Часть 1

      Итэру знакома смерть. Даже ближе, чем он бы того хотел. Теория смерти преследует его уже тысячи, десятки тысяч лет — незримой поступью она скрывает его следы, уводит за собой вдаль, сдавливая тонкое запястье. Он предстаёт перед ней неопытным мальцом, улыбается её холодному взгляду, да желает ей счастья. Он выглядит юношей, смотрит вдаль ясным золотом глаз и всегда видит нечто хорошее, скрытое на тёмной стороне Луны. Люмин он любил, всегда уважал, и никогда не чувствовал страха, защищая её холодное тело своим.       Путешественник когда-то слишком давно, но и совсем недавно для самой Вечности Галактик, потерял свою Планету. Видеть, как некогда живое государство утопает в агонии, было всё равно: золотые слёзы, предавшие его философию и существо, стекали по щекам, оставляя после себя жалкие клочки жизни. Потому что позволил земле его детства пасть, превратиться в руины. Он помнил, как сжимал ладошку сестры, вглядываясь в серьёзное лицо, ощущая её защитную ауру. Он никогда не был виновен в этом, не была и она, но дикий холод и смрад разлагающихся тел будет вечно схоронен в его сердце, как напоминание: ты был слаб и никого не смог спасти. — Пойдём, — сказала тогда сестра. — Здесь больше нет для нас места, — она говорила что-то ещё, взывала его разум к ответам, пока он ломался, плавился от жара огня, пожирающего дворец и райский сад. — Мы здесь лишние.       В тот день, тысячи золотых эр назад, он пал как Божество, пал как тот, кто не справился с бедствием, позволив людям сгинуть в собственных мёртвых землях. В тот день, он принял титул Божества без верующих, Божества без Алтаря, позволив Люмин держать себя за руку, отправляясь по тёмным граням космоса в виде разноцветных светил — небольших звёзд, скрывающих внутри огромную силу.       Он помнит об этом так хорошо, словно это случилось вчера; он видел, как галактику пожирала тьма, несла скорбь прошедших дней.       Оголённая плоть блестит золотом, пока цветок — так отдалённо похожий на тот, что он видел в пшеничных волосах своей сестры — игриво блестит элементальной энергией у него в руках. Букет — лишь скромное подношение, но отданное от всего сердце. Итэр… Ох, Итэр не смог придумать ничего лучше этого. Он знает, что Траин вспомнит их, если увидит. Вспомнит, как пятьсот лет назад сражался вместе с холодным Божеством в белых одеждах и как она шептала ему в ночи о своей потерянной семье.       Ступает он медленно, считая каждый шаг, осматривая окрестности заброшенного мира. Путешественник помнил всё то, что не желает вспоминать, проливая скрытое злато слёз на подушку: его спокойный сон прерывал один и тот же кошмар, сотканный из разрушений — тысячи миров за спиной стонали и всхлипывали, молили о спасении, протягивая сгнившие руки к Светилу, надеясь урвать кусочек света себе. Он знает, что существа, почти все из тех, кого он встречал, эгоистичны по своей природе. Они заберут его свет себе и устроят новую преисподнюю уже под землёй.       Итэр слегка улыбается, вдыхая запах свободы полной грудью: полевые травы, особый, слегка сладковатый запах сухого пурпурника заставляет его прикрыть глаза и отдаться мёртвым просторам, где его никто и никогда не должен найти. Ветер треплет его волосы, с заботой расплетает аккуратную косу, и у Путешественника сжимается сердце. Он слышит шёпот тысяч мертвецов, сгоревших в чёрном пламени Бездны. Запах смерти просачивается в воздух, и призрачная ладонь Капитано уже не кажется ему такой заботливой. Ветер становится ледяным, пропитанным древней магией и единственное, что он может делать — это идти дальше, ведь там его ждёт спящий мертвец. Одинокий и ждущий. Дикие порывы обрушиваются на его обманчиво хрупкую фигуру и заставляют внутренности сжиматься в небольшом страхе, потому что осознание стукает по мыслям внезапно.       О нём уже знают. Его уже ждут.       Мёртвая тишина сразу бросается во внимание: здесь не поют птицы, нет заплутавших заврианов, да даже хилличурлов нет. Лишь их лишённые жизни тела лежат на земле, подпитывая и так мёртвое место скорбью и мрачной аутентичностью. Магический купол вокруг очевиден, но Итэру даже не приходится прорывать защиту ради одной встречи, потому что его пропускает внутрь: он чувствует, как загораются символы Ночного Духа у него под кожей, даруя обманчивое чувство защищённости, даруя свет внутреннего пламени, из которого соткан и он сам.       Первые кристаллы льда встречают его гордо: пронзают землю, устремляют кончики в небеса, защищают центр королевства смерти, но доброжелательно расступаются, стоит Итэру подойти ближе. Он не останавливается, видя знакомую тёмную фигуру. Лицо слегка краснеет: от порывов ветра или от вида того, кому мог бы отдать своё сердце.       