Глава первая, она же единственная

Всё утекло сквозь пальцы. Потерялось и смешалось большой потрёпанной ложкой, из которой обычно всё убегало. Исчезло в сером мраке спокойного сна и вдруг перестало что-то значить — так он засыпал каждый день, почти через силу заставлять себя пить поддерживающие таблетки. Серебряный блистер сегодня покорно остался на тумбочке рядом со стаканом воды. Растительный запах из-за открытого на проветривание окна кабинета просачивался лениво и тяжело, обволакивая правителя так, словно тот уснул на клумбе. Исчезли глаза и руки, что в тот час тревожно касались его — просто не удержали его голову, вдруг утратив личность. Тесей заснул так крепко и так глубоко, как, наверное, не получалось уже десять лет. С того дня, как бесконтрольный кудрявый мальчишка вдруг решил всё сломать. Да, наверное, аж с того дня. В нос назойливо пробирался тёплый, мягкий, почти ватный запах. В Полисе его забыть было легче лёгкого, но Тесею так и не удалось, его оказалось не вывести никаким серебряным ядом. Это был запах свежего хлеба, что только что достали из домашней печи. Нежный и живой настолько, что почти физически был слышен хруст, что появляется при первом укусе. Голова оказалась такой тяжёлой, почти неподъёмной, что оторваться от клетчатой подушки пожелала только лишь с третьего раза. Острые серые глаза открылись послушно, по щелчку, пусть и с трудом, похожим на титанический. Белый потолок, увешанный бусами из листьев и сушёной хурмой. Голубые стены, заляпанные пятнами от газировки и облепленные наклейками как раз где-то рядом с его сонной головой. Тело двигалось непослушно, слишком поспешно, как будто бы вперёд мыслей, а разум и вовсе скомканно силился очнуться. Что произошло? Почему он здесь? И «здесь» — это где? — Эй? Кто-нибудь? Что происходит? — собирался он было выдать привычный уставший хрип, да только вырвался вместо него юный, резкий, пусть и окрашенный сном, голос. Такой мог отдавать команды своему отряду и утешать страждущих, если бы захотел. Тесей вздрогнул, чувствуя, что впору бы начать волноваться, да только при всём желании не получалось. Шершавые стены были безопасны, а плед с кровати, связанный из причудливых лоскутов разного размера — теплее всего самого тёплого. Босые ноги уткнулись в ковёр на полу, пытаясь найти тапочки. Жилистые, косолапые еле заметно, смотрящие носками внутрь. Тесей привычно хрустнул шеей — а та не пожелала отозваться болью. Не болело, кажется, совсем ничего. Из поцарапанной в неумелой попытке декора дверцы зеркального шкафа на архонта глядел мальчишка. Крепкий, складный, но всё ещё растущий, от силы, должно быть, лет тринадцать дать можно. Круглые глаза цвета серого моря вытаращились любопытно, а растрёпанный чёрный маллет, выстриженный на дому, чуть ли не дыбом стоял. Мелькнуло в голове беспокойной искрой: «Нельзя так оставлять, надо причесаться. А вдруг отец дома? Ему не понравится такой бардак, он любит дисциплину». Отец. Это слово будто велело времени остановиться на мгновение, замерев вокруг Тесея в своём неспешном течении. Волшебная палочка сказала «пш-ш!» — и всё застыло само собой. — Отец, прошу, проснись. Пожалуйста, отец. — звонкий голос, в последнее десятилетие так покорно притихший, испуганно дрожал над ним где-то вдалеке. Тесей этот голос любил, хоть и признавал, что удалось ему это совсем не сразу, а лишь когда мальчик в бежевом наряде наконец выступил из тени Икара, не полетев с ним вникуда. Когда остались один на один, каждый день вступая в бой, и когда Брут безоговорочно победил, сумев привлечь к себе желанное внимание. Заботливый мальчик. Умный, преданный и верный, вопреки воле того, кто наградил его таким странным именем. Острый рациональный разум, но при том неприлично живое, кровящее сердце, что после ухода Икара обнажилось до боли. Мягкие руки, что присматривают каждый вечер, наливают воду на ночь и подхватывают, словно чувствуя, когда что-то не так. Кристальный взгляд в будущее и, не иначе, целая цистерна терпения, что позволяла ему переносить все параноидальные выходки названого отца. Подчиняться его ритуалам и день ото дня влезать в заведомо пустые дискуссии. Курить вместе на панорамном балконе, обсуждая будущее города. Слушать, как он хвалится новой программой, которую на днях удалось внедрить, и понимать, что настоящий сын, хоть и не по крови, у тебя всё-таки есть. В первые годы после восстания Тесей чуть ли не растоптал его следом за опальным Икаром — а после каждый день не умел простить себе этого. Он в тот вечер, кажется, принёс ежедневный чай на широком подносе. Подчиняясь рутине во всём, поставил тот на тумбочку рядом с таблетками, приговаривая что-то своё. Про город, про растения снаружи, которыми он велит всё вокруг засадить. Про свой лётный корпус полиции, всё никак налюбоваться им не умеет. Взял его за руки, улавливая холод, и вдруг посерел, теряя