IV

      С самого утра у Ирины не нашлось ни одной свободной минуты – ни чтобы заглянуть в палату, о которой не давали покоя тревожные мысли, ни даже чтобы просто присесть. Работа захватила ее без остатка. Сначала несколько сложных операций потребовали ее участия, затем срочный звонок заставил мчаться в министерство на важное совещание, которое невозможно было отложить. А как только она вернулась в отделение, на нее обрушился новый вихрь событий: разгневанные родственники пациента, чей сложный характер вновь посеял хаос в больничных стенах. Они требовали ответов, спорили, обвиняли, а Ирина, собрав всю свою выдержку, терпеливо разъясняла ситуацию, стараясь успокоить их.       Времени не было совсем. Когда в обеденный перерыв она выбежала к машине, чтобы отправиться в министерство, на ходу бросила наставление медсестре: – Проверьте, как там Геннадий Ильич. Если что, дайте ему побольше успокоительного, а то он чересчур активничает. Ему бы не мешало немного отдохнуть, – проговорила она, то ли со скрытой злостью, то ли с раздражением и тут же скрылась за дверью.       Лишь к вечеру все наконец обрело привычный ритм. Ирина опустилась на диван, позволяя себе несколько минут тишины. Усталость наливала тело тяжестью, ощущалась в каждом движении, в каждом вздохе. Ей бы отдохнуть подольше, закрыть глаза, позволить себе расслабиться, но внутренний голос настойчиво напоминал о палате, о человеке, мысли о котором не покидали ее весь день.       Всего лишь взглянуть, убедиться, что с ним все в порядке. Вот и все. Именно так она пыталась себя успокоить.       Ирина поднялась с дивана, бросив беглый взгляд на часы. Время неутолимо бежало, но в больнице жизнь не замирала ни на минуту. Она устало провела рукой по лбу и направилась к двери, собираясь отправиться в палату, но едва взялась за ручку, как в коридоре послышались быстрые шаги.       Дверь распахнулась прежде, чем она успела открыть её сама, и в кабинет ворвалась старшая медсестра. Фаина Игоревна дышала тяжело, щеки её раскраснелись от спешки, а глаза блестели тревогой. Она так торопилась, что едва не сбила Ирину с ног.       – Фаина Игоревна! – возмущённо воскликнула Ирина, делая шаг назад. – Осторожнее! Что за спешка?       – Простите, Ирина Алексеевна, – выдохнула старшая медсестра, хватаясь за косяк двери, словно ей требовалась опора. — Там просто…       – Видимо, пожар? — усмехнулась Ирина, машинально потянувшись к карману халата, где лежала связка ключей. В последнее время на их отделение сыпались одни проблемы.       Фаина Игоревна покачала головой и произнесла почти шёпотом:       – Хуже. Геннадий Ильич сбежал.       – Что?       Только и услышала Фаина Игоревна, но сама Ирина Алексеевна уже ничего не говорила, не теряя времени, она рванула по направлению той самой палаты. В груди колотился тревожный пульс, а в голове метались мысли. Корила ли она себя за то, что за весь сегодняшний день так и не смогла наведаться к нему? Возможно, причина заключалась именно в этом. Она сама не знала, ничего не понимала.       Когда она вбежала в палату, её взгляд сразу упал на пустую кровать. Подушка была немного примята, простыня небрежно смята – словно человек только что покинул её. Рядом, на прикроватной тумбе, лежала небольшая записка. Ирина схватила её дрожащими пальцами и быстро пробежала глазами по строчкам:       – Спасибо вам огромное, Ирина Алексеевна. Я очень вам благодарен, но служба зовет.       Рядом стояла коробка конфет, аккуратно перевязанная лентой, словно оставленная в знак благодарности… или, быть может, прощения.       Ирина медленно опустила записку, переводя взгляд на кровать. Больничная одежда, недавно носимая мужчиной, была аккуратно сложена на ней. Ткань ещё хранила его запах, слабый, но ощутимый, как напоминание о его недавнем присутствии.       Она без сил опустилась на край кровати, плечи её поникли. В коридоре были слышны шаги, но Ирина их не слышала. Всё, что осталось в этом пустом пространстве – это тишина и слабый запах исчезнувшего человека.       Он и впрямь задержался в этих больничных стенах. Геннадий не мог вспомнить, когда в последний раз позволял себе так долго отдыхать. Конечно, в тот день он чувствовал себя ужасно и потому не стал возражать, когда коллеги вызвали скорую. Но теперь ему было куда лучше. Оставаться здесь не имело смысла. И всё же он не спешил уходить.       Причина была проста – Ирина. Эта женщина вызывала в нём странное, непривычное волнение. Ему нравилось выводить её из себя, наблюдать, как она сдерживает эмоции, борется с его вызывающим характером. В этом было что-то притягательное, почти азартное. Но за этой игрой скрывалось нечто большее. Нежность. Тонкая, невесомая, но ощутимая. Он видел её во взгляде Ирины, чувствовал в её голосе, в каждом её движении. И от этого уходить не хотелось ещё больше.       