Дочь шляпника

Софи съезжает из родительского дома рано утром, педантично сложив все необходимые пожитки в старенький чемодан, заперев за собой дверь комнаты и оставив ключ на подносе в еще пустой столовой. Она не любит сцены и особенно не любит, когда в этих сценах ей приходится быть в центре внимания. Ну уж нет! Дудки! Как жила тихо и незаметно — так и съедет, и обойдется она без уговоров отца и его новой жены, хватило с нее шуток сестер. Считали ее старушкой — вот и пожалуйста, пусть теперь обойдутся как-нибудь без нее, благо, мастеров в лавке хватает. Софи восемнадцать, у нее старомодное платье и уж совсем антикварная на вид шляпка, она уходит из дома и ей ужасно хочется хлопнуть на прощание дверью, но вместо этого она только крепче сжимает ручку чемоданчика. Вместо долгожданного чувства окрыляющей свободы ей на плечи давит только тяжелая, мрачная обида. Комната в привокзальной гостинице темная, сырая и ужасно, непомерно дорогая, чтобы останавливаться в ней дольше, чем на пару дней. Софи хмурится, отсчитывая монеты хозяину, который мерзко и сально улыбается ей. — Может быть, мисс угодно… — начинает он елейным голосом, но девушка обрывает его. — Попрошу не беспокоиться меня, — вот еще. Не хватало ей только этого напыщенного свина. Она запирается в своей убогой комнатушке, аккуратно раскладывает на стуле свою одежду и туалетные принадлежности, а затем снова пересчитывает свои сбережения (словно она и так не помнит наизусть, сколько там). Возвращается к началу, пересчитывает снова. Денег совсем немного, едва ли хватит на пару месяцев, и то, если найти где-нибудь дешевую комнатушку с пауками. Софи складывает деньги обратно в чемодан, застегивает его, а затем, оглядевшись, убирает внутрь и одежду, и туалетные принадлежности. Вот еще. Так, глядишь, недолго подцепить клопов… Около полудня она выходит на улицу, провожаемая липкой ухмылочкой хозяина, и до самого вечера бродит по объявлениям в газете, пытаясь найти себе жилье. Дородные хозяйки в белых фартуках только хмыкают, когда видят ее в дверях. — И чем же ты будешь зарабатывать себе на жизнь, дорогуша? — Небось, деньги-то с душком! — Не пущу. Софи выше поднимает подбородок, благодарит за уделенное время и идет дальше, давя внутри и обиду, и злые слезы. Никто не говорил, что будет просто. И вообще, это было ее решение, никто не гнал ее на улицу, так что Софи сглатывает бессильную злость и стучится в новую дверь. Она уходит все дальше и дальше от просторных и чистых улиц, от выметенных мостовых, от модно одетых прохожих, и с каждым новым домом окна становятся все более мутными, а стены — все более грязными. Ребра сжимает неприятный, тягучий страх, но Софи стучится снова. Снова и снова. — Ты откуда такая будешь, прелесть? — А жених-то у такой куколки имеется, а? — Посмотри, какая она миленькая, когда сердится! Софи даже не благодарит и не прощается, она только торопливо уходит прочь, а пьяные мужские лица, красные и рябые, так и пляшут перед ее глазами. Софи крепче жмет к себе сумку и загнанно оглядывается. Софи страшно-страшно-страшно. — Эй! Ну куда же ты, мышонок? — мужчина с красным рябым лицом спешит за ней следом, покачиваясь на неверно держащих пьяных ногах. В его пышных усах видны остатки обеда. — Крошка, постой! Софи переходит на бег, сворачивает в переулок, потом во второй и третий, затравленно оглядывается на своего преследователя и рукой придерживает юбку, и сердце бьется где-то в легких, и колит в боку, но она все равно бежит вперед. — Ну куда же ты, мышоночек! — Софи едва не падает, споткнувшись о брошенный кем-то сломанный стул, и в этот момент кто-то ловит ее под руку. У Софи перехватывает дыхание. Ноги перестают держать. — Прости, я задержался, — нарочито громко говорит незнакомец, одной рукой удерживая почти бесчувственную Софи. — Почему ты бежала? Это он испугал тебя? Она едва слышит эти слова. Сознание пульсирует где-то вдалеке, и все, что она видит — яркий кулон с каким-то драгоценным камнем, качающийся на шее у незнакомца. Две верхние пуговицы его рубашки расстегнуты. Он все еще держит ее, обнимая за талию и прижимая к себе, что-то говорит пьянчуге с усами, но Софи не может уловить ни слова. Ей кажется, что она утонула, что она погружается в пучину синего-синего Тихого океана где-то около Анга-Роа или, быть, может, островов Питкэрна, что над ней толща воды. Иначе как объяснить, что она едва может что-то услышать? Она чувствует, как пальцы незнакомца на ее талии на мгновение сжимаются сильнее, на ее спину ложится вторая рука, словно укрывая ее. Нечеловеческим усилием она заставляет себя вынырнуть, всплыть на поверхность. — … увижу тебя рядом с ней, я клянусь тебе, ты пожалеешь, — тон у незнакомца ледяной. — Но я же… — усатый мужчина совсем не так самоуверен, как несколько минут назад, его голос дрожит, но незнакомец не оставляет ему ни шанса. — Мне плевать, — он плюется кислотой. — Я предупредил тебя, — он обжигает каленым железом. — Ты посмел испугать мою девочку, посмел приблизиться к ней, и, если я еще раз тебя увижу, если ты хоть раз позволишь себе взглянуть на нее, я… — Софи слышит удаляющийся топот, а потом наступает тишина. Она внезапно осознает, что прижимается щекой к голой шее своего спасителя. Они все еще стоят в темном и дурно пахнущем переулке, только теперь Софи достаточно далеко, достаточно в себе, чтобы разглядеть его. От него приятно пахнет — это первое, что приходит ей в голову. У него красивые глаза — второе. — Ты зря ходишь здесь одна, — говорит он вместо своего имени. — Я не просила советов, — говорит она вместо слов благодарности. Так они и встречаются в первый раз — угрюмая напуганная девочка в соломенной шляпке и высокий юноша с серьгами-капельками в ушах. Они оба кажутся совершенно неуместными в этом богом забытом грязном проулке, где у стены спит пьянчуга в обнимку с бутылью, а мостовая пропахла запахом нечистот, которые ежедневно выливают сюда из окон хозяйки, где бродят крысы с красными глазами и куда никогда не заглядывает солнце. Они стоят напротив друг друга, смотрят, и Софи понимает, что в его взгляде совершенно нет этой липкой пошлости. А еще — что она не представляет, кем он мог бы быть. Он берет под ее под руку и говорит, чтобы она шла спокойно, и Софи видит, как из приоткрытых дверей и из-за неплотно прикрытых ставень за ними наблюдают десятки темных глаз. Софи ежится. Софи старается не глядеть по сторонам. Незнакомец идет размеренно и неспешно, словно и не замечает, как таращатся на них из-за всех углов. Он уверенно сворачивает, словно наизусть знает этот район, и его каблуки стучат о мостовую, и на его губах улыбка, и Софи на секунду кажется, что она в безопасности. Пока он держит ее под руку — в безопасности. Они выходят из сумрачных трущоб внезапно, как будто выныривают из воды, и Софи с удивлением понимает, что они совсем недалеко от кондитерской, где работает ее сестра, и что они стоят прямо посреди шумной улицы, по которой туда-сюда снуют дамы в самых модных платьях и мужчины в военной форме. — Спасибо, — смущенно бормочет она, глядя на собственные ботинки. — Не ходи туда больше, — говорит он после короткой паузы. — А что, если бы меня там не оказалось? Что ты вообще делала там? Его зовут Хаул, и, кажется, он тоже немного испугался, когда увидел ее в том ужасном переулке. Во всяком случае он дважды просит ее больше не заглядывать в такие места, и голос у него при этом не такой самоуверенный. Вероятно, он даже лучше нее понимает, что ей угрожало. Его зовут Хаул, и это имя подходит ему, как никакое другое. Он кажется нереальным, выдуманным, плодом чьего-то воображения с этими его сережками, накидкой, аккуратной стрижкой. Софи думает, что в другом мире он мог бы быть колдуном или чародеем, и что, разумеется, в любом из миров он был бы ужасным сердцеедом. Его зовут Хаул, и, когда он узнает, что она ищет жилье, он предлагает ей снять комнату в его доме. — Не слишком ли экстравагантно, находить квартирантов на улице? — недоверчиво спрашивает Софи. — Не более, чем размещать свой адрес в газете, — парирует он. И она соглашается. Она возвращается в гостиницу поздно вечером, когда на улице уже совсем темно, и фонарные блики пляшут по стенам домов, а пустошь на холмах за городской чертой темнеет черной дырой. Окна светятся, а в них мельчают силуэты и профили. Софи бредет медленно, пинает носком ботинка маленький камушек, и ей кажется, что все, что происходит — не с ней. Еще вчера она была в родительском доме, а сегодня? Что она делает? Она задумчиво смотрит на фонтан на площади перед дворцом, все еще многолюдной, и чувствует себя очень маленькой, очень одинокой в этой цветастой толпе, шумящей и шуршащей вокруг нее. Офицер, стоящий подле нее, смотрит на свою подругу с плохо скрываемым обожанием. — Ты такая красивая, — говорит он, и в голосе его трепетность. На лице девушки пляшут рыжие огни фонарей, когда она смеется, едва запрокидывая голову. — Глупенький, — она смеется, и в ее смехе нежность, и Софи осторожно проталкивается прочь, словно стала свидетелем чего-то недозволенного и личного. Хочется и улыбаться, и плакать. Она не знает, чего ей хочется больше. Она бредет дальше, по взбирающейся вверх мимо дворца улочке, и у нее ломит ноги, словно она пробежала сотню миль или будто ей девяносто лет, и пробегающие мимо дети кажутся ей призраками, не иначе. Они смеются. Смех кажется Софи эхом. Она никогда не бегала вот так вот, как они, заливисто хохоча и пытаясь дотянуться до друзей, не показывала язык и не поддразнивала. Наверное, она и правда родилась старушкой… В гостинице за стойкой стоит толстуха, должно быть, жена хозяина. Она подозрительно смотрит на девушку, провожает ее глазами, а Софи, покачиваясь, идет наверх, в свою комнату. Она чувствует себя бесконечно уставшей, листок с адресом дома Хаула жжет ей карман. Она не снимает обуви, прямо так падает на кровать, шляпка сваливается с ее головы, и она лежит в темноте, глядя на то, как тень дерева за окном качается на потолке и стене. В ее голове все еще звучит детский смех, признание голос того военного на площади, а еще — голоса сестер. Софи переворачивается на бок и подтягивает колени к груди. Она не пойдет завтра к Хаулу. Это странно, это небезопасно, это безрассудно. Лучше она найдет комнатушку в студенческом квартале или устроится в компаньонки к кому-нибудь из пожилых леди в торговой части. Или придумает еще что-то. Но не… Софи не помнит, когда кто-нибудь так бесцеремонно вторгался в ее личное пространство, как вторгся сегодня Хаул, не желая при этом ее обидеть или посмеяться над ней. Жить в доме мужчины — глупо, безответственно и неприлично. Мать и отец бы пришли от этого в ужас, к тому же, она едва знает этого странного юношу. Что, если он маньяк? Или владелец публичного дома? Но он спас ее. Мать и отец бы не одобрили этого. Может, поэтому Софи и стоит наутро перед небольшим несуразным особняком, расположившимся всего в квартале от городского рынка? Она глубоко вдыхает и выдыхает, прежде чем постучаться в дверь. В левой руке она сжимает листок с адресом, в правой — чемодан, и ей приходится поставить его рядом с собой, прежде чем занести руку с кулаком, но прежде, чем она