ветерок южной ночи даже для её холодной кожи показался ледяным. Но когда Герилл наклонился к ключице и провел по ней носом, с силой втягивая воздух, запах, то тело обдало жаром, будто и не забывала никогда тот неонатский трюк, позволяющий на какое-то время казаться живой… Она коснулась губами его лба и сама потянулась к рогу, чтобы оставить на бархатистой кожице массивной кости поцелуй, и зарывшийся ей носом в шею Герилл вздрогнул, неразборчиво рыкнув. София улыбнулась. Она огладила рог самыми кончиками пальцев и снова прочувствовала прокатившуюся сквозь чужое тело дрожь — крупную, резкую. Отрывистый выдох Герилла обжёг ей плечо, даром что в них обоих не осталось ни крохи тепла, и, прежде чем она успела продолжить, в шею впились клыки. Игры обострённого осязания, что были до этого, оказались жалкой бледной подделкой — попытки потешить уставший разум, пока Зверь насмешливо поглядывал из плена цепей, не теряющий бдительности и желания уцелеть во что бы то ни стало. Теперь же и разницы не было, где заканчивались его инстинкты и начиналась потрёпанная душа — всё, всё затопило чистой негой, ленивым восторгом, желанием так и замереть на всю оставшуюся вечность, отдавая-отдавая-отдавая истекающее витэ… пусть выпьет, до дна выпьет, вберёт в себя полностью, чтобы можно было просто течь по чужим жилам, забыв обо всём, в тепле горячей, полной жизненной силы крови. Тепло и покой. Вот что нашлось на кончиках клыков. …Герилл оторвался от её шеи, и она протестующе всхлипнула, попыталась притянуть его обратно, но он заткнул её поцелуем — жадным, собственническим, сладким от вкуса её же витэ. София стиснула его лицо в ладонях — сам попался в ловушку, пусть и расплачивается, — скользнула руками выше, к рогам, и не без мстительного удовлетворения вывела на бархатистой кожице несколько линий. Герилл зарычал ей прямо в губы и с силой прижал к земле за плечи. Под спиной ощущались складки сбившегося от их движений плаща и скрытые под ним мелкие камешки, но сейчас это было не важно. Рога она всё равно не отпустила — и сейчас величайшим напряжением воли старалась не усиливать хватку. Боли им обоим и так хватало. — Что ж ты… — он оставил поцелуй на шее под ухом, — такая… — ещё один, ниже, — тихая? — Ещё один, в основание шеи. — Ты за двоих, — шепнула София, снова огладив рога. Герилл хрипло усмехнулся: — О нет, я знаю, что ты певчая птичка. Он отклонился назад, из-за чего ей пришлось разжать пальцы; зашуршала и хлопнула о воздух ткань, чтобы шлёпнуться затем о землю. Нутро снова скрутило тугим узлом. Герилл навис над ней на расставленных руках, и она вздрогнула от соприкосновения их обнажённой кожи. — Ты же даже не смотришь, чего смущаться? — вкрадчиво поинтересовался он — близко-близко, наклонившись в каком-то дюйме от её лица. Пряди его волос скользнули по её плечам. — Тебе легко гово… — но Герилл провел левой ладонью ей по боку, по ребрам, и легонько сжал грудь, отчего все слова застряли в горле. Затем он медленно, чудовищно медленно пошевелил пальцами, и она дёрнула головой, словно бы пытаясь отвернуться. Глупость: куда бы она делась, куда захотела бы деться? И зачем скрываться от взгляда, который не сможет увидеть? — Мне продолжить, ммм? — этот дьявол склонился к самому её уху. А затем снова шевельнул пальцами. Не дрожать, не дрожать, не дрожать… она скомкала край плаща в кулаке, пытаясь сосредоточиться на грубых волокнах шерсти, на измазавшей ребро ладони пыли, на врезавшемся между лопаток камешке. Пытаясь — но одно движение этих проклятых пальцев заставило её выгнуться, не слишком понимая, хочет ли отпрянуть или же прильнуть ближе. — Как взбрыкнула, — усмехнулся Герилл. — Мерзавец, — выдохнула она рвано. — До тебя только сейчас дошло? — его рука осталась на месте, изнурительно неспешная, обманчиво ленивая. А затем Герилл наклонился к другой груди и почти невесомо коснулся соска губами, отчего дрожь пробрала уже и её, резко и насквозь. Она вцепилась в его обнажённые плечи — можно было бы снова огладить рога в отместку за сладостные пытки, но очень не хотелось ненароком слишком сжать пальцы и причинить боль. На левом плече вновь нашлась небольшая родинка, и она тихо хмыкнула, но тут же со свистом выдохнула сквозь зубы: Герилл опять заставил её забыть обо всём одним движением губ. Стоило притупить чувства, даже если это грозило потерей понимания, что происходит вокруг. Стоило. Определённо стоило. Раньше её столько лет сводил с ума обострённый слух, и этого было более чем достаточно, но осязание её так не подводило… раньше. Стоило притупить, но совершенно не хотелось. София зарылась пальцами в волосы Герилла, ласково перебирая пряди. Зверь урчал и желал впиться в так удачно подставившуюся добычу клыками, завладеть и подчинить, но этот нехитрый жест помогал отстраниться от его тёмных порывов. Она потянулась чуть вперед и потерлась щекой об изгиб рога. По коже скользнул резкий выдох Герилла, и это было приятно. Он поднял голову, впился ей в губы, и София, не выдержав, тихо засмеялась ему прямо в рот. — Не понравилась отплата твоей же монетой? — спросила она, когда поцелуй прервался. — Не понравилось, что ты все ещё можешь соображать, — фыркнул Герилл. София аккуратно толкнула его ладонями, чтоб они оба перевернулись на бок, поднырнула ниже и уткнулась Гериллу лбом в плечо, мысленно молясь, чтобы корка шрама не царапала ему кожу слишком уж неприятно. — Не спеши, хорошо? — попросила она, обвивая его руками. — Не хочу, чтобы ощущения смазались… если будет слишком много всего и сразу. — А ведь я ещё даже не начинал, — длинные пальцы легко скользнули вдоль её спины. — Ты сама с непривычки начинаешь извиваться от каждого прикосновения… это даже