Сухожилия на ладонях дёргаются, словно желая схватить меч для большего спокойствия, но желание драться за свою безопасность пропадает: Вайоб, почувствовав знакомую энергию, понимающе уходит в Царство Ночи, оставляя Алтарь Капитано без защиты, ведь Итэр сможет защитить их всех.       Он приподнимает голову немного выше и благодарно кивает пустоте, всматриваясь в привычную тьму лица, ощущая покалывание кожи от мороза. — Я пришёл, как и обещал. Надеюсь, ты ждал меня?       Ветер, не такой сильный и злобный как раньше, игриво щекочет оголённый живот и поясницу, подзывает ближе; Капитано всё так же статен и горд, как и при жизни, даже когда сидит на троне и охраняет души погибших, души товарищей, которых заключил в своё сердце. Итэр думает, что они похожи — у одного вместо сердца механизм сбора душ, у другого — бесконечные свитки с историей государств, планет, целых галактик, от которых просто так не избавиться. — Я знаю, что ты ждал… — улыбка на его губах открытая, довольная и радостная. Сама концепция смерти ему знакома очень даже хорошо, но разговаривать с покойником, желанным мертвецом, ему приходится впервые. Обычно, он убегал от пронзительного взгляда Эона, оставляя за спиной разрушения и трепещущие в волнения крылья несли его дальше — туда, где нет опасностей. Воительный оклик сестры и гордо поднятая рука с зажатым в ней мечом — она всегда стремилась защищать от своего мёртвого холода, не желая многим смерти, но покорно отступала, когда всё падало в разрушении у её ног.       Сколы на многочисленных широких ступенях — сама старость Тейвата, ведущая в небытие. Всё вокруг умирает: совсем скоро Тейват умрёт тоже, превратившись в прах. Он представляет, как его друзья и многочисленные товарищи будут окутаны тёмным, проклятым огнём смерти за нарушение уставов. Как он сам будет наказан за попытки бегства от того, кто считается кем-то большим, чем обычное Божество Жизни одной из крошечных планет.       Он вздыхает громко, лёгкими чувствуя тяжесть, носом чувствуя смерть — запах её приятен, уже привычен, потому что тысячи и тысячи миров за его спиной до сих пор взрываются Сверхновой, пропадая в космическом пространстве. Там пустота, нет ничего и никого, лишь тьма, да горящие золотом глаза Эона Разрушения. Тишина окутывает сознание — там, высоко над землёй, даже выше самых пушистых облаков; там, где перестаёт действовать гравитация, тоже всегда тихо. Как и здесь, в минуту молчания.       И лишь крепкая хватка на ладони, согревающая его тёмными вечерами, не хуже горящего взгляда Люмин спасала его от пустошей — разрушенных Нануком планет. Они всегда были вместе, вместе и сейчас — он видит свет далёкой звезды, что теплится в сердце Капитано, оставленный в далёком прошлом. Он лишь может надеяться, что его сестра счастлива. Они всегда-всегда рядом, одновременно с этим — совсем далеко. Они никогда не разлучались на более чем десяток лет. А здесь, в этом полумёртвом мире, где мерцает в свете морских фонарей континент, он позволил себе спать пятьсот лет, даруя ей, своей холодной половине, приносящей смерть и защиту, согласие на полное разрушение в одиночестве; она скрылась от Итэра под пологом тёмной стороны Луны, не давая ему возможность заглянуть ей в глаза. Они не делятся своим светом друг с другом более, оставляя во рту горький привкус. Без Луны нет смысла от Солнца; без Смерти нет Жизни. — Ты счастлив? Твой сон теперь бесконечен и спокоен, ты никогда не сможешь умереть. Если только проклятие не разрушится, даруя тебе свободу… Даруя свободу всем. Никогда не понимал желания жертвовать собой… Умирать ради кого-то…       Итэр подходит ближе. Он чувствует себя спокойным, уверенным. Смерть никогда не была признаком уныния — всё погибает, все погибают — но он никогда не встанет на её пути. Он слишком любит Люмин, чтобы сдерживать её природу. Он видит только то, чего не видят другие — поток собственной жизни, который никогда не прекратится для него.       Ветер стихает, когда он становится совсем рядом с троном. Его пальцы, что крепко вцепились в крепкие стебли долгие часы назад, слегка дрожат. Он разжимает их и с грустной улыбкой поглаживает лепестки Сесилий, собранных сегодня же. Они особенные, думает про себя Итэр. Ведь не ломаются от сильных ветров Мондштадта, сверкают прозрачным белым полотном, олицетворяя стальную волю, свободу и саму жизнь. Они белые, как никогда подходят под наряд Люмин, но именно сейчас, они всё больше подходят тьме Капитано, его характеру и стальному взгляду синих глаз, который он видел лишь единожды.       