в красках глаз, взялся хватать ртом воздух и едва ли как удерживать подступающие слёзы. Что-то внутри сжалось на мгновение в слепом желании приголубить, поощрить вместо привычного ворчания, сказать хоть что-то по-настоящему важное. Вообще всё, что не успел сказать. Всё, что этот мальчик заслуживал услышать, оставшись в одиночестве, — Не оставляй меня, не надо. Не может быть, чтобы так скоро. Только-только же началась хорошая динамика! Врачи же сказали, что…нет, нет-нет-нет. Нет! Я молю, побудь с нами ещё. Фемида? Фемида, отзовись! — Зафиксированное время смерти: двадцать два часа, сорок три минуты, семь секунд. Тесей через силу заставил себя встать и надеть хоть что-нибудь — привычный джинсовый комбинезон с рубашкой, словно приглашая, болтались на спинке стула. В доме в обуви не ходят, наверняка летние кроссовки стоят в прихожей, поджидая на полочке. Нет. Отца нет и быть не может, ведь он всегда пишет заранее, когда ему удаётся вырваться с военной базы. Они работают над чем-то важным, кажется, ведь в последнее время папы очень подолгу не бывает дома. Солнечные лучи лились из приоткрытого окошка, а тёплый ветер игриво подёргивал короткую яркую штору над столом для уроков. Когда сквозь неё проходят солнечные лучи, они обращаются цветными пятнами на стенах спальни, это всегда так увлекательно. За чистым стеклом стоял густой, перенасыщенный летний вечер, и странно было думать о том, сколько же он сегодня спал. Если есть папа, там, в военной части, то есть и мама — здесь, дома. Надо спуститься, и поскорее. Переглянуться с наклейками, стопкой учебников, разбросанными книгами с греческими мифами и сундуком с детскими игрушками, откуда выглядывает дуло собранного танка. Бессмысленные игры в войну, что рассыпаются в пепел под пятой войны настоящей. Тесей сдвинул густые лохматые брови, строго глядя на себя в зеркало, и выскользнул таки за дверь. Он помнил, что тут должна была находиться лестница — а вот то, как по ней спустился, не помнил. Почему разогретая хлебопечь всё ещё шаловливо потрескивала, хотя свежая овальная буханка уже лежала на кухонной клеёнке, подхваченная дощечкой. Почему кипит суп с фрикадельками на плите, хотя хозяйки, что смотрит за ним, здесь нет. Впрочем, ничего, отозвалось внутри, печка не подожжёт стол, а суп не сбежит, испортив плиту. Откуда-то Тесей точно знал, что ничего не случится. А ещё знал, где сейчас мама: не в саду, не в магазине, не в гамаке под абрикосовым деревом с детективным романом. Мама совсем рядом, в гостиной, почти наверняка зашивает дыру, что он как-то поставил на коленке парадных брюк. А может, на локте пиджака? — А вот и ты, сонная голова. — мама звучит так, как он и помнил. Так, как звучала прежде, чем заснуть навечно под серебряным невидимым одеялом из яда. У неё тоже густые чёрные волосы и брови, она зачем-то укутана в свитер, который сделала сама, а работа в её руках из иголки с ниткой то и дело превращалась в вязальные спицы. А потом обратно. Тесей никак не умел сосредоточиться, знал только, что она делала что-то нужное. На её лице неловкие ранние морщины, мешающиеся в уголках глаз и губ, а спокойный взгляд внимательно следит и за сыном, и за непослушными петельками в пальцах, — Будь любезен, отрежь себе хлеба и покушай сам. Я сейчас не смогу тобой заняться, сам видишь. В холодильнике ветчина и масло, а на плите суп. Если продолжишь так спать, то вовсе перестанешь видеть солнце. — Мам? — голос вдруг дрогнул неожиданно, непослушно, не подчиняясь тщетным попыткам удержать себя в узде. Её лицо, окрашенное уютом и рутиной, он запомнил искажённым в мучительной бессловесной боли от невидимого убийцы в воздухе вокруг них. Как она схватилась за горло, как силилась сквозь агонию прокричать «беги!» побелевшему на глазах сыну. Единственному и любимому сыну. Как обрушилась на колени, расцарапывая шею до багровых струй, но не умея унять боль, и завопила зверем, взывая к небесам: за что? Кругом люди, рушащиеся в муках взрослые и огретые ужасом дети, флаги, издевательские декорации праздника, и ужас, всепоглощающий, несправедливый, идущий всю жизнь по пятам ужас. Тесей не решался приблизиться, но нашёл в себе силы сесть рядом, кротко и неслышно, будто боялся разрушить иллюзию. Налететь, обнять, да даже просто прикоснуться, значило лишь всё испортить, и знание этого делало мир спокойнее, — А давай завтра не пойдём на парад? Чего нам там делать? — Ну надо же. Чтобы ты и отказался от парада? Ты у меня, часом, не заболел? — подняла свой спокойный взгляд, такой же, как и у сына, прохладно-серый, и улыбнулась тонкими губами, мягко огладив мальчишку по взъерошенной шевелюре, — Что ж, может, это судьба. В конце концов, у меня и дома есть, чем заняться. Можем посадить жимолость, кажется, кое-кто обещал мне помочь. А сейчас, будь любезен, поужинай и ступай в сад. К тебе друг пришёл. — Какой ещё друг? — вдруг