умилительно. — А ты и рад потешаться, — буркнула София ему в грудь. Довериться чужим рукам, способным в любой момент оторвать ей голову, оказалось неожиданно легко — все равно ведь не успеет ни увернуться, ни воспротивиться, так о чём переживать? Да и касался он её так легко и бережно, как… да никто так никогда не делал. Ни в последние пять веков, которые она помнила, ни в позабытых снах последующих трёхсот лет. И суть состояла не в любовных ласках, а всего лишь в том, что можно было позволить себе показаться — побыть, — хрупкой, и плевать, что в любой момент могут наотмашь швырнуть о землю. Не прикасаются так к тому, что намерены разбить. А даже если она в тысячный раз ошиблась, то на этом все навсегда и кончится. Герилл неторопливо водил ладонью по её обнажённой спине, будто задумавшись о чем-то своем — притворно, конечно, от его ауры по коже растекался жар, ясно раскрывавший намерения. Впрочем, София была ему благодарна за согласие не спешить. Она провела рукой по его боку, затем по животу — медленно, тщательно, ощупывая пальцами мышцы с лекарской дотошностью. Поднялась к груди, почти с робостью коснулась шрама над сердцем. Тот бугрился и царапал нечеловечески чуткие пальцы, но отдёрнуть их было бы низко. София подняла голову, потянулась вверх, пытаясь найти губы Герилла, но промахнулась и неловко клюнула его в подбородок. — И как ты только дотянула до этих ночей, — саркастически заметил Герилл. — Ты высокий, и мы лежим, а не сражаемся, — прозвучало это нелепо и жалко, совершенно неонатское оправдание. Лучше бы вообще смолчала. — Оставь остроты и поцелуй меня. — Чем меньше женщина, тем плотней в ней гнев, — фыркнул тот, но всё-таки выполнил просьбу. От вкуса собственного витэ на чужих губах Зверь опять заворочался: мой. Хочу, чтобы был моим. Пусть предпочтет всему миру выбор остаться на моих клыках. Не предпочтет. Но захочет все равно. Мысль искусить его таким образом была пленительно сладка. Чтобы заколебался хотя бы на миг. Не ему одному искушать меня. Кажется, она уже успела царапнуть ногтями его плечи. — Герилл, я… — голос охрип, — я хочу тебя. Сейчас. Прошу. Удлиннившиеся клыки сказали все сами за себя. — Давай, — выдохнул он на ухо. Припасть к его шее удалось легко и изящно, будто и не промахивалась сослепу совсем недавно. Чутье Зверя и восхитительный запах витэ глубоко под кожей оказались лучшим из маяков. Тепло. Тепло от нагретого солнцем янтаря — запекшейся крови-смолы на ране-разломе ствола. Запах кипарисов Бирсы, ладана и незнакомых благовоний, привкус серы и соли в воздухе, воде и земле. Нега и восторг, сила и беспечность, старая тоска и вечный азарт. Теперь, много веков спустя, она могла оценить его вкус воистину по достоинству. Если уж пить чашу с ядом, то не до самого ли дна? Если уж настигла добычу, то стоит ли выпускать её из когтей?.. София, титаническим усилием воли оторвавшись от шеи Герилла, помотала головой. Наваждение, дурное наваждение, нельзя было подпускать Зверя так близко к поверхности, следовало ожидать, что заигрывания со смертными слабостями выбьют из колеи и ослабят цепи… инструмент не может быть голоден ни до ласки, ни до крови. Не может. Не может. — Пришелся по вкусу, я вижу? — промурлыкал Герилл, легким толчком опрокидывая её обратно на спину. — Даже слишком. — Она невольно облизнула губы. — Ты рисковал. Его ладонь хлопнула по ткани рядом с её головой — Герилл сменил позу, чтобы вновь склониться над ней. — А тебе явно не хватает былой неонатской беспечности, — упавшие сверху пряди защекотали плечи. — Иногда нужно просто… — зубы осторожно прикусили мочку уха, — перестать… — губы скользнули по шее, — думать. Он оставил поцелуй на ключице, затем ещё один, ниже, и ещё, прокладывая путь до груди. — Погоди, — она запустила пальцы ему в волосы, не то пытаясь придержать на месте, не то просто понежничать. Герилл накрыл её ладонь своей, еле заметно погладил, но затем убрал: как совсем недавно София изучала его на ощупь, так и он решил сделать то же самое. Ещё, кажется, ему хотелось таким образом ощущать любое, даже малейшее её движение — и, как бы она ни пыталась сохранить остатки собственного достоинства, устоять перед его касаниями было попросту невозможно. Ну и что же? От её гордости так и так ничего не осталось. Желает знать, что от быстрого движения его губ у неё задрожали ноги — пускай. Желает знать, что, не придерживай он её ладонью за бок, она бы уже давно бесстыдно извивалась, то ли пытаясь выгоднее подставиться под его ласки, то ли улизнуть от них в последней отчаянной попытке очистить разум — пускай. Желает знать, что игрой пальцев извлекает из неё, будто музыкант из дурно сделанной флейты, то свистящий вздох, то всхлип — пускай. Как же легко он её одолел. Как легко она сама поддалась, вверив себя в эти осторожные и безмерно коварные руки. — Хватит, — пробормотала она, вопреки собственным словам прижимая его голову крепче к груди, — ты хотел лишить меня разума, так уже смог… ох. Герилл лишь тихо хмыкнул в ответ, а затем нанёс удар. Она когда-то видела молнии Баали — огненные стрелы, сияющие изнутри потусторонней чернотой. Мало что могло от них защитить, даже Стойкость воителей и их искусство создания брони справлялись далеко не всегда. София помнила ощущение жгучей пустоты, растекающейся по ране. Сейчас же подобная молния будто пронзила ей самое сердце, разнеслась зарядом по всему телу, по каждому нерву — но вместо пустоты и боли по ним разливалось дикое, яркое, жестокое в своей восхитительности  н а с л а ж д е н и е. Кажется, она всё-таки выгнулась дугой. Кажется, всё-таки застонала вслух. Кажется — потому что на сколько-то бесконечно долгих мгновений она утратила весь контроль