Но реальность напоминала о себе. Телефон разрывался от звонков коллег, сообщавших новости с работы, требовавших его участия, его решений. Геннадий знал, что пришло время снова включить холодную рациональность, отложить чувства, вернуться к привычному ритму жизни. Как нельзя кстати объявился и друг, пришедший его навестить. В руках у него был пакет с гражданской одеждой.       Не раздумывая, Геннадий переоделся и, с лёгкой улыбкой на губах, совершил побег.       Переживала ли она за него? Еще как!       Геннадий мог не замечать или попросту игнорировать собственное состояние, но Ирина знала – его самочувствие могло быть обманчивым. Временное облегчение не означало полного выздоровления. Ему требовался покой, а не новый виток упрямства и стремление поскорее вырваться из-под её контроля.       Она злилась. На него, на его упрямый характер, на то, как он легкомысленно относится к себе. Переживания и раздражение сливались в один комок внутри, сжимая её изнутри.       Ирина сидела в своём кабинете, глядя в одну точку, когда почувствовала под пальцами что-то шершавое. Опустив взгляд, увидела, что всё это время сжимала в ладони его записку, смяв её так, что от прежней аккуратности не осталось и следа.       Она развернула листок, пробежалась глазами по знакомым строчкам, написанным его размашистым почерком. Простые, почти небрежные слова – и столько смысла между ними.       Смысл был в том, что он не думал о себе. Всё, что занимало его мысли – это работа. Погружённая в свои мысли, Ирина не заметила, как за окном сгустилась ночь, а стрелки часов уже приблизились к полуночи. Бессонные часы, проведённые в кабинете, тянулись медленно, но сейчас усталость накатила внезапно, оседая на плечах тяжёлым грузом.       Хватит. Пора домой.       Она поднялась, бросив взгляд на маленький диванчик, который за последние часы стал её невольным собеседником. Тот будто в ответ укоризненно напомнил, как часто она сама забывает о себе, теряясь в заботах о других.       Пора отдохнуть. Перестать терзать себя мыслями, выспаться, а утром – на свежую голову попытаться разобраться в том, что с ней творится.       На улице было темно, даже больничные фонари не горели, будто кто-то нарочно погасил весь свет в этом дворе. Ирина раздражённо выругалась себе под нос. Она шла осторожно, надеясь не споткнуться о бордюр или, того хуже, не врезаться в столб и не пополнить ряды пациентов собственного отделения.       Как будто этого дня было мало!       Раздражение только усиливалось. Такси она вызвала, уведомление о прибытии пришло, а машины, конечно же, нигде не было. То ли водитель заблудился, то ли просто решил поиграть с её терпением. Впрочем, сегодня казалось, что весь мир сговорился усложнить ей жизнь.       С тяжёлым вздохом она шагнула дальше по аллее, на мгновение закрыв глаза и глубоко втянув прохладный ночной воздух. Ей просто хотелось, чтобы этот день наконец закончился. Чтобы все эти неприятности рассыпались в пыль вместе с ночным ветром.       Дойдя почти до выхода из больничного двора, она уже всерьёз подумывала перезаказать машину – может, за воротами будет проще найти её. Но едва она сделала ещё пару шагов, как сзади послышался звук – тихий, но отчётливый.       – Всё-таки какая вы стойкая женщина, Ирина Алексеевна...       Звук был неожиданным, но знакомым до дрожи. Она остановилась, на мгновение задержав дыхание, и медленно обернулась.       В нескольких метрах от неё стоял он. Человек, который в последние дни сводил её с ума своим упрямством. Тот, кто заставлял злиться, волноваться, спорить, но в то же время – надеяться.       Геннадий выглядел иначе, чем в последние дни, проведённые в стенах больницы. Ни следа усталости, ни бледности, ни того болезненного упрямства, с которым он не хотел признавать, что нуждается в отдыхе. Теперь перед ней стоял совершенно другой человек – уверенный, собранный, дерзкий. Он улыбался, а в его глазах плясал знакомый озорной блеск.       Но больше всего её выбила из равновесия его форма.       Идеально сидящая, подчёркивающая осанку, придающая ему особую привлекательность. Эта деталь делала его ещё более возмутительным. В одной руке он держал розу, и Ирина сразу поняла, кому она предназначалась.       Злость вспыхнула в ней моментально, как спичка. Конечно же, он появится вот так – внезапно, неожиданно, с улыбкой, с цветами, словно и не было всех тех эмоций, что она пережила за него.       Она не подала виду.       Сделала глубокий вдох, скрестила руки на груди и посмотрела на него с лёгкой, почти ленивой усмешкой.       