проглотил слова Тесей испуганно, словно в мгновение решив, что шаткое спокойствие вот-вот отберёт некто, решивший в тот сладкий день накануне прийти и сломать хрупкий момент целостности? Впрочем, беспокойство, не успев зародиться, притихло: в конце концов, у него не осталось поводов по-настоящему волноваться после того, как улетел Икар. Укололо едкой совестью, стоило только этому имени вновь проскользнуть в памяти воздушным касанием, — Мам? Кто пришёл-то? — Да разве ж я всех твоих мальчишек упомню? Постарше других, разве что. Лохматый такой, за спиной гитара, сказал, что к тебе. — пожала мама плечами, возвращаясь вдруг почему-то уже к вышиванию вместо всего, что было до. Лёгкий южный сквозняк игриво коснулся тюлевой резной шторки, — Я пригласила его на бутерброды, но он отказался. Сказал, что подождёт в саду. Ноги сорвались с места сами, когда догадка вспыхнула в голове бенгальским огоньком. Дверь в сад была витражной, и солнце всегда протекало сквозь неё красно-фиолетовыми пятнами, отзываясь на белой плитке прихожей. Тесей шёл торопливо, скованный волнением, что будто снова встало комом во всём теле сразу — рука крепко вцепилась в ручку двери, не позволив себе открыть её сразу. Пара секунд томительной боли, что бывает только от ясности, от понимания и знания, и вот дверь нерешительно открылась под его пальцами, впуская в дом вечерние лучи солнца. Сад обдал мальчишку целым букетом из самых разных запахов и звуков — все он помнил, словно бывал в этом доме каждый день за все прожитые годы. Все отзывались там, внутри, куда не добраться ни разрушительной серебряной пыли, ни времени. Это не та память, что в голове, а та, что на кончиках пальцев, в ноздрях, на щеках и в глазах. Садик был небольшим, но наполненным настолько, что глаза разбегались. Садовые кустики переплетались с цветочками, над которыми мама была большой любительницей повозиться, а фруктовые деревья, что в разное время года одаривали их вкусностями, создавали мягкую тень над теми из них, кто не очень жаловал солнце. Небольшой папин гриль, которым он безумно гордился и сиял, когда как-то раз притащил его домой без всяких грузчиков. Мамин гамак, оранжевый, в котором она после трудного дня порой почитывает книжки, чтобы никто не трогал. Зимой его сворачивают и утаскивают в кладовку-сокровищницу. Опрятная клумба с самодельной альпийской горкой, густая неприбранная трава повсюду и еле приметные дорожки сквозь неё, сделанные из неровных булыжников. Мама и папа возделывали этот сад вместе, и гордились им на равных — быть может, поэтому всегда так радовались, когда их единственный сын любил оставаться там и помогать. Закатные лучи лениво гладили спелые абрикосы, запах хлеба всё ещё тянулся из приоткрытой двери, а поверх всего лилась музыка. Та, которую не поставить на кассете и не включить с колонки. Та, которую создать способны лишь человеческие пальцы. Тесей застыл в оцепенении, не в силах оторвать взгляда от стула для кемпинга, что прятался где-то рядом с грилем. Казалось, что даже птицы притихли в это мгновение, словно специально. Сердце застыло в груди, не осмеливаясь пошевелиться, а сам он даже позабыл, как надо дышать. Время снова щёлкнуло своей хитрой волшебной палочкой, обводя архонта вокруг пальца. Именно таким разум его и помнил. Именно этот образ и возникал в голове всякий раз, когда воспоминания неохотно, с сожалениями и скрипом, но возвращались к нему. Когда воспалённый страхом разум вновь перебирал перед сном сделанные ошибки, доводя себя до бессонницы, а наутро отражаясь на лице смурными пятнами. Когда в моменты непредсказуемого ужаса сознание возвращало его туда, далеко, когда буйная голова позволяла быть открытым к новому, а лабиринт дурных решений вокруг ещё не был выстроен. Когда он встретил Барда впервые. Мягкие руки ласково гладили струны, вынимая из гитары звуки мастерски и так бережно, словно стараясь походить на южный ветер вокруг. Переглянуться с ним, подружиться, соприкоснуться. Растрёпанный плащ, с годами неизменный, разве только ещё более побитый жизнью, висел на спинке стула, откликаясь тут же на пальцах своим грубой тканью. Тонкий и слегка нескладный, высокий и всё ещё похожий на хитрого кота, он снова прятал глаза под старыми очками, а длинные волосы, неряшливо подрезанные, видимо, им самим, порой спускались к лицу, совсем при том не мешая ему играть. Абрикосовое дерево ласково укрывало его своей тенью, окутывая шелестом изумрудных листьев, а Тесей вдруг почувствовал, как задрожали руки. Бард погиб на площади. Именно так, как погибают идеалисты и мечтатели — в тщетной попытке примирить между собой беснующуюся толпу. Сняв за слезами ужаса очки, выступив среди других в своём безнадёжном манифесте, он шагнул в пропасть, тщетно надеясь, что под ногами вдруг вырастет мост. Не разглядев за гневом человеческой жизни, бунтовщики растоптали его, разорвав