над собой, всё понимание происходящего вокруг. Все мысли остались где-то очень далеко, и значение имело только здесь и сейчас, где ей было так безумно хорошо. Понемногу мир вокруг начал возвращаться: грубая ткань под спиной, колючие даже под слоем шерсти камешки, ночной ветерок по коже, шорох травы… насмешливый шепот Герилла на ухо: — Вот это и называется “лишить разума”, милая. Посмотри. Прикосновение чужих мыслей пришло легко, но настойчиво, и София все же открылась навстречу. Он навис над ней, внимательно разглядывая сверху вниз, и рассматривать есть что: белая-белая в ночном полумраке кожа, беспорядочно разметавшиеся по плащу и траве светлые волосы, закушенная губа — быстро пришла в чувство, пытается взять себя в руки, но он уже услышал, что птичка действительно певчая, подала голос звонко и с упоением… даже глаз сам собой открылся, даром что глядит со слепым укором — если через него смотрит кто-то из её предков, то пусть подавится собственным чванством. Если и бывали моменты, когда София действительно радовалась, что покинула Дорогу человечности, а не принимала это как должную неизбежность, то сейчас такой миг наступил. Сохрани она умение изображать из себя человека, то залилась бы пунцовой краской до самых корней волос, и это был бы последний гвоздь в крышку гроба её гордости. — Из меня что, до этого было недостаточно жалкое зрелище? — даже возмутиться не вышло, только сердито прошептать на остатке сил. — Верно, — согласился Герилл, легко погладив её по щеке. — Зато можешь же получать удовольствие, не думая ни о чем, м? Второго без первого и так на твоем веку хватило. — Умолкни, — поморщилась София, с силой привлекая его к себе — целует он всяко приятнее, чем говорит. Размышлять о случившемся не хотелось. Наверняка он применил какие-то дьявольские силы, а потом в очередной раз насмеялся над ней. У неё должно хватить силы воли встать и уйти. Должно. Должно. Почему она не хочет взять себя в руки и покончить с этим? Неонатская влюбленность настолько сильнее её разума, воли и просто-напросто чувства собственного достоинства? Герилл не дал додумать, вместо этого крепче прижал к себе и перекатился на спину. Все ещё расстроенная София что-то буркнула, пытаясь поудобнее пристроиться на его груди, но он внезапно огорошил её короткой, больше похожей на требование просьбой: — Сядь. Она, неопределенно дёрнув плечом, уже собралась скатиться обратно на плащ, как Герилл, хмыкнув, придержал её за спину: — Куда? Здесь, глупая. — Зачем? — Полюбуюсь, — его пальцы лениво вывели какой-то узор между её лопаток. — Сверху это не так удобно, знаешь ли. Она с сомнением пошарила ладонями по бокам от Герилла в поисках опоры — не хватало ещё гарцевать у него на ребрах, — и медленно выпрямилась. Ветерок скользнул по коже, вызывая мурашки — или, возможно, тому виной было непроходящее ощущение чужого взгляда. И хуже этого было лишь осознание, что, пока она сидела на бёдрах древнего Баали посреди его проклятой цитадели, пугало её совсем не это, а то, что она желала сейчас показаться для него красивой — и только острее понимала, насколько же это невозможно. София обхватила себя руками и отвернула лицо в сторону. Конечно, подумала она горько, мёртвое изуродованное чудовище с единственным глазом, да и то незрячим, и холодным чревом не должно очаровывать. Дурные влечения живой девчонки, задержавшиеся по глупости в голове после смерти, всего лишь стали отличной приманкой на охоте древнего хищника. Ему осталось рассмеяться, сообщить о своей победе и покончить с ней. Герилл положил ладони ей на талию и принялся неспешно вырисовывать большими пальцами круги по коже. От него не веяло ничем, и она страшилась даже мысли о причинах, по которым он решил сейчас скрыть свою ауру. — Глупая, — подытожил он негромко, прежде чем сесть и привлечь её к себе. София съёжилась, уперевшись ладонями ему в грудь. — Одно дело, когда глупая красивая неонатка смотрит на старейшину влюблёнными глазами, — выдавила она через силу. — Там хоть было что разглядывать. — Я уже потерял счет прекрасным мордашкам, которые видел, — с иронией заметил Герилл, — а рисовал их иллюзиями и того чаще. Для меня давно нет никакой разницы. — Для меня есть, — прошептала она, упираясь ему лбом в плечо. — А ведь думала, что давно привыкла, что уже всё равно — пока ты не появился со своими играми и ласками, и я не вспо… Ладони на её талии сдвинулись чуть ниже, к бёдрам, и на этот раз удар несуществующей молнии оказался особо сокрушителен. Она так и обмякла в его руках, не разбирая, где небо, где земля; не хотелось ни шевелиться, ни думать, только плавиться свечным воском в этих объятиях, и плевать, если растает окончательно. Прийти в себя всё-таки удалось, хотя и нескоро, и все остатки собственного достоинства можно было хоронить сразу на месте: она сидела на бёдрах Герилла, запрокинув голову назад, с приоткрытым ртом — а этот дьявол, бережно придерживая её за спину, водил по её шее губами и с остротой своего восприятия абсолютно точно знал, как в горле подрагивал даже самый тихий стон. А с силой насланного им безумия стон наверняка был не один. И уж совершенно точно не тихий. — Такое зрелище мне по нраву, — вкрадчиво шепнул на ухо Герилл, — сразу ожила, распелась, любо-дорого поглядеть. — Ты!.. — София вцепилась ему в плечи. — Я, — легко подтвердил этот нахал, мимолётно поцеловав её в уголок рта. — И сразу стало не до мрачных мыслей, м? — И все же попрошу тебя так больше не делать, — буркнула она, разжав пальцы. — Ужаснулась, что проклятый Баали использует для утех богохульные силы? — усмехнулся Герилл, накрыв её ладони своими. — Я прекрасно отдаю себе отчёт в том, кто ты такой, — прошипела