успевает сделать это, за ее спиной раздается звонкий мальчишечий голос: — Что вам надо? — Софи оглядывается. Мальчишке лет пятнадцать, не больше, он хмуро глядит на нее из-под бровей, засунув руки в карманы и прижимая локтем к боку пакет из булочной, и его позу вряд ли можно назвать дружелюбной. — Мне нужен Хаул Пендрагон, — говорит она, стараясь выглядеть уверенно. — Приемные часы с полудня до пяти, приходите позже, — недружелюбно бросает мальчишка, и в этот самый момент дверь распахивается, и на пороге появляется Хаул. — Софи! — он сегодня без накидки, в простой белой рубашке, но в ушах все также блестят серьги, и голубые глаза тоже блестят, и весь он преисполнен энергии, словно этого момента он только и ждал. — Проходи. Маркл! Помоги девушке с чемоданом. — Вот еще, — хмуро бросает мальчишка, но все равно берет чемодан и втаскивает его внутрь. — А я то-то думал, вы еще спите, вас обычно раньше десяти не видать. — Это Маркл, — не обращает на его ворчание внимания юноша, улыбаясь еще ослепительнее. — Он живет в комнате на верхнем этаже, думаю, вы поладите. Сейчас я покажу тебе дом… — Меня зовут Софи Хаттер, приятно познакомиться, — перебивает его Софи, поворачиваясь к мальчишке и протягивая ему руку. Тот секунду медлит, словно думая, как ему лучше поступить, но затем пожимает протянутую ладонь, слегка кивая. — Приятно, — говорит он, а затем косится в сторону Хаула. — Не ожидал встретить в этом доме кого-то, кто представляет, что такое хорошие манеры. — Будто бы ты сам хоть что-то знаешь о них, паршивец, — смеется юноша, и от этого его светлые волосы разлетаются по плечам. Солнечные лучи, пробивающиеся через витраж над дверью, путаются в его прядях синим, красным, изумрудным и золотым. — Софи теперь будет жить с нами, в комнате на первом этаже. Уж постарайся не быть с девушкой хамом! — От кого я это слышу, — снова огрызается мальчик, но затем его лицо смягчается. — Я отнесу чемодан, — и, прежде чем Софи успевает его поблагодарить, скрывается где-то в недрах дома. Она остается стоять в растерянности. — Он, на самом деле, добрый малый, — улыбается Хаул. — Бубнит всякое, но это больше так, для виду, все хочет казаться старше своих лет. Хороший парень… — улыбка на неуловимое мгновение становится нежнее, и несколько секунд они стоят молча, глядя туда, где исчез проворный Маркл. — Ну, ладно! — в конце концов хлопает в ладоши Хаул. — Пойдем, я тебе все покажу. Она располагается в небольшой комнате на первом этаже, недалеко от черного хода, уютной, но такой пыльной, что у нее сразу начинают слезиться глаза. Через мутное окно видно железнодорожные пути и домики по другую сторону. Она остается одна, и несколько секунд просто стоит посреди, оглядываясь, пытаясь впитать в себя все это, запомнить, потом цепляется взглядом за собственный чемодан у кровати. Ну и ладно, думает она. Пусть комната грязная и слегка темноватая, зато только ее. Софи вешает на крючок шляпу, закатывает рукава и принимается за уборку. Перво-наперво она распахивает настежь все окна, впуская в комнату теплый воздух, голоса прохожих и отдаленные гудки паровозов, а затем начинает непримиримо разбирать завалы коробок, тюков и свертков, которые, видимо, сваливали в этой комнате много-много лет. Она безжалостно выкидывает практически все, откладывая картон, чтобы сжечь его в камине, а потом ловит в коридоре Маркла и спрашивает, где можно найти тряпки, швабры и ведра. — Э-э-э…. — мальчик глубокомысленно чешет в затылке. — Наверное, ведро есть в чулане, около входной двери… Они вместе перерывают весь чулан (тут еще больше пыли, чем в ее комнате), спускаются в подвал (чихают оба), а потом поднимаются на чердак (сюда, кажется, нога человека не ступала никогда), но так и не находят ни метел, ни щеток, ни швабр. Ржавое ведро и несколько сомнительного вида швабр отправляются вслед за прочим хламом на свалку. Софи воинственно хмурится и идет в лавку на углу, покупает все необходимое, в том числе несколько упаковок первоклассного мыла, и решительно принимается драить свою комнату. В небе горит закат, когда она заканчивает с мытьем стен, потолка, полок, и в огненных всполохах она заканчивает с окнами. Сквозь чистое стекло свет струится гораздо легче, и комната сразу становится гораздо просторнее, светлее. При свете керосиновой лампы она домывает пол, полощет тряпки, вытряхивает их и оставляет сушиться на ночь. Все тело болит, она с трудом разгибает спину, и в конце концов ложиться спать даже не поев, до того она измучена. В полудреме она успевает лишь порадоваться, что Маркл принес ей днем чистый матрац, и что ей не нужно спать на том, что был прежде, состоящем уже целиком из пыли. Она не замечает, как засыпает, и ночью ей снятся ходячие и летающие несуразные замки. Софи просыпается от солнечного лучика, гуляющего по ее щеке. Она сладко потягивается, одевается и умывается, а после спешит на кухню. Часы показывают четверть девятого. — Доброе, — сонно приветствует ее Маркл, на его щеке все еще виден отпечаток подушки. — Кладовая там, бери все, что найдешь. Она роется в полутемной комнатушке, находит яйца и бекон, достает банку с кофе, но, стоит ей появиться в кухне со всем этим добром, мальчишка сочувственно мотает головой. — Не, — говорит он. — Не выйдет. Плита тут старше моей бабули, только Кальцифер может с ней совладать. Пока его нет — нет и горячей еды. Да и, собственно, если он есть, его тоже не уговоришь что-нибудь приготовить, только Хаул может его уломать. У Софи много вопросов, начиная хотя бы с того, что это за Кальцифер, но она сдерживает раздражение и спрашивает только: — Так что же, как же вы завтракаете? — она кладет яйца, бекон и кофе на стол, заляпанный чем-то жирным и брезгливо думает, что уборка не помешала бы всему дому. — Хлеб и лимонад, — пожимает плечами Маркл. — У меня еще осталась половина булочки, хочешь? Она, правда, вчерашняя, но что поделать. Вместо ответа Софи с грохотом убирает продукты обратно в кладовую, сдвигает нагроможденные друг на друга предметы утвари на самый край стола, закатывает рукава и пробует развести огонь. Пламя послушно взмывает вверх, затем синеет, зеленеет и гаснет. Так повторяется второй, третий, четвертый раз. — Софи, ну будет, — пытается уговорить ее Маркл, но Софи уже не остановить. — Я не собираюсь давиться какой-то дрянью, я собираюсь завтракать яичницей и позавтракаю ей, — заявляет она, подкалывает подол платья, сбрасывает башмаки и в одних чулках лезет на стол. Сердито осматривает дымоход — так она и знала. Труба оказывается практически полностью забита и засорена. Софи слезает, игнорируя удивленный и почти испуганный взгляд Маркла, и идет в чулан. — Ну-ка, молодой человек, иди-ка ты отсюда, если не хочешь помогать, — говорит она мальчишке, угрожающе складывая тряпки в ведро, и того как ветром сдувает. Желудок предательски урчит, спина все еще болит после вчерашнего, но Софи упрямо отмывает всю гору грязной посуды, которой завалена кухня, отдраивает шкафы, сдирает паутину с полок и бесцеремонно выкладывает все книги, валяющиеся где попало, к перилам лестницы наверх. Стопка, на удивление, оказывается более чем высокой. Софи чистит, Софи моет, Софи стирает, Софи полощет, Софи скоблит. К полудню вся посуда стоит на местах, столы вымыты, полы блестят чистотой. Софи принимается за полки с припасами. Она без колебаний выкидывает то, что дурно пахнет, отдает зеленым или просто кажется подозрительным, а затем, борясь с омерзением, уничтожает целую колонию отвратительных белесых червей, поселившихся на полке с крупами. Софи даже не пытается выяснить, поселились ли гадкие насекомые в мешке с мукой или нет. Она выкидывает его целиком. Уже давно идет к вечеру, когда Софи заканчивает и с этим. Он устало убирает со лба выбивающиеся прядки волос, тоскливо думает о булочке, которую утром предлагал Маркл, а затем повязывает на голову косынку, прикрывает платком рот и нос, снова снимает башмаки, подкалывает юбку и лезет наверх, к дымоходу. Ее обдает облаком черного пепла и грязи и она едва не задыхается, но упрямо продолжает свое дело. Она кашляет, но продолжает елозить щетками, сердито думая, что не для того она с детства помогала отцу, чтобы испугаться какой-то там трубы. Ну уж дудки! Домой она не вернется. Это теперь ее дом. А, раз это ее дом, то и правила ее. Хотят Маркл и Хаул есть черт знает что? Она не возражает! Вот только она не намерена так жить. Вот еще! Она воинственно вытряхивает из трубы на расстеленную ткань новые и новые залежи копоти, когда ее в таком виде — всю в черной пыли, со слезящимися глазами и растрепанной косой — застает Маркл. Он одет в модную кожаную куртку, под мышкой у него зажата какая-то коробка, и, кажется, он как раз намеревается уйти куда-то, когда видит Софи. С минуту он колеблется, глядя на нее снизу-вверх, как она, закусив губу и борясь со слезами досады, пытается наконец-таки очистить чертов дымоход, а потом тяжело вздыхает, роняет голову на грудь, снимает куртку и кладет ее вместе с коробкой на стул. Он закатывает рукава рубашки и подходит ближе. — Давай я помогу, — предлагает он, но Софи (сама не знает, почему) сердито мотает головой. — Я сама, — говорит она с упрямством трехлетнего ребенка. — Ну давай, — терпеливо настаивает Маркл. — Не заставляй меня упрашивать себя. Думаешь, мне такая охота заниматься этим, а? — Вот и не занимайся, иди своей дорогой, — сердито огрызается она. Очередной пласт грязи никак не поддается. — Да как скажешь, — заводится и Маркл, не менее сердито, чем она, хмуря брови. А затем вздыхает обреченно, все равно берет два или три мешка мусора, сваленных Софи у двери, и тащит их наружу. Софи остервенело тыкает щеткой внутри трубы, и сама не понимает. И чего она взъелась на мальчика? И все равно, хотя ее раздражает в эту секунду буквально все, в душе отчего-то тепло. Они заканчивают, когда часы указывает почти восемь вечера. Оба еле волочат ноги, и, пока Маркл полощет в ванной тряпки, Софи устало вытаскивает из кладовой, тоже чистой, словно в лавке, овощи, мясо и кое-какую зелень. Она хочет дойти до своей комнаты, лечь и больше не вставать. Она хочет расплакаться от усталости. Она хочет пойти в ближайшую харчевню и спустить все оставшиеся деньги на хороший ужин. Но, вместо этого, она переодевается в чистое платье, снимает косынку, переплетает косу и умывает лицо, а затем идет назад, на кухню. Достает огромный нож, наточенный Марклом буквально пару часов назад, и принимается нарезать мясо. И именно в этот момент хлопает входная дверь. — … идиоты даже не понимают, что… — голос незнаком Софи, и она оборачивается. У лестницы стоит Хаул, а за его плечом — высокий молодой человек в черном плаще, черной шляпе, с черной тростью, зажатой в руке, облаченной в черную перчатку. Софи отмечает, что незнакомец едва ли не на полголовы выше Хаула. — О, Софи, приветствую, — здоровается Хаул, расплываясь в улыбке, но Софи слишком устала, чтобы улыбаться в ответ. Все, о чем она может думать — о грязи на их ботинках, грязи, которая вот-вот окажется на вымытом ими с Марклом полу. — Здрасте, — мрачно говорит она, крепче перехватывая нож. — Ба, друг мой, — незнакомец выглядит удивленным и переводит взгляд с девушки