на части и без того не самое сильное сердце. В какой-то миг они все послушно разбежались, ведомые ужасом, оставив после себя лишь безжизненное тело человека-легенды. В голове поднялась всепоглощающая, чёрная, ужасающая буря, в которой архонт утонул за секунды. Тесей тогда думал, что умрёт следом — вот прямо здесь, сейчас, обрушившись рядом иссушенной скалой. Он был способен перенести многое: вшивые детские манипуляции безопасностью, взрывы Купола, да даже то, что стоял за этим, оказывается, щенок Кассандры. Риты. Плевать. Теперь, признаться, её лицо, обычно так чётко встающее перед глазами, с каждой попыткой вспомнить себя становилось всё более и более замыленным, терялось в песках прошлых лет. Мальчишка разрушил всё, до чего смог дотянуться, ведомый местью и юношеской жаждой всем раздать поровну — но первым обрушился на колени перед Бардом, осознав, какую жертву принёс своему восстанию. Как странно, и почему только он не был рыжим? Это ведь доминантный ген. Ведь не был же? Образ Персея, неизвестного в уравнении защиты Полиса, сыпался на песчинки, и достать каждую из них было всё более невозможно. Запах хлеба пробрался в ноздри снова, а лисьи глаза под треснутым стёклышком очков долгожданно сфокусировались, подняв взгляд. — Долго тебя не было. Я уж думал начать являться к тебе во сне. Хотя, признаюсь, гостеприимство располагает, так что я подождал бы ещё. — и рассмеялся невыносимо. Бархатисто, ласково, точно как в тот день, когда сказал, что не знает, кто подложил под дверь юного Тесея подарок на первое общее Рождество. Бард ведь единственный помнил из всех, для чего и кому нужно его праздновать. Глаза прищурились в какой-то нечитаемой нежности, а сам он, бережно отставив гитару в сторону, чуть устало поднялся со стула, завершая своё странное ожидание. Плащ, побитые ботинки, неряшливый шарф и волосы ещё вовсе без седин. Дрожь непокорно перебралась в колени, позволяя чувствовать, как мир перед глазами плавится. Сердце не просто билось, а в истерическом припадке рвалось из груди наружу. В голове помутилось, а Бард, не умея на него наглядеться, пригласительно развёл руки в стороны, зазывая в давным-давно позабытое тепло объятий, — Иди-ка сюда, агапэ. Не бойся. Незачем больше тратить силы на страх. Внутри надломилось, завыло утратой, как если бы раненое сердце только что взялись зашивать наживую. Дёрнулось внутри, всхлипнуло, выступая на глазах непослушными слезами, и Тесей, лишь бы их спрятать, сорвался с места в слепом желании наконец припасть к нему, как к источнику посреди гибельной, молчаливой, неотзывчивой пустоши. Смешалось в слезах всё, запахи, звуки, предметы и воспоминания. Где-то в пути под ноги попался камень, Тесей споткнулся и плюхнулся на землю, и тут же, не помня себя, поднялся обратно. Он влетел в Барда на бегу, стискивая полы плаща пальцами изо всех сил, но ничего не помогало. Всю эту мягкую, ласковую картинку, в которой ему удавалось быть сдержанным, раскрыло лишь одно слово. Только Бард звал его этим причудливым нежным выражением. Агапэ. Он когда-то объяснял, что это значит, но уж больно скользяще — «любовь безусловная, не ждущая никакой расплаты». Со всеми недостатками, со всей разницей и полностью осознающая порой свою жертвенность, если та необходима. Осознав весь спектр этих слов в это самое мгновение, Тесей не выдержал. Слёзы полились сами собой, заставляя захлебнуться в эмоциях, что десятилетиями прятались под платиновыми доспехами правителя. Дело ведь вовсе не в браслете — освободиться от себя самого куда труднее, чем от эфемерной электроники, которую разберут на части нужные руки. Он задыхался, цепляясь что было сил за чужой плащ, и тщетно пытался оставить поток, прорвавший любые внутренние преграды. Плакать тихо не получалось — измученный вой вырвался из горла, превращаясь в громкие, звонкие рыдания, полные слов, которые едва ли получалось сказать. — Бард! Бард, миленький! Да не может такого быть, да что же, да ты же…я хотел вмешаться, я не успел! Ты ушёл так быстро, а потом толпа, и Бродяга, и всё! Я бы всё отдал, чтобы успеть, я бы что хочешь сделал, только бы ты был жив! Бард, пожалуйста, прости, я не уберёг, я не…я просто…нет, сейчас, я скажу, ты только послушай! — слова рвались на куски, из носа текло, заляпывая безобразно чужую рубашку, а тёплая рука, оказавшаяся в волосах, принялась гладить Тесея так нежно и так правильно, что от прикосновения хотелось умереть. Дыхание обжигало горло, не давая связать и пары слов воедино, а поднять к нему своё зарёванное пунцовое лицо было невыносимо, — Я не хотел, чтобы так вышло. Я столько всего натворил, я…мне было так страшно, так страшно, ты не понимаешь. Мне столько раз снилось, что небо снова падает! Столько раз снилось, как ты умираешь. Я чуть не погубил Полис, Бард. Чуть не задушил то, что мы вместе построили. Ещё немного, не удержи меня Брут, я