она, еле подавив желание оскалиться, — но не думаю, что ты настолько плох, чтоб прибегать к демоническим дарам ради впечатления одной неопытной девчонки. Герилл засмеялся. — Какой у тебя, оказывается, острый язычок. — Он наклонился к её лицу и выдохнул прямо в губы: — Как мне захотелось его распробовать. Казалось бы, после всего сотворённого ими этой ночью простые слова уже не могли смутить, но София все-таки вздрогнула. Как ему удавалось звучать…так? И ведь даже на мощь присутствия не списать, она очень уж хорошо ощутила все грани этого искусства на собственной шкуре. Отточил мастерство за столько веков, превратил свой голос в совершенное оружие — против нее так точно. Герилл с лёгким смешком снова привлёк ее к себе, приник к губам, и вся ее злость на миг поблекла, показалась такой отдалённой и незначительной… да и на что, если подумать, злиться? Будто не знала, в чьи руки шла. В пасти льва ли сетовать, что у него клыки? Сама под них подставилась добровольно — в неонатские ночи она хотя бы была глупа и слепа.  Впрочем, с тех пор немногое изменилось. — Опять дурными мыслями задалась? — Герилл вновь пробежался пальцами по ее талии сверху вниз. София вывернулась из его рук, скатилась на плащ, предупредительно вскинула ладонь: — Если в третий раз задумал прибегнуть к… этому, то избавь. — Умница, поняла, что с касанием проще, — Герилл звучал довольным, как кот, добравшийся до сметаны. Зашуршала шерсть, чиркнули по земле камешки: он перевернулся на бок, приподнявшись, кажется, на локте и разглядывая ее с нахальством, осязаемым столь плотно, что ей и лица его не нужно было видеть. — Проще — но не более того. Мне вполне достаточно взгляда. — Не смей! — Она не удержалась, показала клыки — слишком страшно стало от одной мысли. — Успокойся, — мягко посоветовал Герилл. Похлопал ладонью по ткани у себя под боком: — Не стану я так делать. Иди ко мне. София помедлила, но все-таки перекатилась к нему, прижалась спиной к груди. — Ты и так со мной прекрасно справляешься, — сказала она тихо, — ни к чему прибегать ещё и к проклятым дарам. Герилл обнял её сзади, прихватил на миг губами мочку уха. — Ну, знаешь ли, — от вкрадчивого шёпота по коже невольно побежали мурашки, — есть что-то эдакое в том, как ты выгибаешься и зовёшь меня, обо всем позабыв. Она непроизвольно поджала под себя ноги. Герилл хмыкнул, повёл плечами — наверно, раздумывал, не потянуться ли к бедру, — но кольцо рук все же не разомкнул, и это было хорошо. София положила ладони на его предплечья, неспешно провела по всей длине, бережно сжала изящные запястья. — Руки у тебя красивые, — заметила она вслух. — Как у писца. Герилл вместо ответа ехидно пошевелил своими длинными, сводящими с ума пальцами, обласкивая грудь, и она невольно запрокинула голову назад, тяжело выдохнув: — Ни мгновения покоя не дашь, верно? Он только со смешком прильнул губами к ее шее. София отвернула лицо, прижимаясь щекой к его плечу — и в бесполезной попытке спрятаться, и в порыве бестолковой нежности, и в бесстыдном желании удачней подставиться под его прикосновения. Оказалось бы, что сейчас солнце встанет — все равно помедлила бы высвобождаться из его рук. Она потянулась вверх и накрыла рога ладонями. — Осмелела? — насмешливо шепнул на ухо Герилл. — Думаешь, ты один хочешь услышать бессвязные вздохи? — она повернула голову к нему и поцеловала в уголок рта, в тот же миг начав неспешно поглаживать рога. — Может, я тоже хочу извести тебя. Герилл неровно, отрывисто усмехнулся: — Сдашься раньше… обещаю. — Держи слово, — она неловко дёрнула плечами: очень уж хорошо легли его ладони. — Без… чар. Только руки. — И сама бережно повела пальцами по бархатистой кожице. — Я сказал что сказал, милая, — фыркнул Герилл, попытавшись тем самым скрыть дрогнувший в горле неясный звук. София улыбнулась краем губ, но больше никак виду не подала. Он знает, что она знает, ох уж эти вечные игры старейшин… но эта хотя бы приятна обоим. Да и, когда она возмутилась всерьез, он сказал, что не станет прибегать к этим силам — и его словам хотелось верить. Дура. Впрочем, сейчас, в его руках, хотя бы немного счастливая. Ей за столько грехов предстоит ответить, и если этот не стал причиной чьей-то боли и смерти, то так ли он плох?  Господь милосердный, это всего лишь одна ночь против восьмисот тёмных лет. Всем инструментам дают отдых хотя бы на миг, на час, на сутки… Хватит думать об этом. Хотела бы — ушла давно. Надо быть честной хотя бы с собой: ведь жаждет прислушиваться к тихим порыкиваниям в груди Герилла, знать, что это из-за неё, что ему хочется, чтобы это было из-за неё.  Даже если он выбрал её сегодня из мимолетной прихоти или желания поразвлечься — плевать. Что она очень хорошо умеет, так это обманывать себя, а его осторожные руки в этом столь хорошо помогают… Не слишком задумываясь о том, что делает, София подцепила его ладонь и поднесла к губам. Герилл с легким недовольством хмыкнул на ухо — она сбила с ритма и его, и себя, — но снова довольно заворчал, когда София продолжила гладить его рога. Сама же принялась неспешно целовать костяшки его пальцев, иногда прижимаясь к ним щекой. Герилл ткнул её в кончик носа: — Я эту руку хочу пустить в дело. Или не понравилось? — Что? Нет, — София растерялась. — Мне с тобой хорошо. Герилл, мурлыкая подобно огромному хищному коту, поцеловал её под ухом. Шевельнул кистью, высвобождаясь, провёл пальцами по её щеке, затем по шее, плечу, груди, соскользнул на живот. Они обнажались только выше пояса, но она все равно не выдержала и съёжилась в клубок. — М? — Герилл продолжал обнимать её другой рукой, и она ухватилась за его предплечье, словно утопающая за соломинку. Шрам на его груди царапал