на своего приятеля и назад. — Ты не говорил мне, что стал водить своих подружек домой. Гляди, осторожнее с этим, а то… — Софи чувствует, что сатанеет, и она действительно слишком измотана и слишком голодна, чтобы быть вежливой. — Не натопчите, — бросает она, и оба молодых человека в изумлении смотрят на нее, замолкая. — Пол чистый, только помыли, — поясняет она, а затем поворачивается назад, к своей стряпне. — Это Софи, — говорит Хаул после небольшой паузы, и в его голосе слышно едва сдерживаемое веселье. — Она теперь живет в комнате на первом этаже. — Ты сдал комнату? — в голосе незнакомца удивление и едва уловимое недовольство. — Не думал сначала обсудить со мной? — Ты ведь сдаешь комнату Марклу, почему бы и мне не сделать того же? — Хаул звучит совершенно уверенно. — Да, но ты мог бы хотя бы предупредить, — тем временем Софи заканчивает с разделкой мяса. Она тщательно моет руки, достает с полки спички и вытаскивает одну. Юноша в черном уже и не думает скрывать раздражения. — Эй-эй, как там тебя, плита не работает, не надо этого… С легким ухающим звуком занимается, гудит пламя. Софи ставит на огонь сковороду, радуясь, что этот нахал в черном не может видеть торжествующего выражения ее лица. — … делать… — пораженно договаривает он. Софи слышит, как начинает хохотать Хаул, и давит улыбку превосходства на собственных губах. — О, Кальцифер, Хаул. Вы вернулись, — слышит она голос Маркла. — Софи, я убрал все в кладовую. Чем-то еще помочь? — Ужин будет через четверть часа, — говорит она, помешивая мясо с овощами длинной лопаткой. — Я позову тебя. — Ладно, — соглашается мальчишка, а потом не удерживается от шпильки в адрес молодых людей. — Так что вы там говорили, а? Плиту не починить? — и с топотом убегает к себе наверх. — А я-то думал, он сегодня проводит вечер со своей дамой сердца, — рассеяно говорит Кальцифер, и Софи уже не может сдержать улыбку. К тому же, мясо пахнет очень аппетитно… *** Этот дом странный, чудной, да и обитатели его — тоже. Это Софи понимает сразу. Хотя и знакомится с ними медленно, постепенно, осторожно собирая факт за фактом и не задавая никаких вопросов. Она ценит, что и они не спрашивают ничего у нее. Марклу пятнадцать, он работает пять дней в неделю рассыльным и ходит на вечерние курсы, исправно по ночам делая домашние задания по правописанию, арифметике и наукам о природе и свойстве ее явлений. Он вечно голоден, вечно растрепан, а еще безумно влюблен в какую-то девушку, к которой так и норовит улизнуть в любую свободную минуту (судя по язвительным комментариям Кальцифера — девчонка пока что не спешит ответить ему взаимностью). С Марклом Софи проще всего: он вечно ворчит, но все равно светится, словно маленькое теплое солнышко, и, несмотря на подростковую нескладность и ломающийся голос, в душе он все еще теплый и добрый ребенок, готовый открыться каждому, кто проявит к нему внимание и симпатию. Они быстро находят общий язык, и Маркл тут же по секрету говорит Софи, что у нее глаза — почти такие же, как у его возлюбленной, и что это красиво. Софи смеется и треплет мальчугана по вихрам непослушных волос. Кальцифер совершенно другой. Он язвительный, смешливый, стремительный и едкий, словно кислота. Он всегда щурится, прежде чем сказать что-нибудь такое, и смеется ломко, надтреснуто. Софи иногда кажется, что она даже немного боится его. Он носит черное, застегивает все пуговицы до самого воротника, а еще он непомерно высокий и очень худой, словно палка. Хоть Софи не достает ему и до плеча, она уверена, что он весит не больше нее. Кальцифер жгучий, как огонь, и в его глазах пляшут демонята. Он много читает, в том числе по-латыни и по-испански, и вся его комната на втором этаже (Софи как-то не сдержалась и бросила один-единственный взгляд внутрь, когда проходила мимо, а дверь была открыта) заставлена томами всех размеров и цветов. Софи никогда не видела раньше столько книг в одном месте. Кальцифер уходит каждое утром с рассветом, и после его ухода на кухне еще долго стоит аромат горького кофе. Хаул… Хаул — это Хаул, и этим сказано все. В отличие от Кальцифера он говорит много, он шумен и, пожалуй, склонен к драме. Хаул яркий. Хаул красивый. Хаул обворожительный. Он никогда не встает рано, зато может пропадать по два-три дня, возвращаясь ночью, пропахший дорогим алкоголем и чужими духами. Он ненавидит тратиться время на что-то, что, по его мнению, маловажно, но может провести несколько часов кряду в ванной (и это причина, почему и Кальцифер, и Маркл пользуются ванной на первом этаже, а не той, которую занимает Хаул). Он беспечен, он смешлив, но иногда в его глазах мелькает что-то совершенно другое, что-то едва ли не пугающее, серьезное, и Софи как-то задумывается, что не знает о нем вообще ничего. Буквально. Хаул — плод чьего-то воображения, не иначе. Но цена за комнату более чем умеренная, да и сам дом Софи нравится, даром что убирались в нем, вероятно, еще в дни старого короля, мир его праху. Она потихоньку обживается, принимает порядки и обычаи, и в конце концов через пару недель чувствует себя уже более чем комфортно. Первые неделю или полторы она тратит на уборку. Она отмывает ванную (Кальцифер одобрительно цокает языком и говорит свою очередную колкость, которую, пожалуй, даже можно расценить как благодарность), потом тратит два дня на разбор чердака и почти три — на войну с пауками в подвале. Маркл таращит в удивлении глаза, когда видит кучу переломанной мебели, которую Софи извлекает из его темных углов, но покорно находит извозчика с повозкой и помогает вывезти весь хлам прочь. Софи педантично вымывает из подвала всю грязь и пыль, копившуюся десятилетиями, и в конце концов, словно для того, чтобы поставить в этом деле точку, в одиночку перекрашивает стены в белый, испачкав лицо и платье в краске. Маркл уважительно присвистывает и помогает расставить вещи по своим местам. Потом очередь встает за коридорами, бесконечным количеством чуланов и кладовок, прихожей и — самое главное — небольшой гостиной. Она расположена по соседству с кухней, и на нее Софи тратит едва ли не больше времени, чем на подвал. Она чистит камин, проверяет дымоход, чинит пружины в старом кресле (после этого все ногти у нее поломаны), а потом добывает из подвала старые книжные полки и ставит их у стены. Когда вечером Кальцифер приходит домой, он видит свои книги, до этого сваленные кучей у перил в кухне, стоящие в полном порядке возле кресла, и в этот момент Софи — впервые — видит, как он улыбается. — Руки прочь, — говорит Кальцифер через два дня, когда в гостиную входит Хаул. — Это мой камин, мое кресло и мои книги, а если ты хочешь себе такое же — попробуй уговорить Софи. Это она для меня сделала. Здорово, да? Хаул смеется и восхищенно покачивает головой. — Этого ворчуна я таким довольным давно не видел, — говорит он Марклу. — Теперь его попробуй оттащить с его нового любимого места! Сидит себе у огня, читает, и никто ему в мире не нужен. Софи улыбается и утром обещает себе, что сделает выходной от дел. На улице светит солнце, слышны крики детей, играющих в мяч, и она надевает белое платье, самое нарядное из всех, какие у нее есть, и выходит на улицу. Город дышит летом. Она улыбается, проходя мимо витрин, глядя на людей вокруг и на кареты, проезжающие туда-сюда по узким улочкам. Она кивает сгорбленной бабуле, живущей в двух домах от них, чешет брюхо смешной маленькой собачке, а потом сворачивает направо, на шумный городской рынок. Город обнимает ее запахами, звуками, цветами. Софи неспешно прогуливается между рядов лавок и прилавков, машет рукой знакомому еще с подростковых лет торговцу, смотрит на распахнутые окна домов над головой и улыбается. Ветер подхватывает и уносит прочь чью-то сорочку, которая сохла на веревке, и вслед ей несутся ругательства. Софи вдыхает полной грудью и смеется. Она нос к носу сталкивается с щуплым и высоким студентом в серой шинели, его нос вымазан в креме, а в руке все еще зажало пирожное из булочной, и, пока он стоит, растерянно хлопая глазами за толстыми линзами круглых очков, она снова смеется. Как она любит эту жизнь! Это просто невозможно, это просто чудо. Она улыбается смущенному толстяку, когда он ойкает и роняет корзину с луком, и помогает собрать рассыпавшиеся луковицы, она отвешивает шутливый поклон женщине за рыбным прилавком, принимая ее комплимент, а затем небрежно заслоняет собой от взгляда ее соседа мальчишку-оборванца, который украдкой тащит яблоко из мешка. Сегодня такой день! Сегодня все должны быть счастливы. Софи бродит по солнечным улицам, таким праздничным, таким теплым, дышит всей грудью и думает, что скорей бы уже наступил карнавал. О, как она ждет его! Она смеется и улыбается, одаривая счастливым взглядом всех и каждого, и прохожие отвечают ей тем же. Софи кажется себе всесильной. Жизнь кажется ей удивительной и невероятной. Она обедает купленным за мелкую монету кренделем, стоя около канала, и смотрит, как туда-сюда проплывают аккуратные, точно игрушечные лодочки с дамами в изящных платьях и кавалерах в мундирах или шикарных нарядах. Она крошит остатки кренделя в воды канала и смотрит, как смешные утки с зелеными хохолками съедают угощение. Вечером, по пути домой, Софи заходит к зеленщику, к мяснику, молочнику, и с рынка она выходит с целой охапкой шуршащих пакетов. Теплое рыжее солнце заставляет щуриться, и Софи улыбается едва заметно, насвистывая веселую мелодию. На углу она встречает Маркла. Он в своей лучшей куртке, причесан и пахнет чем-то душистым, а его ботинки буквально блестят. Он и сам светится изнутри. Он берет у девушки пакеты, и дальше они идут вместе, улыбаясь каждый своему и иногда искоса поглядывая друг на друга. Софи убеждена, что мальчик только вернулся со встречи со своей таинственной возлюбленной. — Хочешь поужинать со мной? — спрашивает она, когда они входят в дом и скидывают обувь у самой двери. — Ага, — бодро кивает Маркл и скидывает продукты в кучу прямо посередине стола. — С удовольствием! В этом доме все странное, чудное, и одна из странностей — то, что его обитатели никогда не едят вместе. Софи замечает это еще в первые дни, и отчего-то это очень удивляет ее. Как же так? В родительском доме, даже в самые трудные времена, они всегда завтракали и ужинали все вместе. Здесь все иначе. Маркл питается чем попало, Кальцифер чаще покупает что-то на улице, а Хаул… Что ест Хаул (и ест ли вообще) Софи не представляет. Может быть, он питается сердцами девушек, которых очаровывает? И все-таки Софи со свойственным ей упрямством перекраивает устои странного дома. Начинается все снова с Маркла — она просто предлагает ему поужинать с ней, затем снова и снова, а потом, уже не спрашивает и готовит две порции тушеной картошки со свининой и подливой. Они начинают завтракать и ужинать вместе. Днем мальчик чаще всего на работе, и Софи готовит ему с собой бутерброды, аккуратно заворачивая в бумагу и складывая в потрепанную сумку. Приходится вставать раньше, но Софи улыбается, когда жарит яичницу с первыми лучами солнца и варит крепкий кофе. А вечером они сидят за столом в теплом свете лампы, обсуждая что-нибудь и смеясь, и Маркл говорит о жителях, в домах которых ему довелось