бы всё поломал, вообще всё! Прости, прости меня, пожалуйста! Внутри всё смешалось, взрываясь и сверкая болезненными вспышками, Тесей вертел головой, то пытаясь поднять потемневший взгляд на опухшем от слёз лице, то снова пряча его в чужих объятиях от стыда. Об этих объятиях он, в своей жизни одиноким взрослым лидером без семьи и чужой любви, мечтал тоскливо непростительно много раз. Будь его воля всё изменить — он бы никогда не позволил Барду уйти. Ни на площадь, ни за Купол. Пошёл бы на любые сделки с совестью, судьбой и своими принципами, лишь бы тот остался и мог в нужный момент положить на плечо тёплую руку. Удивительный человек, подобных которому никогда не родится, самое дорогое из всех сокровищ, которое он имел глупость упустить из своих рук. От него пахло костром, потрескивающим в темноте, чуть хвоей и старинными книжками. Может, со стихами, а может, со сказками. Голова болезненно опухла, раскалываясь изнутри от слёз и боли, а Бард, вдруг встав перед ним на одно колено, бережным движением заставил отринуть от лица руки. Словно просил перестать от себя защищаться и хоть ненадолго, но позволить себе быть открытым, как когда-то давно. На минуту Тесей остался перед ним совершенно беззащитным. — Эй, так дела не делаются. Ну полно, полно, давай-ка, дыши ровнее и глубже. Вот так, молодец. Умница. Уверен, что не так страшен чёрт, как его малюют. — солнце зарывалось лучами Барду в волосы, бликуя и отражаясь почти что пшеничным цветом. Руки бережно обвели красное от рыданий лицо, смывая собой дорожки слёз, а после, уверенно коснувшись трясущихся мелко плеч, словно вобрали в себя непослушную дрожь. Словами достав из головы пилящую её надвое ржавую пилу, Бард выбросил её за спину, и та растворилась посреди маминого сада. Дышать стало и правда легче. Запах хлеба и костра стал пробираться в лёгкие сквозь остатки боли. Столько несказанных слов бурило голову, столько эмоций рвалось наружу, но никак не умело сформироваться нормально, — Давай вот как поступим. Идём-ка прогуляемся, дальше по дороге, не хотел бы я больше докучать твоей матушке. Расскажешь мне, что произошло без меня, а я тебе взамен расскажу, кто мне встретился здесь. Вот догадайся, кого я видел? — Я не хочу. Не хочу рассказывать. Я не смогу тебе рассказать, что натворил. — и, сглотнув тяжело, словно пытаясь пропихнуть вглубь себя шарик соли одним глотком, Тесей снова спрятал взгляд в собственные летние ботинки. Правду следовало выдать резко и быстро, чтобы тяжёлые, отрывающие язык слова как можно быстрее ушли прочь, — Муза, она… — Я знаю. Правда, знаю. Она сейчас со своей мамой. Наверняка рассказывает, как ей удалось на самом деле подняться в небо. — и, явно довольный тем, как ловко заставил мальчишку напротив проглотить собственное признание, Бард выпрямился и лениво хрустнул шеей. Он любил так делать, всегда строго на одну сторону, — Давай всё-таки пройдёмся. Я знаю хорошее место. — Знаю я, куда мы пойдём. — спутанное чувство спокойного сна, пусть и неуверенно, но возвращалось обратно. Он точно знал, что это за хорошее место такое, и где оно лежит. Знал позабытую, затёртую в памяти серебром дорогу по камешку, по кустику, по деревцу и ручейку. Похоже, что в прошлой своей жизни он очень любил путь на луг, ведь следовать ему никогда не было скучно. И, быть может, знай он Барда раньше — только ему и показал бы эту дорогу. Еле как, совсем неуверенно, но Тесей сумел улыбнуться виновато, пряча за улыбкой волнение и остатки мальчишеских слёз, вырвавшихся наружу, — А кого ты видел, всё-таки? Скажи, что Клыка с Дарой? — О, теперь ты всё-таки желаешь знать? Ну что ж, в обмен на хорошую компанию я с тобой поделюсь. Только прихвачу гитару, и вперёд. Засиделся я здесь, как ни крути. Так и пошли, невесомым шагом, что совсем не откликался в ногах. Сперва по пустынной улочке, что сплошь состояла из разных размытых домиков, ни один из которых Тесей не сумел запомнить даже в общих чертах. Она была тёплой, розовой и совершенно лишённой деталей — чтобы глаза сумели отдохнуть после многих лет перегрузки. Белые столбы фонарей, светлые песочные постройки, что, кажется, способны рассыпаться от касания, спокойный пригород, где живут семьи военных — а их папочки служат и трудятся на полигоне во много километров отсюда. Птицы на проводах, тёплый хлеб, что дала с собой мама, напоследок щёлкнув по носу. Шершавые шаги рядом, впрочем, было слышно отлично, как и ласковый голос, порой чуть ли не утекающий в пение. Рассказывал медленно и неспешно, вальсируя словами со своим собеседником и порой не умея оторвать от него полного нежности взгляда. Они уже прожили две свои взрослые жизни испуганных взрослых мужчин, и здесь бояться вправду было нечего. Бард говорил. О том, как в самом деле повстречал их старых друзей, что как ни в чём не бывало подтрунивали над ним. О том, как снова сумел услышать заветные