лопатку. — Не надо. Я только начала забывать, что мёрзну… не хочу вспоминать. В конце концов, у неё внутри, кроме ледяной голодной бездны под названием Зверь, и нет ничего. — Согреть будет не проблема, — хмыкнул Герилл, утыкаясь ей носом в плечо. — Прошу, без твоего огня. Он и снаружи-то обжигающе-ледяной, а внутри и подавно не поможет. — София потерлась щекой о его предплечье. Затем сама для себя внезапно спросила: — Почему ты вдруг стал таким… приветливым? — Мне скучно, и я решил побыть гостеприимным хозяином, — в насмешливом шёпоте на ухо не было и слова правды, но она другого и не ожидала. — Надо же когда-то и уделять внимание, — ладонь скользнула по животу выше и снова легла на грудь, — дорогим гостям? Она поёжилась, но в этот раз не от холода. — Если думаешь, что я забыла про пари, любезный хозяин, — хотя он воистину прилагает к этому все усилия, и небезуспешно… — то очень зря. — Пока ты медлишь, я выигрываю, — фыркнул Герилл, но мешать ей дотянуться до рогов не стал. — Так сильно не хочешь проигрывать? — Тихое, еле сдерживаемое порыкивание в его груди звучало поистине сладко. И её касания на что-то годны, приятно. — Или мне, — длинные пальцы оказались безжалостны, — интересно победить. — Герилл провел губами по её шее, жестоко отказываясь определиться с местом поцелуя. — Ты тихая маленькая птичка, но у меня тоже… Он запнулся, стоило ей начать оглаживать рога чуть более настойчиво. — Тоже что? — её невинной улыбке позавидовала бы и сама Арикель. Роль, которую играла так долго, забыть невозможно. — Пропал голос? — Сейчас трель найдется у тебя, птичка, — прорычал Герилл, рывком разворачивая её к себе, — и звонкая. София, фыркнув, на опережение увлекла его в поцелуй: вот теперь пусть попробует погрозить. Его рука требовательно легла ей на шею, придерживая на месте не грубо, но непреклонно. Нет способа проще оторвать глупую голову… но какая разница, если на его губах ещё чувствовалась тень привкуса витэ, и от этого хотелось сойти с ума. Скажи, что тебе понравилось пить меня, скажи, скажи! София и сама испила б из него с большим удовольствием, чего уж греха таить. Герилл одним движением руки заставил её запрокинуть голову назад — самое беспомощное на свете положение, прямое приглашение к обеденному столу, — и впился в её шею клыками. Она опасалась, что после его дьявольских чар Поцелуй потускнеет, потеряет в силе, но, к счастью, это оказалось совсем не так.  Всё-таки здесь наслаждение было совершенно иного толка — ловушка сладкого тепла, блаженство задремавшей на летнем солнце дичи, ещё не осознавшей, что хищник уже оказался рядом, уже победил. …Она ненадолго пришла в себя, ощутив движение языка по коже и закрывающуюся под ним рану, недовольно заворчала, но клыки погрузились в шею вновь, и она ахнула, утопая в сокрушительном ощущении тепла… — Стой, — выдохнула она, когда согревающий вал схлынул в очередной раз, — стой-стой-стой… Боже. Бархатистый смешок над ухом был совершенно безжалостен: — Не поможет. И тепло снова затопило весь мир. Когда София пришла в себя, Герилл пальцем смахнул с её лба прядь волос. — Как я погляжу, глаз открывается по очень интересным поводам, — промурлыкал он. Она прижалась к его груди щекой. — Такого раньше не было. — Я польщен. — Твой язык всегда должен быть занят, чтоб ты прекратил язвить? — София потянулась к его лицу, коснулась щеки, обвела большим пальцем насмешливо изогнутые губы. — Возможно, — протянул Герилл, легко-легко потеревшись о её ладонь скулой — острой, как все черты его лица. Воспоминание, в конце концов, было лишь мимолётным образом из далёких времен, а вот с помощью прикосновений София видела его лицо гораздо, гораздо чётче. — Нравится? — хмыкнул он. — Вполне. — Она немного поёрзала у него под боком, устраиваясь поудобнее. — Забавно, что у тебя все родинки на плечах, а на лице ни одной. — Скучно, — Герилл привстал на локте, нависая над ней, и коснулся губами уголка её челюсти, а затем провел пальцами извилистую линию по животу и груди. — Эти расположились удачнее. Остававшийся открытым третий глаз беспокойно заморгал, и София опять невольно заёрзала в попытке взять себя в руки. Пока что, впрочем, в руки её брал исключительно Герилл. — Смешная, — шепнул он, беззастенчиво лаская её своими длинными пальцами, прежде чем наклониться для поцелуя. София неровно выдохнула ему в губы; в горле дрогнуло какое-то совершенно позорное мычание, но перебарывать себя уже совсем не хотелось. Обостренное осязание — это слишком. Слишком. Даже Зверь разомлел, не то что она сама. Неужели вот так его и задабривают последователи Via Peccati? Хотя для них это все показалось бы лишь детской шалостью. Списать бы происходящее на его тёмное витэ, но эти Узы не слишком прочны. К тому же, она сама успешно упала в его объятия ещё до судьбоносного глотка. — Кто ж ты такой… — рассеянно пробормотала она, оторвавшись от поцелуя и прижавшись к груди Герилла. — Хочешь узнать? — мрачно поинтересовался он. София обвила его руками. — Мы уже предостаточно лгали друг другу, — сказала она тихо. — Никто от этого не был счастлив. Герилл зло хмыкнул и позволил своей ауре раскрыться во всей красе. Его кровь была гуще — немудрено, что проникнуть сквозь его морок София не сумела бы при всём желании. Впрочем, теперь, семь веков спустя, она хотя бы не просила о лжи вместо правды, что можно было считать изрядной подвижкой. Вытерпеть резко хлынувший по коже обжигающий холод адского пламени, навсегда вплетённого в его душу, от этого оказалось ни капли не легче — и все же она постаралась. Царапнула ногтями его лопатки, невольно вздрогнув, но выдержала, хоть и встрепенулась внутри, как охотничья собака при запахе падали. Аура