Что она может сделать? Только одно – показать полное равнодушие.       – Зачем пришли? – голос Ирины звучал холодно, а руки были скрещены на груди, словно преграда между ними. – Вы ведь сами покинули палату, даже не сочтя нужным уведомить кого-либо. Значит, чувствуете себя гораздо лучше. Следовательно, моя помощь вам больше не требуется.       Она смотрела на него с непроницаемым выражением лица, стараясь казаться равнодушной. Но внутри всё сжалось, словно в тугой узел. Он стоял напротив — уверенный, самодовольный, в форме, с той самой ухмылкой, которая неизменно её раздражала… и, что хуже всего, нравилась.       – Вот как? – Геннадий усмехнулся, качнув головой. – А мне казалось, вы будете рады меня видеть.       – С чего бы? – её голос прозвучал отстранённо.       – Ну, хотя бы потому, что беспокоились.       Ирина прищурилась, но не дала эмоциям вырваться наружу.       – Не льстите себе, Геннадий. Я беспокоюсь обо всех пациентах.       – Правда? –он шагнул ближе, сжимая в пальцах одинокую розу. – Значит, я был просто одним из многих?       Она выдержала паузу, будто обдумывая ответ, а потом пожала плечами.       – Именно.       Геннадий хмыкнул.       – Тогда странно, что вы так злитесь.       – Я не злюсь.       – Конечно. Вы просто пронзаете меня взглядом, от которого хочется забаррикадироваться в том самом отделении, откуда я сбежал.       Она отвернулась, сделала вид, что её это совершенно не трогает, и принялась медленно надевать перчатки, будто ему уже и вовсе не уделяет внимания.       – Вы напрасно тратите своё время, – добавила она спустя секунду.       Геннадий не торопился уходить.       – А если мне не на что его тратить?       Ирина вскинула на него взгляд – быстрый, колючий, но он его поймал.       – Вы так и не сказали, зачем пришли, — она вновь заговорила ровно.       – А разве непонятно? – он протянул ей розу.       Она бросила короткий взгляд на цветок, но не взяла.       – Думаете, одного жеста хватит, чтобы я перестала сердиться?       – Нет, – он улыбнулся, – но это хороший повод задержаться рядом с вами ещё на пару минут.       Она на секунду сжала губы, скрывая улыбку. Затем, будто нехотя, потянулась к розе и, легко выдернув её из его пальцев, посмотрела на цветок.       – Ладно, – тихо произнесла она, крутя стебель в пальцах, – но не думайте, что я вас простила.       – Даже не надеюсь, – усмехнулся он, – я же знаю, что вы любите, когда вам приходится долго сердиться.       Ирина тяжело вздохнула, отворачиваясь, но Геннадий успел заметить лёгкий румянец на её щеках. И этого было достаточно.       – Всё же вы наглец, Геннадий Ильич, раз считаете, что одной розы достаточно, чтобы загладить свою вину, – подметила Ирина, но всё же в большей степени это было кокетство.       – А разве нет? – оправдывался он, и в этот момент больше напоминал мальчишку, чем взрослого мужчину. – Это лучшая роза, которую я смог найти в этот час. Заслужили.       – Я заслужила? – она подняла бровь. – Да я должна вас сейчас пристегнуть наручниками к кровати в палате, чтобы вы хотя бы сутки нормально отдохнули.       Геннадий усмехнулся, его глаза хитро сверкнули.       – Звучит заманчиво. Но мне казалось, вы не из тех женщин, что используют такие методы на мужчинах.       – Вы меня плохо знаете.       – О, поверьте, я вас изучил достаточно, чтобы понимать: если бы вы действительно хотели меня остановить, я бы не стоял здесь, в форме, с розой и желанием загладить вину.       Она сжала губы, стараясь не улыбнуться. Геннадий знал, что действует ей на нервы, но продолжал играть.       – Вам не кажется, что уже поздно? – спокойно спросила Ирина, делая вид, что собирается уйти.       – Не позднее, чем осознать, что я скучал.       Ирина резко остановилась. Его голос звучал серьёзнее, мягче, и это выбило её из колеи. Она медленно повернулась, встретилась с его взглядом.       – Вы скучали? – повторила она, чуть прищурившись.       – Да, – он улыбнулся, но теперь без привычной ухмылки, а тепло, искренне. – И даже если вы сейчас уйдёте, я всё равно буду вас ждать.       Она смотрела на него долго, словно пыталась разгадать, шутит он или говорит правду. В конце концов она лишь вздохнула и, крутанув цветок между пальцев, сдержанно сказала:       – Больше так не делайте.       – Не дарить вам цветы?       – Не исчезать вот так, – её голос дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. – Я… волновалась.       Геннадий кивнул, принимая её слова, и, прежде чем она успела отвернуться, тихо добавил:       – Значит, не зря вернулся.       Ирина ничего не ответила, но, выходя из больничного двора, всё же сжала розу чуть крепче.