звуки свирели Элейны, хотя от неё самой остался лишь нагретый след посреди нигде — ушла. И, конечно, о явлении собственной дочки, что, кажется, совсем ни о чём не жалела, почти тут же сбежав следом за мамой, поделиться случившимися с ней удивительными вещами. У всех есть дом, в который хочется вернуться в ужасные моменты земной жизни. У каждого внутри есть такое безопасное место. Безопасный день, час, миг — когда было хорошо настолько, что можно соткать вокруг целый мир. Тесею было хорошо здесь. — А ты как же? Отчего же не пошёл с ними? — и, пусть мальчик и не понимал до конца, как это работает, разум сравнивал это с дорогой, на которой, если подбавить скорости, всегда можно догнать того, кто идёт впереди. Наверное, это и было правдой. О большем он сейчас думать не хотел, всё сердце и голову занимало странное радостное волнение. С широкой дороги для машин они свернули в пролесок, что начинался на границе пригорода, и очень скоро исчезли в лесу, окроплённом солнечными лучами и предрассветной сыростью. Разве солнце не заходило только что? А настолько ли это важно? Быть может, именно о таких вещах и говорил когда-то Икар? О способности отпустить, отдать вожжи и плыть куда-то, куда мир ведёт тебя сам? Ох, если бы только получилось вспомнить. Пылкие идеи кудрявого мальчишки утекали сквозь пальцы. — А что я? А я решил подождать тебя здесь. Признаюсь, со счётом времени становится туго, но десять лет — не так уж и много. Подождал бы ещё. Что случилось, Тесей? Ты ведь всегда следил за своим здоровьем. Почему вдруг так рано? Всё ли там в порядке? Лес был окрашен тёплыми зелёными цветами, поигрывая солнечными бликами и редкими крупными валунами, поросшими мхом. Свет сочился сквозь деревья и листья, облизывая лица теплом. Весь он, словно чудо, написанное масляными красками, о чём-то неумолимо напоминал. Вокруг всё время что-то жужжало, касалось его и играючи дразнило. Вокруг стояли слабые запахи, а когда дорогу преградила смешная мелководная речушка, что где-то далеко отсюда обрушивается водопадом, обувь с ног исчезла сама собой, позволив без лишних раздумий коснуться воды, что едва добирается до колен. Вверху тёплая, нагретая солнцем, а внизу, у самого дня — почти мертвецки ледяная. Где-то вдали лаяла соседская собака. Зелёные тонкие водоросли щекотали ноги обоим, а Тесей, перепрыгивая сосредоточенно с одного камня на другой, старательно пытался вспомнить ответ на заданный вопрос. — Сложно, знаешь. Я будто совсем недавно помнил в точности, а сейчас будто никак. Помню, что меня предали. Опять. Но это не Брут, если что, ты на меня так не смотри! — и, покачнувшись неумело на сыром камне, он соскользнул обеими мокрыми стопами обратно в реку. Ничуточки не больно. Только приятно и весело. Бояться нечего, даже в подобной мелочи, — Я подпустил к себе девчонку-изгоя, что пришла с Бродягой развлекаться в город. Кажется, Пандора её звали. А она травки какие-то собирала за Куполом, а потом — мне в чай. Каждый день. Когда Брут поймал её за руку, растительный яд уже меня подорвал, и вышло только десять лет протянуть. — Ох, дьявол. По крайней мере, она получила по заслугам за свои поступки. — строго покачал Бард головой, ступая в реку следом. Спокойно и безмятежно, но ни на мгновение не отводя взгляд от чистой ласковой воды, в которой резвился мальчишка. Оба вскоре ступили на берег, и обувь вернулась на своё место, пока на промокшие ноги никто не смотрел. Бард заметит это сразу, но не скажет и слова, а Тесей вовсе не обратит внимания, — А что же твои мальчики? Сыновья твои. Тесей посмурнел почти сразу, вот только вовсе не от гнева, а от сожаления, что не давало ему покоя слишком долго. Надулся зачем-то, но на кого? На себя? Сдался тут же, понимая всю бессмысленность обиды, и забурчал, уставившись себе под ноги снова. — Потерял я Икара. Навсегда, наверное, потерял. Брут ещё надеется, письма ему записывает, с дронами наружу посылает, да только ни разу ему ещё не ответили. — шмыгнул носом с досады, глядя искоса на то, как на плечо Барду садится еле заметная, но от того ничуть не менее важная птичка. Воробушек, ничем не приметный, но почему-то особенный. Тесей приблизился нерешительно, отламывая от маминого свёртка кусочек хлеба, и протянул осторожно, вдруг улетит? Любопытными глазами-бусинками птичка вперилась в хлебные крошки, словно раздумывая, брать ли угощение именно из этих рук, — Знаю я, зачем он это делает. Чтобы не отчаяться. Привязан к нему очень был, сдаваться не хочет. И я тоже не хочу, но разве в пустошах так долго живут? Без опыта, не готовыми. Куда им было лететь? Зачем? Кто его просил? — Это лучше ты мне скажи, агапэ. — ехидно усмехнулся Бард в ответ, аккуратно пересаживая птичку на чужую ладонь. Жилистые кожаные лапки мелко перебирали по запястью Тесея, а крошечный чёрный клюв нерешительно прищёлкивал. Комочек с крыльями. Маленький, но с