II

      Ирина все чаще задумывалась о своей жизни. Каждый день тянулся за предыдущим, сливаясь в монотонную серость, которая не приносила радости. Работа — единственное, что наполняло ее будни хоть каким-то смыслом. Она привыкла быть сильной, выдержанной, уверенной в себе. Но иногда, глубоко внутри, ей хотелось другого — почувствовать заботу, ощутить чьи-то теплые прикосновения, обнять кого-то, не боясь показаться слабой. Обрести новые краски.       Почему раньше она так редко об этом думала? Когда именно жизнь сузилась до подобных мыслей? Все, о чем она сейчас думала, раньше казалось таким второстепенным, но внезапно почему-то стало занимать ее мысли чаще и чаще. Она вспомнила его.       Едкая ухмылка, внимательный, пронзительный взгляд, который всегда замечал больше, чем хотелось бы. Как же его звали? Геннадий.       Ирина усмехнулась самой себе. Конечно, она не забывала. Кривицкий Геннадий Ильич. Она знала, в каком отделе он работает и даже имела знакомого среди его коллег. Но имела ли она право делать хоть шаг навстречу? Могла ли перевести их рабочее взаимодействие в нечто большее? Нет… не могла. Да и не хотела.       Или все-таки хотела?       Но она ждала. Ждала, что он – такой прыткий, порой даже нагловатый в своем деле – сам найдет повод появиться в ее отделении. Придумает нелепую причину, явится к ней в кабинет, снова заговорит своим уверенным, слегка насмешливым тоном. Конечно, она сразу бы все поняла, но приняла бы правила его игры. Возможно, тогда что-то бы и случилось.       Но ничего не случилось.       Была только тишина.       Рутина работы и больше ничего.       –  Ирина Алексеевна…       Она вздрогнула, выныривая из мыслей, и подняла глаза. В дверях стоял один из новых докторов, Кирилл Александрович.       –  Что-то случилось? – ее голос звучал жестче, чем она того хотела.       –  Простите… Там поступил пациент… — неуверенно начал врач.       – И? – Ирина прищурилась. – Вы не можете справиться самостоятельно? Разве он генерал, министр?       –  Пациент требует именно вас, – тихо ответил он.       Ирина раздраженно нахмурилась.       – Интересно… – она резко поднялась из-за стола. Раздражение в ней разгоралась с новой силой. – Что ж, пойдемте посмотрим, кто у нас тут такой важный.       Она шагнула вперед, не подозревая, что через несколько минут все изменится. Почему она… она, заведующая отделением, должна принимать рядового пациента? Ей никто не звонил, не просил, не сообщал о его прибытии заранее. А значит, это не какая-то важная персона, не высокопоставленный чиновник, не влиятельная фигура, требующая особого внимания.       Обычный пациент. Еще один в бесконечной паутине больничных историй. Ирина уже собиралась сказать об этом вслух, когда вдруг заметила странную нотку в собственный внутренних ощущениях.       Что это? Предчувствие?       – Кто он? – Ирина шагала по длинному коридору, стараясь сохранять невозмутимость, но с каждым мгновением чувствовала, как внутри поднимается странное, тягучее беспокойство.       – Мужчина, сотрудник правоохранительных органов, – отозвался идущий рядом врач. – То ли переволновался, то ли что-то еще… Внезапно стало плохо. Коллеги вызвали скорую. Жалуется на боль за грудиной, все признаки инфаркта налицо, но… – Кирилл Александрович замялся, словно не зная, как сформулировать мысль. – Он не подпускает никого. Категорически. И потребовал позвать именно вас.       Шаг Ирины на мгновение замедлился.       Слова врача, будто тонкие нити, начали сплетаться в голове в цельную картину, дорисовывая пробелы домыслами. Странное поведение пациента, отказ от помощи других врачей, требование видеть только её… Но сильнее всего в словах идущего рядом врача отзывалось одно: сотрудник правоохранительных органов.       