побывать, а Софи пересказывает старинные легенды, которые ей в детстве пела на ночь мать. Софи сама не замечает, как привязывается к смешному солнечному мальчику. Кальцифер все также уходит каждый день рано и приходит поздно, и каждый день Софи предлагает ему присоединиться к ним с Марклом, и каждый день он отказывается, пока однажды, в дождливый вечер четверга, вдруг не соглашается. Он тихо смеется над тем, как дурачится мальчишка, изображая какого-то знатного господина, улыбается рассказам Софи, и на следующий день присоединяется к ним за завтраком, даже не дожидаясь приглашения. И теперь это становится новой закономерностью их странного маленького мира. — Ну-ка, паршивец, помоги-ка нашей доброй Софи с покупками, — говорит Кальцифер в субботу утром, когда девушка собирается на рынок, и бесцеремонно выталкивает Маркла следом. — Он никогда не ел с кем-нибудь, даже с Хаулом, — шепотом сообщает Маркл, когда они отходят от дома на сотню ярдов. — И уж точно не просил когда-нибудь кого-нибудь кому-нибудь помогать! А тут — гляди — он даже дал мне кошель, чтобы я расплатился. И почему-то Софи никак не может сдержать улыбку, пока выбирает картошку и рыбу, хоть за ее спиной растрепанный сорванец и ворчит, что не любит ни то, ни другое. Кальцифер, показавшийся ей вначале едва ли не демоном, больше совсем не пугает ее. *** Через месяц она отдает Хаулу деньги за комнату и серьезно задумывается о том, что ей необходимо найти работу. Она задумчиво ковыряет вилкой мясную запеканку вечером, практически не слыша, о чем говорит Маркл, лишь кивая в такт, а потом так и вовсе отказывается от чая и уходит к себе. Кальцифер провожает ее удивленным взглядом. Она сама не своя и на следующий день, и на день после следующего, и проводит часы, сидя у себя и просматривая объявления в газетах. Не находит ничего подходящего. Что она умеет? Только шить, готовить и убирать, да только сейчас таких и без нее полным-полно, прислуга теперь в избытке. Из пригородов в столицу стягивается все больше и больше румяных, круглолицых девчушек, выросших в деревне и умеющих все на свете, и на их фоне Софи кажется себе еще более бесполезной, чем обычно. В пятницу она обходит все ателье и лавки одежды в округе, но — увы — никто не нуждается в ее услугах. Софи ворочается по ночам без сна и думает, что в ее случае судьба распорядилась совсем нечестно. Вот взять хоть Летти — она красавица, каких не сыщешь, без труда найдет себе богатого и хорошего мужа, ей и думать не нужно, чтобы искать работу и считать каждую монетку. Или Марта. Если верить Фанни, то у нее буквально прирожденный дар к врачеванию, и любой лекарь отдаст что угодно за такую ученицу. К тому же и Марта тоже очень красива, путь еще и совсем девчонка. А что же она, Софи? — Горгулья, — ругается она сквозь зубы, сворачивается калачиком и плачет от обиды. Становится внезапно жалко денег, которые она потратила на крендель несколько недель назад, она могла бы и не покупать его. От этого Софи чувствует себя только хуже. Утром в ванной снова весь пол залит водой после Маркла, а в гостиной в углах видна скопившаяся пыль. Софи сердито супит нос, вытирает воду, убирает пыль, а потом два раза моет пол во всех комнатах первого этажа. Дом непривычно тих. В субботу Кальцифер не спешит по своим делам, да и Маркл, вернувшись поздно ночью, еще спит, и Софи в одиночестве проглатывает чашку крепкого черного кофе, моет посуду, а затем натягивает на голову верную соломенную шляпу и воинственно выходит прочь. Она обходит лавки в районе дворца и около особняков, однако снова терпит неудачу. Забирается еще дальше, на холм, там, где на кривых улочках ютятся загородные виллы чиновников и банкиров, но и здесь ее ждет разочарование. Кажется, во всем городе нет ни одной шляпной мастерской или лавки платьев, где требовалась бы хорошая швея. Софи в мрачном расположении духа спускается назад, в город, и, хотя, в небе светит летнее солнце, вокруг кипит жизнь и до фестиваля осталось всего ничего, настроение у нее хуже не бывает. Она возвращается домой к двум часам пополудни, открывает дверь своим ключом, и… — Хаул!.. — она в ужасе бросается к нему, буквально взлетает вверх по узенькой лестнице, мешком падает рядом и трясет за плечи. Юноша болтается в ее руках, как безвольная кукла, только сережки в ушах и кулон на шее переливаются малахитовым. — Хаул! Хаул! На ее крики сбегаются и Кальцифер, и Маркл, оба в домашней одежде и непричесанные, и, пока они вдвоем переносят бесчувственного Хаула наверх, Софи горько плачет, сидя на полу у лестницы. В конце концов ее истерика доходит до того, что ее пронимает икота, и она давится рыданиями и собственными вдохами, не находя в себе сил даже добраться до раковины и набрать воды. — Ну будет, будет тебе… — поданный стакан неприятно стучит о зубы, но она все равно выпивает воду (хотя и проливает добрую половину себе на платье и на пол вокруг), а после этого ее начинает знобить. Она все еще плачет от перенесенного страха, хотя уже не так надрывно, и тогда Кальцифер осторожно обнимает ее и укачивает, словно ребенка. Он не просит ее прекратить плакать и вообще не говорит ничего, но его рука осторожно гладит ее волосы, и в конце концов девушка постепенно успокаивается, продолжая лишь изредка всхлипывать. От Кальцифера пахнет древесным дымом. — Я… я в порядке, — говорит она, мужественно возвращая себе самообладание, но молодой человек не язвит привычно и только тихо и грустно усмехается в ответ. — Ну конечно же нет, — а потом добавляет еще тише, и Софи кажется, что это едва ли не первая вещь, которую он говорит ей серьезно. — Я бы тоже не был в порядке, если бы нашел его в таком состоянии вот так, как ты. И они продолжают сидеть на полу в прихожей, она в уличном платье и ботинках, а он — в домашней сорочке и босой, а за дверью грохочут повозки извозчиков. Софи кажется, что окончательно она взрослеет именно в это утро — не в тот день, когда скончалась мать, и не тогда, когда она стала работать в отцовской лавке, и даже не когда сбежала из дома, а именно сегодня. Софи взрослеет солнечным октябрьским днем, когда находит бесчувственного Хаула посреди прихожей, и потом, когда плачет в объятиях вечно язвительного и колючего, но в этот день совершенного иного Кальцифера. Они весь день притихшие, кажется, затихает даже дом. Кальцифер заваривает Софи настойку с имбирем и устраивает ее в своем любимом кресле в гостиной, и, пока она пытается прийти в себя, рассеяно находя для себя твердую почву под ногами, они с Марклом по очереди сидят около Хаула. Через несколько часов, когда на улице начинает темнеть, Софи тоже поднимается наверх. — Ты не должна, — говорит тихо Маркл, но Кальцифер лишь кладет ему на плечо свою длинную худую руку. — Конечно, — говорит он. — Мы будем внизу. Софи оказывается в спальне Хаула впервые. Он лежит на кровати, бледный, и сперва ей кажется, что он белее простыни, словно мертвец, и к горлу непроизвольно подкатывает ужас. Но Софи буквально заставляет себя вдохнуть, сделать шаг, потом еще один… Грудь Хаула едва заметно движется вверх-вниз. Она садится на жесткий стул у его изголовья и сидит так, неподвижная, прямая, словно палка, и смотрит, смотрит… Лицо у Хаула совсем худое, болезненное, а под глазами — синяки. Она раньше не замечала, какое изможденное у него лицо. Светлые пряди разбросаны по подушке, а вот ресницы — темные, совсем черные, и Софи вдруг понимает, что и волосы, и брови Хаула — крашеные. Блестят таинственным изумрудным серьги в ушах. На улице стремительно темнеет, наступает ночь, и они сидят вдвоем в наступающем сумраке, и сквозь надвигающуюся темноту Софи смотрит на лежащего юношу, вглядывается, и даже когда становится совсем темно продолжает угадывать сквозь мрак ночи линию его лба, скул, подбородка… Хаул спит. У Софи совсем затекла спина, но она продолжает сидеть, недвижимая, словно сама окаменела, живая пьета, не отводя взгляд… А потом ресницы у Хаула едва различимо трепещут, и Софи сама не знает, как это заметила в крошеной тьме. Они с Марклом спускаются вниз, а Кальцифер остается в спальне. Софи никак не может успокоиться, и все хочет чем-то занять руки. Порывается было заняться ужином, но все готово еще со вчерашнего вечера; бросается к метле, но и уборка не требует ее внимания; вспоминает о стирке… — Софи, я сложил белье, — укоризненно говорит ей Маркл, и почти силой заставляет опуститься на диван. Она берет одну из книг Кальцифера, толстый том в кожаном переплете, но едва может заставить себя прочитать хоть строчку. Слез уже нет, но в горле все равно стоит ком. Она рассеяно листает страницы и водит пальцем по картинкам — на них сплошь какие-то травы и странные стеклянные сосуды с жидкостями. И все подписано на латыни. Из спальни Хаула наверху слышны тихие голоса… — Уйду я к черту. Господи, как же мне здесь все надоело… — бормочет Софи, сердито захлопывает книгу и ищет у двери шляпку и платок. — Эй, ты куда? Софи! Софи, вернись! — запоздало бросается за ней Маркл, но она уже выскакивает на улицу, кутается в платок и торопливо спешит куда-то к порту, мимо рынка. Еще с полминуты она слышит за спиной крики мальчишки, выскочившего за ней на крыльцо, а потом пропадает, теряется на улицах городка, ныряя в знакомые переулки. От утреннего солнца нет и следа, дождь льет стеной. Софи промокает мгновенно. И все-таки она не возвращается, а идет к порту, и вдруг понимает, что снова плачет, плачет горько и безнадежно, испуганно. Откуда-то из дома слева доносится скрипичная музыка, нежная-нежная, и от этого становится только горше, потому что так — вот именно так, да! — Софи и представляет себе будни Хаула. Он танцует вальс с какой-нибудь хорошенькой аристократкой, смеется своим смехом-колокольчиком, проводит вечера вот в таких вот дорогих домах, и неудивительно, что он него потом пахнет дорогим парфюмом и изысканным вином. Хаул — он такой Хаул… Он мог бы быть чародеем в другом мире. А в этом? Софи вдруг думает о том, что совсем не знает, какой он, Хаул этого мира. Ей становится совсем плохо, и она тихонько скулит, вцепившись пальцами в ледяные перила около моста. Хаул болен. Хаул болен, иначе как? Разве иначе люди падают вот так вот? А что, если бы ему стало плохо на улице? Софи зажимает рот правой рукой и садится на корточки, плача. Отрешенно вспоминает, что, кажется, не плакала так сильно с тех пор, как умерла мама. Вот бы оказаться сейчас на пустоши за городом… От дождя холодит руки, шляпка совсем размокла — хоть выкидывай — и капли противно попадают за шиворот, вот только у Софи нет сил нет ни встать, ни пойти к дому. Она даже отчасти рада, что Хаул сейчас в постели — почему-то одна мысль о том, что он увидит ее такой, жалкой и мокрой, еще более некрасивой, чем всегда, заставляет пристыженно поджать губы. У Хаула всегда была эта удивительная способность появляться как из-под земли… Интересно, что он делала в том страшном переулке, где они впервые встретились? Хотелось бы ей знать. А еще, как бы это ни было противоречиво, ей хотелось бы, чтобы он искал ее. Ее — маленькую, глупую, бесполезную… Софи закусывает губу. Не будет он искать ее. Софи сидит на корточках около реки, по которой барабанит