Герилла бурлила переплетением ощущений: тихий жар подавленного гнева, быстрые колкие искры угасающей злобы, стылая вязкая горечь, скрывшая в себе мелкие ледяные кристаллы скорби, пощипывающий кончики пальцев охотничий азарт, отдающая странной кислинкой на языке снисходительность, а ещё нечто легкое, мягкое, будто скользнувший по коже гусиный пух, с трудом распознаваемое и оттого почти неуловимое. Могла ли она назвать это симпатией? По крайней мере, в своей голове. Вслух София не сказала ничего, лишь прижалась к Гериллу покрепче. — Ничего такого, о чем я бы не подозревала, — пробормотала она ему в грудь. — Жаль, что мы не встретились тут ещё и со здравым смыслом, но что поделать. — Хочешь принять меня любым, значит? — насмешливо спросил Герилл. Она подняла голову примерно в сторону его лица, чтобы глаз смотрел в глаза, даже если ничего не видел: — И могу. Чужая настороженность побежала по рукам холодными мурашками, сменяясь тягучей, как расплавленный воск, задумчивостью. — Если б ты хотел убить меня, то мог сделать это очень давно, — напомнила она тихо. — Если б я хотела вырвать твою душу из тела, то никакой запрет мне бы не помешал. Как в мертвых мышцах каинитов скапливается усталость и боль, так и в душе скапливается яд Зверя. Хочешь ли от него очиститься — дело твоё и только твоё. Герилл не ответил, но и не отстранился, и София молча коснулась губами шрама на его груди. Затем просто принялась оставлять легкие поцелуи, без какого-то порядка или цели, всего лишь чтоб как-то выплеснуть бессмысленную глупую нежность, от которой так незаметно начало распирать изнутри. Пожалуй, счастье, что клан давно мёртв — по крайней мере, позорить ей уже нечего, кроме обрывков потускневших воспоминаний. Слишком давно она ходит одна, чтобы помнить, как положено себя вести правильному Салюбри… и ей за эти века одиночество стало ненавистно ничуть не меньше, чем Гериллу. Насколько же они оба сошли с ума, что вообще додумались искать какое-то утешение в объятиях друг друга? Насколько глубоко она утонула в иллюзиях, чтоб предлагать исконному врагу один из величайших даров своей родословной? Насколько он сам отчаялся, что вообще решил обдумать её слова? Ответов на эти вопросы всё не было, и София просто обняла его покрепче. Кожу жгло фантомное ледяное пламя. Герилл провел ладонью по её щеке, виску, соскользнул большим пальцем на лоб, остановившись у уголка глаза. Хмыкнул: — Сам не верю, что говорю это, но… давай. София села, легонько потянула его за руку, утягивая вверх. Быстро, не позволяя себе передумать, перебралась на бёдра Герилла, — тот усмехнулся, но язвить не стал, и хвала небесам, — обхватила его лицо ладонями, притянула ближе: — Иди ко мне. Герилл вздрогнул, а затем по лицу будто скользнул ветерок. Она положила голову ему на плечо, глухо застонав: в подобной близости не было ничего ни лёгкого, ни приятного. Когда-то очень давно о столь старой душе мог бы позаботиться кто-то из старших членов клана. Сколь бы ты ни был одарен в искусстве целительского пути, не стоило брать на себя ношу большую, чем ты сам нес на себе. Для старейшин тяготы краткой не-жизни молодняка были легки, тёмный груз совести их ровесников — выносим; попытки же замахнуться на кусок, который не проглотишь, могли привести к самым дурным последствиям. Но теперь её род был истреблён, нерушимые когда-то правила больше некому было исполнить, и от древнего наследия остались лишь осколки: исцелять, оберегать, очищать. И, конечно же, платить цену без сомнений и колебаний. Она поёжилась, чувствуя, как чужая, родная и дорогая суть затрепетала и забилась глубоко внутри напуганным зверем. Напряглась: в чем де… Господь милосердный. Как птенца укрывает крыльями мать, она бережно окутала тёмную душу тихим приземлённым покоем, ограждая от света имени. Не сейчас, не сейчас, нынче время быть целебной мазью, а не разящим клинком. Она приняла его в себя для очищения, а не для пытки. Не для его пытки, по крайней мере. Если его витэ завораживало, пусть и горчило привкусом серы, то вот соприкосновение душ жгло ядом. По мыслям и чувствам словно бы расползалось онемение: ему, чтобы крепко стоять на своей Дороге, пришлось выкорчевать из себя всякую способность раскаиваться что в ошибках, что в проступках, что в грехах, преградить Зверю путь ледяным щитом безжалостной, пугающей убеждённости в понимании своих целей и средств. Она бы содрала этот щит с не до конца отмершего нутра, как корку закрывшейся раны сдирают с плоти, ох, с какой бы радостью… но не было шанса вернее подставить мягкую уязвимую суть под клыки Зверя, и она отступила. Его витэ завораживало, тягучими каплями срываясь с распоротого запястья на губы мертвеца, распростёртого на досках причала, пока он чеканил слова на забытом языке финикийцев: — Приди. Служи. Уничтожь отступников моей крови. Мертвец — взрослый мужчина в одеждах восточного купца, — полетел в тёмную воду, чтоб подняться из бурлящей пены ребенком с черными пустыми глазами. Чудовищное дитя улыбнулось ему — ей, — и в искажённых чертах словно бы проступали образы всех первенцев, проведённых сквозь пламя Молоха, утопленных во имя Дагона и тысячей иных способов принесённых в жертву над печатями тёмных врат. — Никто из твоего ветвистого рода не уйдет отсюда, потомок Ашура. Проклятый город, проклятый план, проклятая несчастная тварь… нельзя бороться с огнём огнём и не обжечь всех тех, кто вокруг, даже если сам его давно не боишься. Она видела и другие обличья, слышала, пусть и очень хотела заткнуть уши, другие имена — более звучные, более грозные, — имена чудовищ настолько опасных, что даже он призывал их лишь среди цепей ритуальных кругов, позабытых заклинаний и обильных