Эта фраза будто застряла в воздухе, обрела вес, вплелась в её мысли, заставив сердце замереть на мгновение. Остальное – жалобы на боль, вызванная скорая, отказ от врачей – стало лишь фоном, незначительными деталями.       Главное уже было сказано.       Ирина чувствовала, как внутри поднимается тревожное предчувствие, как каждый шаг вперёд приближает её к неизбежному ответу. Осталось лишь произнести вопрос, уже зная на него ответ.       – Как его зовут? – задала она вполне логичный вопрос, но ответ уже знался заранее.       – Кривицкий Геннадий Ильич.       Глухо отозвался голос врача, но Ирина его уже не слышала.       Мир на мгновение сузился до одной точки.       Пазл сложился.       Она прикрыла глаза, сжав пальцы в кулак, как будто пытаясь удержать хлынувшие эмоции под контролем.       Это он.       Кажется, еще недавно она ловила себя на мысли, что ждет. Ждет хоть чего-то. Хоть мельчайшего повода, случайного появления, встречи, не обремененной работой и формальностями.       И вот он снова здесь.       Она могла бы позволить себе смягчиться, могла бы улыбнуться, могла бы спросить не как врач, а как женщина. Но нет.       Маска строгой, неприступной заведующей накладывается сама собой. Она привычно прячет эмоции за выверенной сдержанностью, за ледяным спокойствием, за тоном, в котором не дрогнет ни одной ноты.       Рука тянется к дверной ручке.       Щелчок.       Дверь открывается.       Их взгляды встречаются.       – Как видите, Ирина Алексеевна, не могу я без вас, – ухмыльнулся Геннадий, но улыбка вышла бледной, не такой дерзкой, как обычно.       Он сидел на краю больничной койки, рубашка расстёгнута на пару верхних пуговиц, рука все еще машинально лежит на груди, будто удерживая боль. Однако в его глазах, несмотря на усталость, все так же искрился знакомый огонёк бравады.       Такого его она видела впервые.       Обычно он выглядел безупречно – строгий костюм, идеально выглаженная рубашка, уверенная осанка и тот неизменный прищур, в котором угадывалось то ли превосходство, то ли лёгкая насмешка. Но сейчас…       Рубашка смялась, галстук ослаблен, волосы чуть взъерошены, а сам он казался уставшим, даже вымотанным. Он пытался держаться, привычно храбрился, но опытный взгляд Ирины легко подмечал, что ему даётся это с трудом. Каждое слово давалось с усилием, дыхание было неровным, а в глазах временами вспыхивала боль, которую он старательно скрывал.       – Так… – её голос прозвучал ровно, почти отстранённо, но внутри, словно натянутая струна, дрожало напряжение. — О том, как вы соскучились по мне, Геннадий Ильич, расскажете потом. А сейчас, будьте добры, ложитесь.       Она шагнула ближе, касаясь ладонью его плеча, едва ощутимо надавила, будто подталкивая его к тому, чтобы он лег.       Он не сразу подчинился.       –  Вам нравится командовать, да? – усмехнулся он, но улыбка вышла слабой, даже немного болезненной.       – Особенно, когда пациенты упрямые, – она склонила голову, вглядываясь в его лицо. – Вы ведь понимаете, что чем быстрее подчинитесь, тем быстрее я смогу разобраться, что с вами?       Его взгляд медленно прошёлся по её лицу, задержался на глазах, но потом, будто признавая поражение, он коротко вздохнул и откинулся назад.       – Вот так, – одобрительно кивнула Ирина, быстро оценивая его состояние. – Теперь дышите ровно, не двигайтесь.       – Не думал, что когда-нибудь услышу от вас просьбу не двигаться, – пробормотал он, чуть скосив на неё взгляд.       – Ещё слово и я сама вас отключу от реальности, – без тени улыбки пообещала она, но в голосе все же проскользнула тёплая, почти незаметная нотка.       А он заметил.       И почему-то впервые за вечер его глаза засветились чем-то, что не имело ничего общего ни с болью, ни с усталостью.