дождь, цепляется одной рукой за перила, и уже даже не плачет. Просто ей очень плохо и страшно. В темноте ее едва ли видно. И тем не менее ее находят — случайно, вероятно — хотя на улице ливень, а она, скорчившаяся в комок, едва ли похожа на порядочную девушку, скорее уж, на бродягу. — Вы в порядке? — ее плеча осторожно касаются, и Софи подскакивает, разворачиваясь к незнакомцу. Разумеется, это не Хаул… — Да, в полном, — поспешно отвечает она, торопливо разглаживая подол юбки. — Спасибо, сэр, все нормально. У юноши кудрявые белокурые волосы, конопатый нос и большие карие глаза, добрые-добрые, почти что наивные. Совсем не такие, как у Кальцифера или Хаула. Он одет в нечто коричневое, простого кроя, на голове у него шляпа, и он более всего напоминает Софи ее сестру, Летти. Такой же красивый, но вместе с тем домашний, уютный. Софи сама не замечает, как немножечко расслабляется, как будто заранее решает, что ему можно доверять. — Я… Простите меня, мисс, я увидел вас из окна… Я живу здесь, вон там мой дом. Я решил… — он запинается и на его щеках появляется румянец. — Не хотите зайти? Вы промокли… И вдруг, вопреки самой себе, Софи оказывается в крошечной квартирке на третьем этаже, под самой крышей. Юноша стыдливо сдергивает с веревки у камина две рубашки, пряча их куда-то за шкаф, и пододвигает ближе к огню стул, приглашая гостью присесть. У стены почему-то лежит горка маленьких серых репок. Крыша покатая, по ней стучат капли воды, и тихонько скрепит огонь. Мебели почти что и нет, только шаткая табуретка у окна, кровать, стул и шкаф. Даже стола нет. — Я Джастин, — говорит юноша, осторожно помогая Софи снять платок и шляпку. Он кажется до смешного смущенным, хоть это он сам позвал ее, и его лицо вечно покрывает легкий румянец. — У вас шляпка совсем испорчена. — Меня зовут Софи, — она протягивает руку, и он, секунду помедлив, осторожно пожимает ее. У Джастина длинные пальцы, теплые, в следах краски. — Шляпка — это ничего. Я потом починю ее. Не в первый раз. Рукопожатие задерживается на мгновение дольше положенного, и, когда Софи разжимает ладонь, Джастин поспешно отскакивает, все-таки краснея полностью, от подбородка до самых ушей, и в этот момент сам похож на репку. Он неловко перекатывается с носков на пятки и спрашивает о чем-то малозначительном и вежливом, Софи ему отвечает, и он усаживает ее в кресло у огня, и они о чем-то разговаривают, пока от юбки девушки идет густой пар. Софи становится немножечко легче. Софи сама не замечает, как ее начинает клонить в сон, а потом она засыпает… Она просыпается и не сразу понимает, где находится. В камине все также трещит огонь, но поленья почти прогорели, а сама она укрыта теплым одеялом. Под спиной у нее подложена подушка. Она тихонько встает — Джастин спит на табуретке около шкафа, зябко ежась, вероятно, не решившись лечь в постель в присутствии дамы, и почему-то от этого Софи на короткую секундочку чувствует себя очень счастливой. Она на цыпочках подходит к нему, укрывает его плечи одеялом, складывает подушку на кровать, и в этот самый момент видит стоящий у окна мольберт. Тайна репок и красок на пальцах объясняется сама собой. С секунду Софи борется сама с собой, хочет посмотреть на рисунок, повернутый к ней тыльной стороной, но в конце концов подавляет свое любопытство, берет шляпку и тихонько выскальзывает наружу, прикрывая за собой дверь. Художник даже не шевелится от легкого хлопка. Кажется, весь дом тоже спит — одинаковые двери студенческих квартирок выглядывают на лестницу, однако за каждой из них слышится только тишина, и Софи и сама не знает, который теперь час. Вероятно, уже глубокая ночь, во всяком случае, никак не раньше начала второго. Она выходит на улицу и, зябко ежась, понимает, что забыла свой платок у Джастина, однако вопреки своему характеру почему-то не решается вернуться. Она вертит в руках свою соломенную шляпку, потерявшую любую форму и обвисшую, точно шляпа у пугала в поле, и бредет по знакомым и пустым в этот част улицам города. Дождь перестал, и над головой светят звезды. Софи запрокидывает голову и идет, заложив руки за спину и шагая широко-широко… Почему-то на душе легко. Они со всем справятся, думает Софи. Конечно, справятся! Она найдет работу. Готовить и убирать — не так-то и мало, да? В крайнем случае, она всегда может, как Маркл, пойти работать рассыльным. И что, что она девушка? Это ерунда, настоящая ерунда. Она найдет работу, у них будут деньги… Хаул обязательно поправится. Все будет хорошо. Ему всего-то двадцать с чем-то, он слишком молод, чтобы серьезно болеть, верно? Кальцифер знает, что делать, в конце концов, он ведь кто-то вроде могущественного демона, когда дело не касается уборки. Да? Все будет хорошо. Обязательно. Софи вдруг отчетливо и ясно понимает, что любит этот странный дом и его обитателей. И язвительного Кальцифера, и мальчишку-Маркла, и Хаула… Софи думает о Хауле и непроизвольно вспоминает, как он обнимал ее в тех страшных проулках, где они встретились впервые. Он и секунды не раздумывал, когда спас ее. Спас? Да, точно. Спас. Хаул… Она тихонько прибирается в тихий и темный дом через черный ход, ныряет в свою комнату, аккуратно снимает платье и вешает его на стул. Оно все равно еще влажное. Ей на ум приходит вдруг, что, должно быть, и одеяло Джастина несколько промокло, и Софи поджимает губы, стараясь не улыбаться, пока достает из шкафа ночную сорочку, надевает ее и забирается в кровать. Сегодня нет сил на ванную. Про себя Софи шутит, что она достаточно искупалась под дождем, и, несмотря на пролитые за длинный-длинный день слезы, она засыпает с улыбкой, сжимая руки в кулачки, точно девчонка. Может, она родилась не совсем старушкой? Все будет хорошо-хорошо, Софи уверена, а за окном на башне часы глухо бьют четыре часа. Софи засыпает и ей снится, что дом встает на ноги и куда-то идет, а Джастин, почему-то с головой из репы, прыгает за ним следом. А где-то далеко в этот самый момент трескает полено в камине, и Джастин, настоящий, из плоти и крови, подскакивает, просыпаясь. В комнате пусто. Только платок все еще висит на крючке, позабытый… *** А утром начинается кавардак, поскольку Хаул умеет быть не только заразительным в своем смехе-колокольчике, но и в своей истерике. И утром Софи почти жалеет, что у нее под рукой нет хорошей увесистой сковородки, чтобы хорошенько огреть всех троих, которые устроили невесть что. Начинается все с того, что Софи просыпает — незначительно, на четверть часа, что можно было бы абсолютно естественным и простительным, учитывая, как поздно она легла, к тому же, сейчас воскресенье, однако это стало первым звеном в последовавших далее событиях. Впрочем, как выясняется позже, даже не первым. Так или иначе, она не подозревала никакого подвоха, когда утром вышла из своей комнаты, сходила в ванную, и в половине девятого принялась разжигать огонь и нарезать хлеб для бутербродов. Вопреки обыкновению, полагая, что Хаул все еще в постели, она решилась приготовить порцию еды и для него, и она как раз нарезала сыр, когда входная дверь хлопнула, и внутрь ввалился уставший и злой, как черт, Кальцифер. Несколько секунд он смотрит на Софи, не мигая, а потом вдруг разражается таким воплем, что девушка едва не оттяпывает себе палец ножом. На шум откуда-то сверху выскакивает Маркл, не менее потрепанный и взвинченный, а затем, завершая общее собрание, появляется и Хаул, в одном только куцем полотенце на бедрах. Софи краснеет, отворачивается и отступает куда-то за стол, а Хаул без своей обыкновенной грации буквально сваливается по лестнице вниз, обгоняя Маркла и едва не теряя по пути полотенце, и все трое начинают голосить, перекрикивая друг друга, жестикулируя и наступая на Софи. С минуту царил полный кавардак — Кальцифер причитает, Хаул орет, Маркл что-то доказывает, все они наступают на Софи, а она, бедная, пытается вычленить из этого шума хоть одно предложение, отпирается и отступает… Бог знает, сколько бы это могло еще продолжаться, но в какой-то момент полотенце все-таки падает с Хаула, и тогда, перекрикивая всех, Софи визжит, отворчаиваясь: — Прикройся, придурок! — и все стихло. Какое-то время слишится тихая возня, Хаул два раза чертыхается под нос, а потом в тишине слышится смех Кальцифера. И Софи перестает быть страшно. Потом, рассевшись за столом, они все-таки проясняютх то, что произошло. — Понимаешь, — говорит в основном Кальцифер. Маркл дуется, Хаул, одетый в домашний халат, ходит туда-сюда, точно маятник, и только изредка бросает на Софи сердитые взгляды. — Понимаешь, Софи, ты нас всех очень напугала. Ты убежала куда-то, и потом так и не появилась. Мы с Хаулом были наверху, а когда… Хм… Словом, а потом Маркл сообщил нам, что ты ушла, даже без зонтика. — Мы тебя всю ночь ждали, — мрачно бурчит Маркл. — Я тут на кухне ночевал, ждал, вдруг ты вернешься. — Когда ты вернулась? Ты не появилась к завтраку, и я снова пошел тебя искать. А потом… Ты тут, словно ничего и не случилось, но, если бы ты знала, Софи, мы же ужасно перепугались, все мы, — Кальцифер смотрит настороженно и вместе с тем с какой-то поражающей заботой. — Никогда так больше не делай, пожалуйста. Мы не знали, что нам делать. Хаул не говорит ничего. И от этого только страшнее, потому что обычно это он — тот, кто говорит больше всех, кто трещит и балагурит, кто первым улыбается и ничего не принимает всерьез. А сейчас он серьезен и мрачен, и Софи становится чуточку совестно. Чуточку — в конце концов, разве она просила их ее искать? Они то и дело пропадают на день или два, почему не может она? Что в этом, в самом деле, такого?! Ей хочется высказать все это, но вместо этого она молчит и только объясняет, что вернулась через черный ход и сразу пошла спать. Маркл ворчит, нахохлившись, Хаул смотрит исподлобья, Кальцифер с полминуты молчит, а потом хмыкает. — Я думаю, нам всем сейчас не помешает чашка чая и хорошая порция яичницы. А потом мы можем вернуться в кровати и выспаться. Идет? — никто не возражает. Завтракают в молчании. Хаул почти не притрагивается к еде, зато Кальцифер ест за двоих, и, как только он разделывается с беконом, они вдвоем идут наверх, о чем-то тихо переговариваясь. Маркл остается помочь с посудой. Молчат. Они вдвоем убирают тарелки и чашки, протирают стол, а потом моют всю посуду, тщательно вытирая полотенцем и расставляя по местам, выносят мусор, приносят из подвала дров, разводят в гостиной огонь в камине. — Софи, — плаксиво окликает её Маркл. Она оборачивается, потому что это «Софи» совсем не похоже на его обычное обращение к ней, и едва не падает, когда мальчишка вдруг бросается к ней на шею, хлюпая носом. — Я так испугался, Софи, мы все так испугались! Хаул позвал тебя, а ты сказала, что тебе все надоело, и ушла, я подумал, ты совсем-совсем ушла, и я не… Софи-и-и… — сквозь рыдания его слова иногда плохо различались. — Я так люблю тебя, Софи, не уходи, пожалуйста, не уходи, останься! Мы все тебя очень любим!.. Софи!.. — Ну что ты, ну что ты, — она обняла его в ответ, гладя по вихрастой голове. — Никуда я не уйду, выкинь это из головы. Это мой дом. Да? Я никуда не уйду. Весь день мальчишка не отходит от Софи. Маркл вызвается помочь с обедом, с уборкой, сходить