жертв. Четыре имени, четыре дара, четыре проклятья. Кажется, где-то там, в мире плоти и осязания, она что-то кричала, уткнувшись в чужое плечо и вцепившись себе пальцами в волосы, пока в глубине духа, мрака и пустоты проживала своё-не-своё воспоминание о прорывающихся из кости рогах, а пламя ластилось к ногам, облизывая их подобно послушному псу… Где-то в далёком прошлом она приникала к чёрным тайнам власти над чужими чувствами и пороками, а Зверь бесновался на ослабевшей, самую малость выпущенной из рук в уплату цепи… Когда-то она металась по мертвым улицам Qart-ḥadašt всё в том же бессмысленном поиске ускользающего знания, наступила на свою же тень и поняла, что не может вспомнить, где здесь скрывались руины родного дома… Она научилась проноситься сквозь огромные расстояния в мгновение ока, как не снилось бы никакому Бруджа, да только отныне с каждым рассветом погружалась в пытку воспоминаний о том, что каждый раз, в самый важный момент, она опаздывала, опаздывала, бесконечно опаздывала, и скорость всех ветров не могла ей ничем помочь… Ненависть, отчаяние, мрачная безжалостная решимость: вот в какой тьме он вел свою охоту две тысячи лет, не считаясь с чужой болью — за поглощающим валом своей собственной до другой ему было мало дела. Охоту нельзя вести в одиночку, иначе Зверь давно бы избавил его от всех невзгод — от разума, от памяти, от чувств и целей. Зверь дал бы взамен охоту простую и сладкую, дал бы и добычу, и бескрайние угодья, и до самой Геенны совершенный хищник пировал бы на вершине пищевой цепи. В одиночестве ему было бы некуда спешить… а он все собирал и собирал себе кратковременные стаи для охоты на слишком опасных врагов, и все ради чего? Чтобы цепляться за позабытый долг мертвецов из сожженного города, долг, который и стал первой причиной его конца? Все равно же опоздал. Все равно ничего не предотвратит. Столько крови пролил, а сам не пил — что за растрата! Если истреблять скот в попытках оградить охотничьи угодья от страшных хищников из-за грани, то что же ему останется? Они все равно спят. Зачем таскать им свою добычу? Не голодать же на пустыре всю оставшуюся вечность! Глупый человек, глупый разум, глупый Улей с глупыми стайными повадками… сытый сильный Зверь должен быть один. Вспомни, как когда-то давно блуждала по западным островам. Скот суетился в бесконечной резне и болезнях, а ты могла выцеплять себе из стада самых вкусных, самых сытных, как тебе было привольно и хорошо. Я дал тебе силу не чувствовать боль тела, я же дал тебе силу не чувствовать боль разума, и как ты отблагодарила меня? Отстранилась! Сбежала из тела в чужую душу, как дала сбежать этому дурному щенку! Щенки вырастают и становятся совершенными хищниками, а вы столько лет сами тычетесь носами в иголки и скулите, что вам больно! Брось его в этих негодных угодьях и найди себе достойное логово, где не будешь ни голодать, ни горевать! Он среди этих камней только и может, что прятаться по теням, а тебя никакой соперник не сможет и поцарапать — да даже если и сможет, то я научил тебя заращивать любую рану! Будем пить вволю и станем непобедимы! Кажется, она прикусила клыком губу. Нет-нет-нет, искуситель. Молчи. Молчи, пока цепи не придушили тебе горло. Я — это ты. Я — это он. Меня не отделить и не вырвать — разве что вместе с вами. Зачем так долго ходить кругами, если вы все равно придёте обратно ко мне? Мы придем к тебе с огненным хлыстом, и его свет и гром напомнят тебе о том, по Чьему образу и подобию мы были когда-то сотворены. Ты неотделим и неуничтожим — но ты будешь закован на тысячу лет, искуситель. А теперь отойди от нас и умолкни. Гони меня прочь сколько угодно, но покой без сожалений тебе могу дать только я. …дурман схлынул, и София пришла в себя, резко ощутив и холодок ночного ветра по спине, и соприкосновение кожи с кожей, и силу, с которой она вцепилась в плечи Герилла. Внутри засела тупая ноющая боль, отсечь которую ей не помогло бы и все искусство Валерена. Она на мгновение выпрямилась, и лицо обдало легкое дуновение воздуха, после чего Герилл захрипел и вздрогнул, сбрасывая её ладони с плеч. София молча сползла на плащ. Свернулась в клубок, закрыв голову руками, и наконец позволила своему Прорицанию угаснуть. Она хотела остаться в темноте и тишине и ничего не чувствовать. Герилл что-то сказал, но она слышала его словно бы из-под воды. …лицо мертвеца тонет в черноте, а сверху вскипает пена… — Я дала тебе всё, что могла. — Она еле шевелила губами, слышал ли её Герилл? София не была уверена, что слышит сама себя. — Не проси меня ни о чём, умоляю. Кажется, она проехалась локтем по пыли и мелким камням, но ей было плевать. Дура, которая не может справиться и с пятью веками не-жизни, замахнулась на две тысячи лет чистого, неразбавленного мрака. В извечных устоях клана была своя неоспоримая мудрость… понимай она эту мудрость, то не предлагала бы такой дар врагу. У него исходов — ад или пасть Зверя, да и у неё тоже. Не только тьму не развеяла, но и сама замаралась в ней, да так, как раньше не удавалось. На что она вообще надеялась? София хрипло, надтреснуто засмеялась — зияющая прорехами память в этот раз оказалась безжалостно точна. — Ваш орден появился задолго до войн Баали, — сказала она в пустоту. — И наш клан тоже. Точнее, каста целителей. Воители пришли позже, когда Самаэль начал вести охоту на демонопоклонников… на потомков Нергала. На отступников. Врата древнее их. Врата требуют надзора. Врата искушают Зверя и подтачивают дух. Тебе не кажется странным, что целители и молохимы вышли в мир примерно в одну эпоху? Во время первой войны Баали все кланы объединились против них, все праотцы благословили потомков на эту