огромной, непреодолимой волей к жизни. Что-то внутри Тесея, кажется, щёлкнуло в тот момент, когда кроха принялась-таки клевать хлебные крошки, порой поднимая на огромного человека любопытные глаза-бусинки. Образ Икара рассыпался, оставляя после себя только вездесущие кудри и яркие, полыхающие чем-то нечеловеческим, почти несвойственным, глаза. Дитя в голубом комбинезоне, вчерашний сирота, пытающийся докричаться до всех, кто станет слушать. Взмывший однажды в небо и не пожелавший вернуться на землю. Удивительный фонтан идей и эмоций, глядя на которого в свои годы он не умел нарадоваться. Тесей скучал, ужасно скучал по нему, хоть и признание этого далось нелегко. Двумя пальцами он бережно погладил птенца по спине, силясь не спугнуть эту трепетную душу, — Ты мне скажи, как дети, не готовые к выживанию, сумели создать из ничего целый город? Оазис посреди земли, выжженной войной. И ведь, держу пари, мы вовсе не одни такие, сумевшие распечатать Ковчег. Ты мне скажи, чем они хуже нас с тобой. Икар жив. Жив и почти наверняка тоже скучает без вас. Разве только гордость и дух свободы не дают ему обернуться. Ты ведь и сам это знаешь, и никогда не поверишь в его смерть просто так. Страх заставил тебя принимать ужасные решения, вот только он почти наверняка уже простил тебя. Это тому, второму мальчику пришлось биться за твоё внимание. Брут, кажется? — Знаешь, я ему столько не сказал. Он много слов заслуживал, да и Икар, на деле, тоже. Мне с ними обоими разговаривать побольше следовало, а не надеяться, что они поймут с полуслова. Брут-то, может, и понимал, он легко научился меня считывать, порой мог даже продвинуть чего-то, чего сам хотел, но так, по мелочи. А вот Икар…ему всё следовало объяснить. С самого начала. А теперь вышло так, что один в пустошах исчез, а второй за него отдувается. Бруту теперь достанется Полис, а он даже не знает, наверное, как я им горжусь. У него башка ничуть не меньше, чем у некоторых, просто работает по-своему. — и, даже не замечая, как спровоцировавший его на искренность Бард расплылся в улыбке, пряча ту под прядями волос и солнечными бликами, Тесей продолжил вспыльчиво махать руками, надуваться, складывать руки на груди и уверенно топать дальше, по извилистой дороге. Лес тем временем понемногу заканчивался, а прогалины между деревьев становились всё шире и шире. Изумрудная сень стала медленно сменяться просторным солнцем и проникающими сквозняками южного ветра, — Он то крылья эти проклятые пытается в дело пристроить, то программу для одарённых детей откроет, то будет всю ночь пытаться один и тот же транспортный узел разгрузить, пока не получится. Ему из-за меня досталось, особенно в первые годы. Нервничает много, то и дело на небо поглядывает. Но, знаешь, если б не он, я бы, наверное, с ума сошёл. Точно, рехнулся бы и задушил наш с тобой Полис до смерти. Он и таблетки в меня запихивал, и законы новые обсуждал, и перечить не боялся. Теперь, думаю, после меня всё на свете поотменяет, у него давно руки чесались. Жаль, что отсюда уже не видно. Сейчас там, в Полисе, тако-ое начнётся! Я там, наверное, ничего не узнаю. — Это ты очень кстати заговорил, знаешь? — и, ткнув играючи заболтавшегося Тесея под рёбра, Бард вдруг поднял руку вперёд, указывая вдаль, — Кажется, мы пришли. Как раз вовремя. Перед ними обоими, отделённый всего лишь одной дорожной полосой, раскинулся широкий, непосильный воображению луг. Полный подсушенной жарким летним воздухом травы, он лениво шелестел под розовым светом, словно перекликаясь сам с собой на каком-то мистическом языке. Внутри него встречались мелкие цветочки тысячелистника, а если получше присмотреться — то себя выдаст и ярко-алый ликорис. Дорогу перешли неслышно, без единого звука шагов или шороха подошвы. Спустились чуть вниз, чувствуя, как сухие растения играют с голой кожей на ногах, на которых по волшебству теперь были мальчуковые шорты. А там, далеко-далеко, на непреодолимом горизонте, огромным светящимся шаром переливался Купол. Город под ним был виден так отчётливо, словно орлы наградили Тесея своим зрением на эти злополучные минуты. Внутри Купола бурлила жизнь — кажется, множество людей одним днём вышли на улицы почему-то. В пальцах цветы, а на глазах слёзы. Что-то внутри Тесея, наверное, знало правду, но говорить её вслух пока не хотелось. Должно быть, наедине с собой он понял всё достаточно чётко в тот миг, когда мама сказала, что в саду ждёт тот самый «друг с гитарой». А потому теперь умел лишь смотреть, чувствуя, как тепло от объятий Барда расползается от спины к плечам, а после — к груди, расцветая там чем-то давно утраченным. Народ вышел, чтобы похоронить и оплакать своего архонта. Облачённый в чёрную мантию Брут, на лицо совершенно серый, руководит процессом и произносит речь. Рядом с ним крутится малютка-помощница, тоже в трауре, но совсем не так сильно испуганная. Вот