вместе с девушкой к бакалейщику, почистить трубу и даже клятвенно обещает убрать свою комнату, чего раньше никогда не происходило. Кальцифер, спустившийся к обеду и выглядящий гораздо свежее, только смеется, увидев, как подросток предупредительно вскакивает, едва заметив, что Софи тянется к кувшину или салфетке. — Ну ты и джентльмен, а, — черная рубашка Кальцифера застегнута на все пуговицы, волосы аккуратно причесаны, от него пахнет туалетной водой. — Никогда раньше не замечал за тобой. — Ты вообще мало что замечаешь, смотришь не дальше собственного носа, — огрызается Маркл. Софи смеется. Хаул так и не спускается к обеду. Ближе к пяти Софи осторожно поднимается на второй этаж, убеждая себя, что ей нужна швабра, впрочем, так и не придумав, чем ей не подходит швабра из чулана на первом этаже. Разумеется, дело в Хауле: Кальцифер так и не объяснил, с чем был связан припадок, но с самого дня субботы Хаул преимущественно лежит в кровати. Софи хочет всего-то пройти мимо его комнаты, удостовериться, что он не зовет на помощь или что-то в таком духе, во всяком случае, точно не собирается заходить или подглядывать, она всего-то на секундочку оставливается рядом с дверью, когда Хаул бесшумно появляется откуда-то сзади. Она даже не понимает, что он рядом — просто вдруг чувствует чужие руки, которые смыкаются в объятии, чужой подбородок, который ложится на ее макушку, чужое дыхание, которое шевелит ее волосы. Софи сразу понимает (знает), что это он — едва уловимый звон сережек, запах мыла, изящные, неземные пальцы… Она даже не сопротивляется. Пару секунд неподвижно стоит, ждёт, а потом осторожно тянется пальчиками, накрывая его ладонь. Хаул шумно вздыхает, тут же хватая ее пальцы своими в почти что судорожном движении. — Эй… Ты в порядке?.. — Помолчи, Софи, — он разворачивается на пятках, заставляя повернуться и Софи, точно она пушинка, и они вдвоем буквально вваливаются в его комнату, золотистую в лучах закатного солнца. Хлопает дверь. Хаул продолжает стоять, обнимая её, и на мгновение Софи колеблется: понимает ли он, что происходит, уж не бредит ли? Или, может, его просто не держат ноги? Но потом он снова зовёт её по имени, и она отбрасывает сомнения. — Не уходи, Софи… Не уходи… Признаться, Софи чувствует себя немного глупо, стоя посреди чужой комнаты, глядя на открытое окно с развевающимися занавесками, чувствуя, как ее крепко обнимают мужские руки, а мужские губы прижимаются к затылку, целуя волосы. Интересно, что бы сказал на это папа и его новая жена. Наверное, они бы нашли это жутко непристойным. Какая, впрочем, к горгулье разница? Будь это кто угодно другой, будь это Кальцифер, Джастин, тот усатый пьяница — Софи бы не преминула вырваться и дать наглецу хорошую пощечину. Но это Хаул. Хаул… Еще вчера он перепугал ее до смерти, когда она нашла его на полу, едва живого, и, стоит признаться, она тоже перепугала его, исчезнув со словами о том, что ей все опостылело. А теперь они стоят посреди комнаты, обнявшись, и Софи приходится, превозмогая собственное упрямство, собственную гордость, собственное отрицание сказать себе — она сама не заметила, когда влюбилась в него. Ему она прощает даже такую наглость. — Хаул, — она зовет его, но не получает ответа. Тогда зовет еще раз, осторожно, сжимая своими пальцами его. — Пожалуйста, Хаул, я никуда не уйду, я обещаю… Я хочу увидеть тебя, — и тогда он едва заметно ослабляет хватку, позволяя ей повернуться, обхватить его руками, ткнуться лицом в голую шею, как когда-то давно, и осторожно запустить ладонь в длинные волосы. Ее сердце пропускает пару ударов. — Прости меня, я не хотела тебя напугать. Все хорошо, слышишь? Маркл здесь, Кальцифер здесь. Мы все здесь. Мы никуда не уйдем, мы тебя не бросим. Я никуда не уйду. Он покачивается из стороны в стороны, и, кажется, едва ли понимает, что она говорит. Только то, что она здесь. — Где же ты вчера была, Софи?.. Зачем ты ушла? Меня же не было рядом, глупышка, а если бы что-то случилось, как бы я… Что бы я… Моя бедная, моя милая, моя добрая Софи, прости меня, прости, я так виноват перед тобой, прости… Он бормочет ей в волосы что-то бессвязное, когда солнце последний раз моргает красным из-за горизонта и скрывается. День сменяется вечером. Где-то внизу раздается шум воды, потом голос Маркла, шаги на лестнице, какой-то шум. Все стихает. Потом где-то внизу опять — приглушенные голоса. Хаул, кажется, постепенно приходит в себя. Он все еще не отпускает от себя Софи, обнимает, трепетно оглаживая ее рукав, но больше не дрожит и не бормочет. Они садятся на край его кровати, и он осторожно притягивает ее к себе, заставляя лечь головой на его плечо. — Мне нужно идти, ужин, слышишь меня? Мне нужно приготовить еду, — пытается осторожно сказать Софи, но Хаул и не думает слушать. Он стягивает с ее волос ленту и расплетает косу, не слушая возражений, а потом разворачивается и долго-долго смотрит на нее, как будто пытаясь запомнить заново. — Глупости. Кальцифер все сделает. Он отлично готовит, — в его голосе почти детский эгоизм. — Но, Хаул… — он перебивает ее, категорично покачивая головой. — Нет, нет, и думать забудь. Они справятся. Ты и без того заботишься о нас так, словно мы — твои непутевые дети, пусть сегодня всё будет иначе. — Ладно, — и куда делось все ее упрямство?.. — Расскажи о себе, — требовательно просит он. — Расскажи о своей семье. Кто твой отец? — Хорошо. А ты… — у Софи от собственной смелости холодеют руки. Маркл говорил, что Хаул никогда не делится своим прошлым. — А ты тогда расскажешь мне о себе? Он молчит одно долгое, мучительное мгновение, а потом словно обмякает, становится меньше, сбрасывает одну из своих бесконечных масок, которые он меняет так часто, как только может. Становится уязвимее. Но вместе с тем — только крепче обнимает ее. — Да. *** К среде Хаул полностью приходит в себя. Он снова носит яркие накидки, снова улыбается неотразимо, снова блистает и проводит часы в ванной, прихорашиваясь и делая укладку. Кальцифер желчно предлагает подмешать ему в шампунь краску для волос, Маркл в ужасе округляет глаза, Софи хохочет. Хаул обзывает их предателями и обесценивателями красоты и гордо уходит куда-то в город. Маркл по вечерам так и норовит ускользнуть на свидание к своей возлюбленной, которая все-таки соизволила ответить ему взаимностью, Кальцифер не нарушает своего привычного графика, Софи ежедневно ходит по всем ателье, шляпным лавкам и мастерским, предлагая свои услуги. — Как ваше имя? — спрашивают ее. — Софи Хаттер, — представляется она. Каждый в городе знает лавку Хаттеров, но, кажется, никому и в голову не приходит, что она — дочь ее владельца. — Прости, дорогуша, у нас нет мест, — сочувственно кривится очередная хозяйка. — А к мадам Салиман ты не заходила? — Нет, мэм, — тихонько отвечает Софи. — Не думаю, что у меня есть шансы. — А ты попробуй, — настаивает мастер в другой лавке. — Ой, что я тебе расскажу, — не упускает возможности посплетничать девушка в третьей. — Говорят, у Хаттера пару месяцев назад дочка сбежала, ну, старшая, тихоня такая, как ее… Серена, Саманта… А, ладно, не вспомню. Неприметная девочка. Трудяга! Говорят, жена его была в ярости, да что поделаешь. Сам виноват, старый перец, я тебе так скажу! Девчонку в лавке держал, ишь, конечно, ей захотелось удрать. Да-а, поделом ему, хе-хе… Стараясь не встретить никого знакомого, Софи намеренно ходит преимущественно по лавкам на холмах. Можно, конечно, было податься и в квартал, где жила знать, да разве кто-нибудь вроде мадам Салиман принял бы ее? Замухрышка… В последние недели Софи кажется себе еще более некрасивой, чем обычно. С того памятного разговора с Хаулом, когда они сидели вдвоем в темнеющей комнате, они толком ни разу и не говорили. Да и тот вечер едва ли можно назвать разговором — в молчании было сказано гораздо больше, чем в словах, а, кроме каких-то едва уловимых мелочей, Софи так и не узнала ничего о Хауле. Он говорил о детстве. О кирпичном доме где-то далеко на побережье, о сестре и матери, которые любили рисовать закат над побережьем, о полевых цветах, о мельнице на зеленом лугу. Потом — о дяде, который приезжал к нему в школу. О том, как дядя постоянно кривился, если видел Кальцифера и о том, как Кальцифер стоял у ворот школы, засунув руки в карманы, когда Хаул уезжал. Говорил об адмирале Салимане, этом величавом седом богатыре в мундире, о котором слышал кажый ребенок в королевстве. Хаул говорил, что Салиман совсем не умел пить, и Софи смеялась. Софи улыбалась, гладила взглядом его линию челюсти, лоб, шею, и просила рассказать еще, и он рассказывал — об удивительных далеких землях, о существовании которых Софи даже не знала, о звездах, кораблях, древних статуях, музыкантах и поэтах… Они пропустили ужин, и, когда в тот вечер Софи засыпала, ей казалось, что что-то невообразимо изменилось. Что завтра все будет иначе. Что… Но наутро Хаул ни словом, ни жестом не показал, что вчера они с Софи говорили о далеких землях и прекрасных легендах. Он едва удостоил ее взглядом, точно ничего и не случилось, обворожительно улыбнулся, а затем заявил, что хочет принять ванную, иначе он чувствует себя переродком. Будь на месте Софи любая другая, пожалуй, можно было бы ожидать скандал или сцену, но гордая, упрямая, сильная девочка — она ни словом не показала, как ей было обидно. Только кастрюлю в этот день она мылила яростнее обычного. Софи решила, что тоже не покажет, будто что-то изменилось, провались чертов Хаул сквозь землю. Плакать она не будет, дудки! Софи как раз разбирает продукты, вернувшись с рынка в субботу утром, когда в дверь их дома кто-то осторожно стучит. Софи удивленно вскидывает брови, Кальцифер отрывается от книжки — отвратительного вида толстенного тома в кожаном переплете — а Маркл выглядывает из кладовки. — Кого это только принесло? — ворчит Кальцифер и вновь прячется за книжкой. Открывать идет, конечно, как и всегда, Софи — кто же еще? Она воинственно смотрит на Маркла и Кальцифера, которые прикидываются ужасно занятыми, насколько занятыми, что поднять задницу от стула у них просто нет времени, и мстительно думает, что, если это кто-нибудь, кто собирается пригласить Хаула на вечеринку, она отправит посетителя прямо в ванную. В самом деле, этот эстет столько времени проводит там, что самое время организовать приемную прямо на месте, между раковиной и унитазом. Она распахивает дверь, заранее готовая отправить назойливого посетителя куда следует, но замирает. — Здравствуйте, Софи, — застенчиво здоровается Джастин, глядя на нее из-за своих белобрысых кудрей. — Я надеюсь, я не сильно побеспокоил вас? — Софи краем уха слышит, как скрипит пол, и готова спорить на деньги, что Кальфицер и Маркл в эту самую секунда перегибаются через перила, чтобы разглядеть, кто это. Стоит признать, на секунду она теряется. — Здравствуйте, Джастин, ну что вы… Проходите, — Софи пропускает юношу внутрь и за его спиной грозит домочадцам кулаком. Обоих как ветром сдувает. Она слышит грохот на лестнице и может быть уверена — Маркл помчался доносить Хаулу, что пришел гость. К тому моменту, когда Джастин снимает ботинки и проходит в гостиную, Кальцифер уже снова сидит в кресле со своей