битву — а затем один из них воцарился в Карфагене бок о бок с Молохом. Не потому ли, что лишь одна ветвь отступилась от своего долга, тогда как другая блюла его неотступно? Не в память ли о древней связи ваш предок позволял храму бога-целителя стоять посреди своей цитадели? Она уже не была уверена, выплёвывала ли пропитанные горечью слова вслух или же просто тонула в тяжелых размышлениях. Мысленное присутствие Герилла на краю сознания проявилось как-то само собой, вне её внимания, вне её контроля. Не то что это имело значение. Мог ли их прародитель быть столь жесток? Мог ли в своей мудрости принять столь безжалостное решение? Мог ли этот мир быть столь тёмен, что другого выхода просто не было — или его никогда не искали? В груди дрогнуло хриплое рыдание, и она вцепилась клыками в свою ладонь. Никто не услышит её криков. Никто. Особенно он. Что ей, в конце концов, оплакивать, кроме своих иллюзий? За спиной зашуршала ткань, глухо топнули подошвы ботинок — Герилл поднялся, но ей совершенно не хотелось спрашивать, зачем.  Вот бы он ушел. Лишь бы он остался. Пусть добьёт. Пусть вызовет на честный бой, сколь бы ни были ничтожны её шансы. Со злом мириться нельзя, его следует уничтожать… да только уничтожит она лишь замок на вратах, пригласив тьму из-за грани к обеденному столу. София сжала зубы, подавляя глухой вопль, и в рот просочилось несколько солёных капель витэ. Не будь оно таким густым, можно было бы поверить, что это обычные человеческие слёзы… после ослепления она не могла плакать, как бы ни хотела. Хлопнула о кожу ткань, захрустела под шагами пыль — Герилл остановился над ней, такой высокий, наверняка скривив губы в презрении. Плевать. Как же она устала. Сильные руки подцепили её за плечи и под колени, и София оказалась прижата к чужой груди. Герилл не одевался — она задела локтем небрежно наброшенную ткань, вздрогнула, вспомнив, что и рубашка, и плащ остались на земле, но затем просто устало прислонилась лбом к его плечу. Это всё не имело никакого значения. Ей хотелось уснуть и не просыпаться пару сотен лет, но до рассвета ещё оставалось какое-то время. Впрочем, плыть в руках Герилла сквозь ночную тишину, нарушаемую лишь шелестом травы, было приятно — насколько в её опустошённом состоянии что-то могло приносить удовольствие. Дура ты, София. Влюблённая слепая дура. Как умело закрываешь глаза… — Если бы вы были слепы, то не имели бы на себе греха, — пробормотала она себе под нос и тихо хихикнула. — Но так как говорите, что видите, то грех ваш остается на вас. — Избавь, — бросил Герилл, прежде чем налечь плечом на массивную каменную дверь. — Скоро солнце встанет, не до того. Он опустил её на знакомую смятую лежанку. — Подними руки. — Зачем? — вяло спросила София. — Чтоб завтра ночью не позориться. Подними руки, упрямая ты девчонка, — Герилл встряхнул ткань, соскользнувшую с его плеча; звучал он сейчас действительно недовольно. Она подчинилась, и Герилл тут же натянул на неё свою… кажется, в нынешние времена это называли футболкой. Впрочем, с учетом разницы их роста, Софии она доставала где-то до середины бёдер. Странная на ощупь, но пахла приятно: травой, морем, самую малость — их витэ. — Спасибо, — сказала она тихо. — Завтра поблагодаришь, — буркнул Герилл. Подошвы скрипнули о камень, когда он развернулся к двери. — Погоди! — Что? — бросил он отрывисто. — Не уходи. — Ты не в том возрасте, чтобы нуждаться в няньке. — Я не хочу оставаться одна. Не сегодня. Лежанка чуть прогнулась с краю, когда он присел рядом. София протянула руку и ухватилась за его запястье. — Обними меня ещё раз, хорошо? Герилл что-то невразумительно буркнул, но все же вытянулся рядом и сгрёб в охапку — чуть жестче, чем до этого, чуть беспорядочнее, но ей показалось, что по рукам побежало тепло. София осторожно коснулась его мыслей, утыкаясь носом в грудь. Не разрывай связь, пока мы не заснём, прошу. Она провалилась в сон быстро и незаметно, потому не могла сказать, выполнил он просьбу или нет. Ей снились улицы Константинополя, пожираемые зелёным пламенем, и волны Босфора накатывали на полузатопленную дамбу. Она держала в ладонях сочащееся кровью сердце, будто величайшую драгоценность, и спешила куда-то вперед, не обращая внимания ни на пожары, ни на мечущиеся тени. За улицей вырос широкий пустырь, в глубине которого темнела соловьиная роща, и София побежала туда, лишь каким-то чудом не спотыкаясь о корни и камни. Рослый силуэт выступил к ней из теней деревьев, и она бросилась к нему, протягивая сердце дрожащими руками. Он принял пропажу с удовлетворённым кивком, и София зашипела сквозь зубы от боли. Опустив взгляд, она поняла, что достала сердце из-под собственных развороченных ребер. Она всхлипнула и едва не упала, но Герилл придержал её, закрывая дыру ладонью. Вспомнить, как зарастить рану, почему-то не удавалось. — Ничего, — Герилл сел под деревом и усадил её рядом. Шум погибающего города давно стих. — Скоро все закончится. Он указал на небо, и там в темноте замерцал красный огонёк. — Алая звезда взошла. — Он приобнял Софию за плечи. — Мы сделали все, что могли. — Уверен? — Уверен. Больше никаких битв, никаких жертвенников, никаких тайных сговоров. Мир доживёт свои дни свободным. — Герилл уперся затылком в древесную кору; его лицо выглядело поразительно безмятежным. — Но Геенна… — Чшшш, — он поднял ладонь, прервав её, — слышишь, как тихо? Над их головами пел соловей. — Хорошо, что ты пришла, — заметил Герилл, прижав её к себе. Рана больше не болела. — Теперь я могу быть спокоен. София взглянула на звезду — та мерцала посреди бледнеющего неба. — Кажется, я тоже спокойна, — она положила голову ему на плечо. Светало. Спешить им наконец было некуда.