***

      Она невольно задержала дыхание, наблюдая, как его грудь плавно поднимается и опускается, подчиняясь размеренному ритму сна. Впервые за все их встречи он не спорил с ней, не отпускал язвительных замечаний, не бросал на неё испытующих взглядов. Просто лежал, спокойно, безмятежно, как будто вся тяжесть дней, бессонных ночей, бесконечной работы на износ наконец отступила, хотя бы на короткое время.       Результаты обследования говорили о сильном переутомлении, стрессе, вероятно, даже истощении. Ничего критичного, но если он продолжит в том же духе, организм однажды просто сдастся. Ирина знала таких, встречала не раз — тех, кто работал на пределе, кто считал, что усталость можно загнать поглубже, что отдых — это слабость.       Она вздохнула и, опустив взгляд, медленно опустилась на стул рядом с его кроватью.       – Довёл себя, Геннадий Ильич, — пробормотала она скорее для себя, чем для него.       Он пошевелился, брови едва заметно дрогнули, но сон оказался крепче. Видимо, организм взял своё, отключив его, несмотря на привычку всегда держать себя в тонусе.       Ирина посмотрела на его руку, лежащую поверх одеяла. Крепкая, с тонкими белыми полосами старых шрамов. Интересно, сколько раз он брался за работу, не обращая внимания на собственные раны? Сколько раз пренебрегал болью, считая её незначительной?       Она тихо вздохнула и, чуть поколебавшись, легонько коснулась его запястья кончиками пальцев.       Геннадий пошевелился, веки дрогнули, и через секунду он приоткрыл глаза. Некоторое время он смотрел в потолок, потом медленно повернул голову, и их взгляды встретились.       – Неужели я настолько плох, что вы решили лично следить за мной? — его голос прозвучал хрипло, но в глазах мелькнула тень знакомой дерзости.       – Скорее, настолько безответственны, что не могу оставить вас без присмотра, — ответила Ирина, не убирая руки.       Он усмехнулся, слабо, но искренне.       – Вам идёт заботливый тон.       – Вам не идёт такой вид.       – Значит, будем работать над ошибками?       Она склонила голову, чуть прищурилась.       – Начнём с первой: вы будете отдыхать.       Геннадий чуть повёл плечом, будто собирался возразить, но потом лишь устало вздохнул.       – Вы меня совсем не боитесь, да?       – Боюсь, — она наклонилась ближе, одарив его таким взглядом, от которого он на миг затаил дыхание. — Боюсь, что вам снова взбредёт в голову исчезнуть и довести себя до такого состояния.       На этот раз он промолчал.       Ирина улыбнулась уголком губ.       – Спите, Геннадий Ильич. Я ещё побуду здесь.       И, как бы подтверждая свои слова, её пальцы на его запястье сжались чуть крепче.       В какой момент она позволила себе больше, чем следовало? Когда тонкая грань между врачебным долгом и чем-то личным, недопустимо личным, оказалась размыта?       Она знала, каково это — сопереживать пациенту, входить в его положение, понимать, что за строгими графиками осмотров и анализов стоят живые люди. Но сейчас… Сейчас всё было иначе.       Она не просто наблюдала за его состоянием, не просто оценивала показатели, следила за пульсом, дышала облегчённо, когда кардиомонитор показывал норму. Она волновалась. По-настоящему, по-личному.       Тепло его кожи под её пальцами… Она задержалась на этом прикосновении дольше, чем следовало. Её рука легла на его запястье не просто для проверки пульса, а будто для того, чтобы убедиться – он здесь. Настоящий. Живой.       Ирина почувствовала, как по телу пробежала лёгкая дрожь. Ей не нравилось это осознание – слишком личное, слишком откровенное. Она врач, заведующая отделением, у неё сотни пациентов… Почему же именно этот мужчина выбивает её из привычного равновесия? Почему взгляд скользит по его лицу не с профессиональным интересом, а с чем-то большим?       Она резко убрала руку, словно обжёгшись. Сделала шаг назад, но этого было мало – его присутствие всё равно будто заполняло собой пространство.       Неловкость подкатила к горлу, заставляя сглотнуть. Стыдно ли ей? Возможно. Страшно? Определённо.       Но, может, хватит? Может, пора признать то, что и так очевидно?       Он ей нравится. Очень нравится.