жуткой книжкой, и он само радушие, когда встает и протягивает посетителю руку. — Добро пожаловать, меня зовут Кальцифер, — он улыбается какой-то пластиковой улыбкой, и на мгновение Софи думает, что, наверное, стоило поговорить с Джастином на улице. — Джастин, — пожимает протянутую руку юноша. — Господин Кальцифер, для меня честь встретить вас, признаться, я не знал, что встречу вас здесь. Я много слышал о вас, мои друзья из авиации Его Величества почитают вас настоящим магом. — Ну что вы, — кажется, Кальцифер привык принимать подобного рода комплименты, по крайней мере, его гримаса становится еще более пластиковой. Софи решает непременно выпытать вечером, чем же ее друг занимается. — Это в самом деле ерунда. — Чая? — она вклинивается между двумя молодыми людьми, и, как ей кажется, на секунду улыбка Кальцифера становится чуть менее напряженной и более обыкновенно-насмешливой. — Д-да, — Джастин сразу тушуется и краснеет, Кальцифер едва слышно смеется под нос. Прям-таки настоящий демон. — Вы, Софи, меня простите, я не хотел навязываться, в самом деле, просто… — Как же вы тут очутились? — за время короткой передышки к Софи успела вернуться вся ее обычная решимость и прямолинейность. — Уж не хотите ли вы сказать, что постучались в первую попавшуюся дверь, и попали сюда? — Нет, нет, что вы! — от волнения художник взмахивает руками и чай широкой расплескивается из чашки. Кальцифер хмыкает под нос, предусмотрительно отставив чай и отойдя в сторону, но это только сильнее смущает Джастина. — Я просто… Вы… Ну… — О мой бог, — с тихим стоном говорит Кальцифер. — Софи, дорогая, а я ведь еще в самом начале нашего знакомства сказал тебе, что ты красавица, но ты и слушать не захотела. — Не было такого, — огрызается Софи, а бедный Джастин бледнеет, проходя все стадии розового в обратном порядке. — Ну как же, помнишь, я же назвал тебя, — его тон становится чуть громче, и Софи готова поклясться, говорить он это не для нее, а для того, кто слушает со второго этажа, — подружкой Хаула. Он, знаешь ли, любит все красивое, так что… — Ну хватит! — Софи с грохотом ставит свою чашку на блюдце, и в руке у нее остается отломанная ручка. — Кальцифер, если ты хочешь сегодня пообедать, будь добр, отложи свою книгу и разбери продукты. И если ты продолжишь в таком духе, клянусь всеми святыми и всеми шампунями Хаула, я оболью тебя водой! — Эксплуатируют, — наигранно вздыхает молодой человек, засучивая рукава и удаляясь в кухню. — Для протокола — все меня обижают! Раздосадовано сложив отломанную ручку на блюдце, Софи поворачивается к Джастину и на мгновение ей становится неловко. — Вы… Простите, ради бога. У нас не всегда так… Я вспылила, мне не стоило. Просто… — Не нужно объяснять, — Джастин осторожно касается ее рукава, улыбаясь смущенно. — На самом деле, это здорово, правда. Я бы хотел… Впрочем, не важно. Вы забыли тогда свой платок, и я хотел вам его вернуть. Вот он… — Джастин торопливо достает из кармана сверток, перевязанный лентой. — Спасибо вам! Но, право, не стоило… — из кухни доносится шелест бумаги и стук ножа. Вероятно, Кальцифер режет мясо. — На самом деле, я хотел вас снова увидеть, Софи, — набравшись храбрости, заявляет Джастин, и, будь Софи хоть капельку, хоть чуточку менее влюблена в другого, это было бы бесконечно трогательно. — Вы сказали, что снимаете комнату недалеко от рынка, и я две недели расспрашивал о вас торговцев, пока мне не повезло сегодня утром, — он шагает вперед и берет ее за руку, а Софи думает, что это ужасно, ну просто кошмарно несправедливо, потому что Джастин такой хороший, такой замечательный… Ну почему она не могла полюбить его? — Вы очень добры, — аккуратно начинает Софи, еще не зная, как именно она закончит фразу, однако в этот самый момент на лестнице раздается грохот, а затем хаулова рука приобнимает ее, дергая назад, вырывая ее ладонь из ладоней Джастина. Тот отшатывается. Софи едва не теряет равновесие, но Хаул, горгулья его подери, цепко держит ее талию, точно имеет на это какое-то право, и Софи вдруг вскипает. Она дергается, пытается выпутаться и пихает Хаула в бок, однако тому, кажется, все нипочем, потому что он даже не меняется в лице. — Сэр Джастин, какая неожиданность! — он расплывается в улыбке, но дружелюбия в этой улыбке мало. — Я не видел вас уже несколько лет, не знал, что вы в городе. — Пендрагон, — выдавливает из себя Джастин, и Софи поражается, сколько неприязни в этих словах. — Я тоже не ожидал встречи. — Это мой дом, — говорит Хаул, и улыбка окончательно пропадает с его лица. — Вы чего-нибудь изволите? — Ну, хватит, прекрати! — Софи все-таки ухитряется вырываться из рук Хаула и сердито смотрит на него снизу-вверх. — Разве так встречают друзей? — Мы никогда не были друзьями, — отвечает тот, и его взгляд поднимается к Джастину. — Не так ли? — Все равно, Хаул! — Софи топает ногой и упирает руки в бока. — Он мой друг, нравится тебе это или нет. Он пришел сюда из одолжения мне, так что будь добр, прекрати вести себя так… так неучтиво! Побудь вежливым пять минут! Или просто уйди, как хочешь! На секунду виснет молчание. В кухне затихает стук ножа — Кальцифер внимательно прислушивается к происходящему — и Софи думает, что вот прямо сейчас ее и выставят ко всем чертям на улицу. Она гордо вскидывает подбородок. Ну и к черту! Ну и пусть! Лицо Хаула каменеет. Он поджимает челюсть, встряхивает головой, и, кажется, сейчас произойдет непоправимое, но он смотрит на Софи и его взгляд чуть-чуть, самую малость, смягчается. — Если ты так хочешь, Софи, — он бросает еще один недружелюбный взгляд на Джастина, но не уходит. — Приношу свои извинения, Салиман, если я был груб с вами. — И я свои, Пендрагон, что пришел в ваш дом без приглашения. — Этот дом всегда открыт для друзей Софи. Вам не за что извиняться. Софи думает, что лучше бы они кричали, чем обменивались этими чопорными фразами. К глазам подступают злые слезы. Ну почему ей всегда так не везет! Это из-за того, что она старшая? Джастин, кажется, змечает это, потому что его лицо вдруг меняется, и он едва сдержался, чтобы не броситься к ней. Его останавливает только рука Хаула, снова ложащаяся на талию Софи. Софи чувствует, как предательская сладость внутри борется с яростью от того, что Хаул такой эгоистичный, такой своевольный, такой непостоянный, делает, что хочет, и она уже готова скинуть эту руку снова и высказать все, что думает, когда ситуацию спасает Кальцифер. — Если ты дружна с сэром Джастином, Софи, — раздается из-за спины его беспечный голос, — почему бы тебе не попросить его устроить тебя в салон его тети? Я уверен, мадам Салиман по достоинству оценит твои навыки, если только ей дадут надлежащую рекомендацию. Или я не прав, друг мой? — К-конечно! — мгновенно отзывается Джастин. В его голосе слышится облегчение, и на мгновение кажется, что буря миновала. — Почту за честь, Софи! — Софи это ни к чему, — мрачно роняет Хаул. Кальцифер, кажется, тихо стонет, зажмуриваясь от досады. — Я в состоянии обеспечить ее всем необходимым, ей ни к чему работать. И да, Софи все-таки не выдерживает. Она отталкивает Хаула так, что тот едва не падает, отскакивает прочь и взрывается, да так, что Маркл замирает на лестнице, Кальцифер отступает куда-то в кухню, а Джастин бледнеет. — Да тебе-то какое дело, горгулья тебя дери?! Кто ты мне, Хаул? Отец, брат, муж? Я не собираюсь жить на чужие подачки, и ты не смеешь решать за меня, что мне делать, слышишь ты меня, ты эгоистичный, напыщенный… — Софи… — … напыщенный индюк! Я не твоя собственность, слышишь?! Делай, что хочешь, Хаул, как тебе угодно, но не смей решать за меня! — Софи!.. — Да что?! — она резко разворачивается к Джастину, все еще раскаленная, доведенная, но он смотрит на нее покорно и растеряно. — У тебя кровь… — Софи не замечает, как прокусила до крови собственную губу, и по подбородку стекают алые капли. Она прижимает к губе платок, протянутый Джастином, а Хаул за ее спиной разворачивается и молча исчезает на втором этаже. Софи запоздало думает о том, что впервые видит, чтобы Хаул спустился вниз не просушив и не уложив волосы. Кальцифер неодобрительно цокает, то ли обращаясь к своему другу, то ли к Софи, а, может, ко всем сразу, и следует за Хаулом. Джастина Софи провожает в одиночестве. — Прости, что так вышло, — она неловко мнется с ноги на ногу, избегая смотреть на него. — Не извиняйся, — тихо отвечает он, рассматривая свои ботинки. — С ним всегда так. — Вы давно знакомы? — она смотрит вдоль мостовой, туда, где двое мальчишек кидаются каштанами. — Лет десять, — пожимает плечами он. — Мой дядя был адмиралом Его Величества. Мы вместе учились. Да и потом, пока я не решил оставить высший свет, сталкивались время от времени на приемах — ну знаешь, как это бывает… — Понятно, — тихо отвечает Софи. И как ее, простую дочь шляпных дел мастера, угораздило попасть сюда?.. Племянник адмирала Салимана, вот оно как. — Ты не подумай, что я плохо о нем отзываюсь из чистой зависти, Софи, — поспешно говорит Джастин. — Мы никогда не ладили, это правда, но я знаю, что он твой друг, и я уважаю это. — Да, — тихо соглашается Софи, а внутри нее черное и жужжащее ничего. — Спасибо тебе, Джастин. — Я… — он на секунду заминается. — Прости, если я обижу тебя этим вопросом, Софи, ты не обязана отвечать. Но… Какие отношения вас связывают? — Никакие, — ответ почему-то дается Софи поразительно легко. — Нас не связывают никакие отношения, Джастин. Просто… Я снимаю комнату в его доме, вот и все. Она улыбается ему немного печально и на прощание целует в щеку, еще раз благодаря за платок, а потом стоит на улице и зябко ежится, смотря ему вслед. Аристократ, племянник адмирала Салимана и, таким образом, восьмой в очереди претендент на королевский престол — и он все это бросил, поскольку хотел рисовать. А чего хотелось ей, Софи? Шить шляпки? Почему тогда она ушла из дома? Впервые за несколько месяцев Софи задумывается, чего именно хотела она, когда рано утром ушла из дома на поиски лучшей жизни, и ей вдруг становится невыразимо жалко саму себя. Когда она входит в дом, она слышит, как на втором этаже о чем-то ругаются Хаул и Кальцифер, и в конечно итоге громко хлопает дверь одной из комнат. Софи в одиночестве ест тыквенный суп, пьет чай, а затем со злости распарывает всю рубашку Маркла, отданную ей на починку, и перешивает заново. *** В последующие несколько недель Хаул уходит чаще, чем обычно, а возвращается так поздно, что иногда убегающий на службу Маркл сталкивается с ним в дверях. От Хаула пахнет приторными духами, алкоголем и чем-то еще, и мальчишка по секрету говорит Софи, что лично ему от этих ароматов становится дурно. Софи хмыкает, поправляет воротник рубашки Маркла — в конце концов, теперь у того появилась дама сердца, попросту нельзя выглядеть оборванцем — и ничего не говорит. Она вообще теперь не разговаривает — ни с Хаулом, ни о Хауле. — Ему жаль, что он тогда тебе это все наговорил, — пытается как-то раз помирить из Кальцифер, но Софи непреклонна. — Он просто хочет тебе помочь, правда. — Я никогда не была красавицей, а, значит, мне придется работать, чтобы заработать себе на хлеб. На этом разговор обрывается, и Кальцифер, вздохнув, меняет тему. Он