Часть 1

— Ваш чай, сир. Людовик вздрагивает: голос слуги вырвал его из сладкого плена сна, и теперь Его Величество подслеповато моргает, вглядываясь в мутную морось за окном. Чай? Он разве просил? Память, которой Луи всегда гордился, в последнее время его подводит. Как можно держать в уме одновременно несколько дел? «А раньше у тебя получалось», — шепчет ехидный внутренний голос. Много лет минуло, среди придворных не прекращаются слухи: король остарел и одряхлел. Мерзавцы! Худая рука Людовика впивается в подлокотник инкрустированного трона. Ну ничего, он еще всем покажет: и этому задаваке Вильгельму Оранскому, что совсем распоясался в своем туманном Альбионе, и безумному Карлу в Испании, и даже собственному непутевому сынку, непрестанно доставляющего ему одни огорчения. Не такого наследника он ожидал. Вялый, капризный, привыкший прятаться за юбку матери, великий дофин вызывал у Людовика лишь раздражение. Это Мария его избаловала, не иначе. Вечно закрывала глаза на выходки, всячески потакала и вот, пожалуйста, — юноша бледнеет при малейшей опасности и норовит свалиться в обморок, как какая-то девка. Если бы бог наградил сына хоть сколько-нибудь заметными талантами, но все досталось другим, взять хотя бы отпрыска его непутевого братца, принца Орлеанского. Первый наследник, герцог Валуа, испустил дух, не протянув и двух лет, зато второй, Филипп, крепко стоял на ногах и уже успел отличиться на поле боя. Возможно, чересчур любвеобилен и излишне честолюбив, но кто в его возрасте не увлекался прелестными фрейлинами. Укротить горячность Филиппа под силу мадемуазель Блуа: с ее внешностью и характером недолго принцу Шартрскому демонстрировать свою строптивую натуру. Людовик фыркает и пьет поставленный перед ним чай мелкими глотками. Воспоминания накрывают его штормовой волной. Когда-то и он не мог устоять перед женскими чарами. Улыбка трогает сухие губы короля. Рене де Ноай, дочь опального маркиза, была представлена ко двору его верным камердинером, Александром Бонтаном. Тускло-золотая пряжа волос, свежее, словно сбрызнутое росой, личико, грация богини и дерзкий нрав. Увлечение мадемуазель де Ноай тогда казалось Людовику сущей безделицей, не стоящей пристального внимания. Рене, безусловно, была хороша, но на ласку короля претендовали и другие. Темные локоны Франсуазы Монтеспан так и манили зарыться в них лицом, вдыхая аромат пачули, равно как и оленьи глаза Анжелики де Фонтанж. Рене быстро прискучила Его Величеству, затерялась в толпе придворных, а после и вовсе покинула Версаль, в качестве платы прихватив с собой сердце камердинера. Александр исчез в одну из темных осенних ночей, и никакая сеть шпионов не смогла его разыскать. Поговаривали, что месье Бонтана видели где-то в Марселе в компании хорошенькой мадемуазель, по описанию похожей на Рене де Ноай. Людовик решил не упорствовать, рассудив, что предавший его однажды сделает это и повторно — возвращать Александра не было ни малейшего смысла. Все это дела минувших дней, прошло много лет. Почему же теперь ему снова вспомнилась та история? Дождь барабанит пальцами по стеклам, где-то тихо скребется под полом мышь. Людовик ставит недопитый чай на блюдечко и хмуро взирает на почтительно застывшего слугу: он что, был здесь все это время? Не сказал ли король ненароком чего-то лишнего? Последние месяцы у него появилась дурная привычка рассуждать вслух. А хоть бы и так, что с того? Пусть себе зубоскалят, стоит Людовику прознать о подобном, наглецы отправятся прямиком в Бастилию. Уж он-то найдет на них управу, он… Резкая боль в спине принуждает короля поспешно опуститься в кресло. Слуга все стоит, украдкой осмелившись скосить глаза на правителя, когда-то внушавшего страх и почтение, а ныне превратившегося в жалкого шута. «Можешь идти», — голос Людовика звучит резко. Слуга кланяется чуть ли не до пола и отступает в коридор за балдахин. Был бы здесь Александр… Ну вот, опять. Что за стариковская сентиментальность. Конечно, он не один. Мадам де Ментенон — настоящая праведница, денно и нощно заботится о капризном супруге, выслушивает его планы и дает здравые советы. Но все же, все же… Порой ему кажется, что значимое осталось позади, а будущее не сулит ничего, кроме бесконечного ожидания. Как будто он, Людовик, застыл оплывшей свечой в лабиринте времени, и только и ждет, что придет слуга с колпачком, дабы погасить едва тлеющий огонь. Ждет, пока месяцы в календаре не прекратят сменять друг друга. Ждет, пока дряхлость не позволит ему подняться с постели, оставив все дела и заботы наследнику. Ждет последней улыбки легкомысленной юной прелестницы, похожей на одну из его возлюбленных. У Рене де Ноай улыбка сияла, как темные листья, позолоченные солнцем. Сущая безделица, а он, единожды увидев, так и не смог забыть. Ни у кого не было такой улыбки. Еще Тибулл писал: "Есть ты, есть только ты…" Но мадемуазель де Ноай если и есть, то не у него, а где-то в солнечном Марселе у Александра. Возможно, поэтому Людовик так четко помнит Рене: неприятно, когда тебя обставляет собственный камердинер, даже если превосходство заключается в обладании сущей безделицей — чьим-то сердцем. Да, все дело только в этом и ни в чем ином. Он, Людовик, оказался умнее: при множестве соблазнов и мимолетных романов собственное сердце он так никому и не вручил. И сожалеть совершенно не о чем. Голова Его Величества клонится набок подобно ветке дуба за окном, отяжелевшей от намокших листьев. Веки смежает долгожданный сон.