Путешественник задумчиво смотрит на вздымающуюся в спокойном и глубоком дыхании грудь, ласково тянется к жёсткой перчатке и сжимает его ладонь. В воздухе рядом с ними появляются золотые огоньки: они искрятся жизнью, освещая пространство счастьем и беззаботным смехом — светлячки приносят голоса жителей Натлана. Но мужчина перед ним всё так же недвижим, не слышит радости, не видит огоньков, что парят над его могилой, святилищем. Он словно труп, но Итэр дарит ему свою жизнь, своё тепло. — В Натлане всё хорошо. Благодаря тебе, твоей жертве… — голос у Итэра слабый, но льётся игривым ручейком: из гортани доносится подобно потустороннему шёпоту звёзд, окутывает яркостью тысяч Солнц.       Теория смерти ему знакома, потому что Люмин буквально является её частью. Знакомы и разрушения планет, что оставляют после себя беспорядочные метеориты, горящие историей остатки цивилизаций. Итэр знает, что ему, как Божеству, позволено влюбляться: он может полюбить всем сердцем, может держать товарищей за руки или обниматься; может без страха идти в бой — он растворится звёздной пылью и соберётся заново, возрождаясь легендарным Фениксом. Иного не дано, а посему, Итэр дарит Траину и себя тоже: Сесилия и он означают свободу. — Ты называл меня нимфой, хотя сам ребёнок жизни и смерти. Особенный…       Сердце у Итэра огромное — он хранит внутри него память о бесчисленных мужчинах и женщинах, о детях и стариках, о любимых и врагах… Он помнит всё, делая вид, что последние летá во внутренностях до сих пор течёт красная, проклятая кровь, заставляющая его забывать о прошлом и быть частью мира, к которому он не принадлежит. Он лжёт всем, не желая быть живым святилищем истории иных миров. Но не так давно, тёмными ночами, когда он сидел возле костра и грелся под тёплой шубой Капитано, Путешественник позволял ему слышать биение своего сердца, позволял ему слышать жизнь внутри своих внутренностей, позволял видеть свет своей крови, рассказывая о дарах и проклятиях Божественности. Он позволял ему вглядеться в цивилизации других миров, делая Траина частью своего бытия. — Ты такой особенный…       Итэр не плачет. Он не чувствует боли и печали по кому-то, ведь единственное, что у него всегда будет — это он, его большое сердце и Люмин. Его не интересует смерть, как явление, ведь это он тот, кто сидел на развалинах своего государства, глядя в золотистые глаза живого воплощения Разрушения, в бессердечные глаза Нанука, и улыбался, проклиная весь его род, но не чувствуя гнева. Воплощение Солнца священно, оно не может быть плохим. — Я по-настоящему тебя любил. Ты был для меня целой планетой, — Итэр шепчет пересохшими губами. Волнуется. Его сердце колотится в груди, а странный блеск в глазах выдаёт все его чувства. Боги не плачут, Божества — особенно, но, ломая рёбра, его большое сердце обливается золотой кровью, и его улыбка меркнет, скрываясь за тучами. — Нас было мало, я не успел распробовать всего, что ты мне давал… Я не успел насытиться жизнью. И снова планеты рушатся в моих глазах. Я должен был уже привыкнуть, но каждый раз что-то идёт не так.       Улыбка у Итэра всегда широкая и яркая, кроткая и настоящая, но никогда она не была такой поломанной, рушащей устои его жизни. Боги не плачут, Божества особенно, но золотые слёзы его дара, его проклятия, падают на тёмную перчатку Капитано, освещая внутренним светом, сплетаясь вместе с дарами сестры. Оставляют неизгладимый отпечаток на судьбе того, в ком они видели товарища, друга, а Итэр ещё и того, кому мог бы подарить сердце. — Мне так тебя не хватает…       Планеты всегда рушились в его глазах. В их глазах. Они являлись неустойчивой конструкцией, которой только дай толчок — разлетятся по галактике огромным взрывом Сверхновой. Цивилизации, жизнь и живые существа по щелчку пальцев переставали существовать, отправляясь в небытие. Итэр всегда воспринимал концепцию смерти как должное, но никогда ещё он не желал, всем сердцем не горевал о ком-то, кто за пару месяцев оставил внутри него дар своего бессмертия. Они обменялись проклятиями душ, заставляя друг друга поверить, что в один день всё может стать чем-то иным.       Проклятый мужчина всё так же недвижим. Холодные ветра Очканатлана приносят восторженные крики взрослых и детей, ведь война, наконец, завершена. Спустя долгие века их мучений и страхов, некогда тихий регион наполняется жизнью. Воодушевление ещё долго не будет покидать дикие земли, создавая новый виток удовольствия для их жителей.       Проклятый мужчина всё так же недвижим. Белоснежные лепестки Сесилии ласкают тёмно-синий камзол, слегка трепещут на ласковом ветру. Золотистые разводы сына и дочери звёзд блестят на его руках, окропляют разлагающееся лицо слезами. Он не слышал и слова Путешественника, ведь он спал, но чувствовал тоску того, чьё сердце слишком огромно, чтобы вместить внутрь себя грусть и траур целых звёздных систем, целого космоса, не имея права заканчиваться на достигнутом.       Итэр любил, Итэр любит, и Божество, что льёт золотые, священные слёзы по любимому — тому подтверждение.