бы побыть рядом ещё с минуту, вот бы подбодрить, вот бы хоть раз сказать своим отеческим, уверенным голосом, что Икар обязательно вернётся, и впредь никуда не улетит — вот только все шансы остались в прошлом. Теперь ему остаётся лишь прийти к этому самому. Ещё мгновение, и лицо преемника стало выглядеть вдруг совсем по-другому. Похоже, что и его облик, так примелькавшийся рядом за последние годы, принялся рассыпаться в непослушный мировой пепел. Слёзы непослушно коснулись щёк, снова опаляя горячими струйками лицо. В этот раз их вело не исступление, а лишь тихое, кроткое сожаление о сделанном и не сделанном. Вскоре от фигуры Брута осталась лишь пышная чёлка и траурный костюм. Тесей попробовал было вспомнить и других — но ни один из образов не собирался больше в единое целое. Всё меньше он был человеком, всё больше — бессмертной душой в чужих объятиях. — Ты сделал очень многое, дорогой мой. — заговорил любимый голос совсем рядом. Руки обвили Тесея тёплым одеялом, защищая от усилившегося ветра, чтобы тот не заболел, а шелестящая сухая трава перекликалась с этим голосом, сливаясь в единую спокойную композицию. Пряди волос еле заметно коснулись его щеки, не разрушая идиллии тихого плача, — Твоими силами часть человечества, что доверилась тебе, могут жить собственные жизни. Признавая ошибки, тобой совершённые, позволь не забывать и о подвигах. Однажды и они двое смогут поговорить по душам, вот увидишь, дай им только срок. Только представь: могущественный архонт и переменчивый крылатый странник. Почти тоже самое, но только на голову выше, а? Проглотив комок слёз в горло, охваченный волнующей свободой, Тесей не умел оторвать взгляда от призрачного Купола. Внутри него текла совершенно иная жизнь, и всё теперь будет по-другому. Огромные серые заплаканные глаза уставились на горизонт, а лёгкие никак не могли наглотаться такого важного сладкого воздуха. Должно быть, здесь и начинается та самая свобода? — Взгляни на небо, агапэ. Пожалуйста. Посмотри на него. И Тесей взглянул. Оно было восхитительным, раскидистым, огромным, как сам белый свет, и, самое главное — розовым. Все оттенки розового переливались в нём, гудя медленными тягучими облаками, обволакивая силуэт спящего солнца и играя с уставшим от рамок воображением. Оттенки сиреневого и персикового смешивались опытной рукой высшей силы в воронку, а облака становились до смешного похожи каждое на что-то своё. Небо больше не было страшным. Оно напоминало собой удивительный акварельный холст, что менялся с каждой новой секундой. Высокое, бесконечное, бессмертное и безопасное, оно красовалось перед мальчишкой всеми своими оттенками, будто мама в красивом платье. Слёзы непокорно размывали картинку, а зрелище города под Куполом тут же послушно принялось терять в деталях. Едва ли получалось помнить, где какая высотка, где Ковчег, а где башня телевидения. Что уж там, даже собственный кабинет исчезал. Медленно, но Тесей забывал, как выглядит Полис. Это был последний шаг. — Розовое. Бард, оно розовое. Оно всегда было таким красивым? Теплом на чёрной макушке отпечатался ласковый поцелуй, полный безусловной, человечной, бесконечной нежности. Мозолистая от гитары рука бережно взяла его за запястье, позволяя окончательно позабыть о любой форме страха. Кажется, это и правда было последней точкой. Он больше не вернётся ни в свой холодный кабинет, ни уж тем более в объятия матери. Теперь у него есть только одна дорога, и Бард пожелал пройти её рука об руку. Лучшего и желать было нельзя. Запах костра отозвался совсем близко, а безопасный, родной и любимый голос шепнул. — Оно больше никогда не обрушится, любовь моя. Никогда. Последнее, что Тесей помнил — это старенький скрип велосипеда, на который они сели вдвоём. Пришли-то, кажется, пешком, хотя сейчас это не имело никакого значения. Бард накрепко вцепился в руль, шутя попросив держаться покрепче, и тут же начал движение вдоль по пустому шоссе. Очень скоро очертания города окончательно исчезли среди розовых облаков, а следом за ними — и силуэт Купола растворился посреди нигде, окончательно забытый. Тесей сидел на багажнике, бросая то и дело взгляды на сухое поле, а обеими руками накрепко обнимал Барда. Где-то за спиной остались страхи, конфликты, дурные решения, имена и ощущения. Остались браслеты, условности и статусы, такие до смешного бессмысленные здесь. Осталась ответственность, ломающая с хрустом плечи мальчишки, вынужденного повзрослеть слишком рано. Позади война, воспоминания и переживания о будущем. Теперь у него есть дорога, свобода и Бард, уверенно крутящий педали в своём неспешном темпе. Всё такой же мудрый, ласковый и полный света. А ещё розовое прекрасное небо, от которого было невозможно отвести взгляда. Тесей прильнул лицом к узкой спине Барда, потёрся любовно щекой, и наконец-то улыбнулся. Бояться больше было нечего. Всё было позади.