рассказывает о своей последней задумке, ходячем доме, который бы сам генерировал необходимую энергию, и Софи категорично заявляет, что это из области магии. — Я химик, Софи, — пожимает плечами молодой человек. — Это само по себе немножко магия, знаешь ли. Все дело в источнике энергии — а остальное за механиками. Сейчас их пруд пруди. Софи соглашается, и, когда у нее выдается свободная минутка, перебирает все книги в гостиной и подвале, расставляя их в соответствии с содержанием. Алхимия отправляется на верхние полки, трактаты на латыни с кучей картиной на нижние, скучные книги с формулами и инструкциями становятся в центр. Все романы и философские тома уходят в подвал — к вящему удовольствию Кальцифера. Она много думает о Хауле и о том, как отреагировал он на приход Джастина. Откуда ей было знать, что студента-художника и светского юношу объединяло что-то? Они казались ей людьми из разных миров, но, кажется, в итоге человеком из другого мира оказалась сама Софи. — Как вы познакомились? — спрашивает она как-то вечером Кальцифера, когда они вдвоем сидят в гостиной у огня и слушают завывание ветра за окном. На улице настоящая буря. — С Хаулом? — Кальцифер закладывает пальцем страницу в книге. — Почему ты спрашиваешь? — Да так, — Софи пожимает плечами. — Вы, ребята, знаете обо мне все, а я о вас — ничего. — Ясно, — Кальцифер снова открывает книгу. — Мы с ним вместе учились в школе, если тебя это интересует. В отвратительно пафосной школе, смею отметить. Каждый первый — сын генерала или на худой конец внебрачный ребенок барона, так что, учитывая, что мой отец — всего лишь торговец, хоть и преуспевающий, со мной мало кто общался. Хаула это, кажется, вполне устраивало. С его-то родословной чужой снобизм ему был не страшен, но он уже тогда придирчиво относился к выбору друзей. Вежливо улыбаться он научился много позже. — А потом? — Софи вспоминает разговор с Хаулом на следующий день после его приступа. — Что было потом? — Потом его дядя забрал его, — говорит Кальцифер, и понятно, что продолжать расспросы не стоит. — Хаул не любит об этом говорить. В следующий раз мы встретились только через пять лет, когда он вернулся из путешествий. Мне тогда было двадцать пять. И вскоре после этого поселились здесь. Софи думает, что она, в свои неполные девятнадцать, в сущности еще совсем не видела мир. Становится обидно, и до самого вечера она сидит с книгой, зарывшись в удобные подушки дивана. На улице все также бушует ветер. Маркл в своей комнате монотонно зубрит что-то. Становится холоднее. Снова теплеет. Кальцифер приносит откуда-то большое зеркало и они — все четверо — вешают его около входа. Вернее сказать, конечно, вешает его Маркл: Кальцифер с чувством выполненного долга стоит рядом, Хаул руководит процессом, Софи после протирает зеркало от пыли. Хаул шутит, что теперь она сможет часами прихорашиваться, но Кальцифер в ответ только поддевает его, что в этом доме кое-кто уже занял это место. Все смеются. На улице череда дождей сменяется антициклоном. Проходит, вероятно, месяца полтора с тех пор, как Софи нашла Хаула на полу, как однажды утром все повторяется. На этот раз, впрочем, его находит Маркл, и не в доме, а на крыльце, и Кальцифера уже нет дома, так что Софи отправляет быстроногого мальчишку за помощью, а сама, подобрав юбку, взваливает на спину Хаула и тащит его в дом. — Чего уставились, — сердито кричит она столпившимся зевакам. — Не видите, ему плохо! Позовите врача! Скорее! Толпа постепенно расходится. — Хорошая девчушка, — сетует один старик другому. — Она и понятия не имеет, что с ним, бедняжка, — вторит ему второй. А Софи затаскивает Хаула в собственную комнату — на подъем по лестнице у нее нет никаких сил — кладет на бок, накрывает одеялом, подносит ко рту стакан с водой, заставляя сделать пару глотков. Его начинает рвать. Хаула выгибает дугой, на его лбу выступает холодный пот, и его рвет сначала остатками ужина, потом обеда, а потом просто желчью, а Софи, бесстрашно откинув прочь всю брезгливость, стоит на коленях рядом с ним, поддерживая, вытирая чистой тряпкой ему лицо и поднося к губам воду. Хаула продолжает выворачивать наизнанку, на лбу выступает холодный пот. Софи придерживает его голову, сидя подле кровати, а потом в коридоре раздаются голоса и в комнату вбегают белый как мел Кальцифер и дородный доктор в пенсне, вызванный прохожими с улицы. Софи выпроваживают, и, пока она моется, смывая с себя чужую рвоту, она беспрестанно плачет. Хаул болен. Хаул очень болен. Его переносят наверх. Спальня Софи пропитана зловонным запахом, и Кальцифер настежь открывает все окна, вместе с Марклом выносит матрац и строго-настрого запрещает Софи самой отмывать комнату. Он обещает сделать это назавтра вместе. Хаул приходит в сознание через пару часов, зовет Кальцифера, и тот сидит у его постели до самого вечера, пока снова не приходит доктор и не выгоняет посетителя. Кальцифер сидит у камина в гостиной внизу и, кажется, впервые в жизни даже не тянется к новой книге. — Ты спасла ему жизнь, Софи, — говорит он отрешенно, глядя в огонь. — Если бы ты не дала ему воды и не стимулировала бы этим рвотные спазмы, он бы не дотянул. — Врешь, — зябко ежится Софи. — Врешь… Верить в то, что Хаул мог умереть, вот так вот просто, не хочется совсем. На ночь она устраивается в спальне Кальцифера, который на этом настаивает, а сам он всю ночь сидит у постели друга. Софи ворочается почти до середины ночи, а под утро просыпается от того, что Кальцифер несколько смущенно трясет ее за плечо. — Ты прости, но он очень зовет тебя. Он вбил себе в голову, что ты ушла, мечется и требует, чтобы я скорее нашел тебя и вернул назад. Никак не верит, что ты тут. Ты не могла бы… Софи молча кивает, встает, поправляя ночную сорочку, и бредет к Хаулу. Его постель в беспорядке, и сам он мечется по ней, точно ненормальный. — Софи… Софи!.. Надо бежать, надо спасать эту дурочку Софи… Софи! — он зовет ее по имени, и у нее на секунду ёкает сердце. Она отбрасывает в сторону все мыслимые и немыслимые приличия, и, прямо так, простоволосая, босая, в ночной рубашке, садится перед его кроватью на корточки. — Я здесь, шшш… — шепчет она, находя его руку и сжимая ее. — Я здесь все хорошо. — Ты не можешь быть ею, — с какой-то поразительной тоской тянет Хаул, вглядываясь ей в лицо, но все равно крепче сжимает ее ладонь. — Ты знаешь, я очень обидел ее, мою Софи. Она ни за что не захочет меня больше видеть. — Нет-нет, что ты, — она нежно убирает пряди волос с его лба, а он смотрит на нее, и в сумраке комнаты его глаза кажутся синими-синими, как лазуриты. — Я бы хотел, чтобы она простила меня, — тихо говорит он, а затем вдруг всхлипывает. — Я такое чудовище, чудовище! Лучше бы… Лучше бы она никогда не встретила меня, лучше бы она оставалась дома, лучше бы она держалась подальше… Софи, моя бедная Софи… — Ну что ты, прекрати, не говори так! — всерьез пугается Софи, и заглядывает ему в глаза, встряхивая за плечи. — Как ты можешь так говорить, Хаул? Как бы она смогла без тебя? Как бы смогла я?.. Он мечется и рыдает, и в конце концов Софи зовет на помощь Кальцифера, который вкалывает Хаулу успокоительное. Он засыпает, но даже сквозь сон продолжает сжимать запястье Софи, и им с Кальцифером вдвоем приходится потрудиться, чтобы разжать хватку Хаула. — Помажь, — рассеяно советует Кальцифер, когда они бредут вниз по лестнице. — А то может быть синяк. Они, оба растрепанные и неумытые, сидят на кухне и пьют черный кофе. Наверху Хаул временно затих, но оба прислушиваются к любому шороху, готовые в любой момент броситься наверх. Софи сквозь туман в голове думает, что на часах четверть седьмого. Марта обычно в это самое время просыпается и идет на кухню готовить себе какао. Софи думает, что скучает по дому, и что все-таки не стоило уходить так, как ушла она. Не стоило, конечно. Но уйти было нужно. Ей хотелось, ей было нужно побыть не просто старшей, но еще и взрослой. Принимать самой решения, нести за них ответственность. Самой обжечься. Софи думает, что ей не о чем жалеть. И что нужно будет заглянуть к Летти в кондитерскую и к отцу в шляпную лавку. Так… Поздороваться. Софи думает, что у Кальцифера левая бровь чуть выше правой, и что, вопреки всем законам симметрии, это смотрится красиво. — Это я виноват, — вдруг тихо говорит Кальцифер. — Не стоило его оставлять. Он мне написал, что собирается уехать, позвал с собой. А я тогда только и думал, что об учебе. Я думал, это все шутки, блажь… Откуда же я мог знать, что где-то во время своего путешествия он попробует эту дрянь. Ты ведь уже все поняла, да? — Да… — тихо соглашается Софи, хотя ничего она не поняла. Только то, что Хаул был болен, и что все могло бы быть иначе, но, вероятно, уже не будет. На Софи накатывает смертельная усталость… *** В пятницу утром, спустя почти неделю, Софи надевает шляпку, накидывает платок и выходит на улицу. Хаул все еще лежит в постели, Маркл и Кальцифер, пропуская службу, по очереди сидят у его постели, и Софи спешит к набережной, куда когда-то пришла, заплаканная, когда это случилось с Хаулом впервые. Она без труда находит дом Джастина. — Вы к кому, мисс? — удивленно спрашивает у нее юнец в форме студента, оглядывая ее с головы до пяток. — Вы, наверное, ошиблись адресом… — Ни капельки, — отрезает Софи. — Дайте пройти. Она уже не та маленькая девочка, какой была пару месяцев назад, когда Хаул спас ее. Она уверенно оттесняет плечом удивленного юношу и идет по лестнице наверх, пока не находит нужную дверь с нужной табличкой — Джастин Салиман. Она стучится. — Мисс, мисс, постойте! Так нельзя, мисс! — студент взбегает за ней по лестнице наверх, тяжело дыша, и уговаривая ее вернуться, и ровно в этот момент Джастин открывает дверь, выглядывая наружу. — Софи? Что ты… — он удивленно смотрит на нее, но на его лице непроизвольно появляется улыбка. — Привет, я могу войти? — не дожидаясь ответа, она делает шаг вперед, и Джастин запоздало распахивает перед ней дверь, пропуская внутрь. — Эй, вы! Это против правил, — тоскливо кричит студент, оставшийся снаружи, а затем понуро бредет вниз по лестнице, что-то ворча и бубня под нос. Софи останавливается на пороге, двумя руками крепко сжимая сумочку. — Эм, Джастин, — начинает она, но почти одновременно с ней молчание прерывает и Салиман. — Послушай, Софи, — они оба неловко замолкают, точно уступая друг другу очередь, и обмениваются взглядами. — Давай ты… — Нет, сначала ты, Джастин. — Эм, да, хорошо… Я, собственно, как раз собирался писать тебе, Софи. Я говорил с тетей. Я рассказал ей о тебе и о твоих навыках, она бы хотела познакомиться с тобой. Ты ведь знаешь, она придворная дама Ее Величества, верно? Королева пригласила тетю поехать с ней в загородную резиденцию, до начала летнего сезона, и там создать новый гардероб для двора. Работы будет много, так что, если ты… Софи думает, что худшей ситуации для того, чтобы сказать то, что она хочет сказать, быть просто не может. — Прости, — она жестом останавливает его, — прости за все, что ты сделал для меня, за все твои труды, Джастин. Это в самом деле чудесно, спасибо тебе. Я никогда не забуду этого. Но я пришла как раз для того, чтобы сказать. Я не смогу работать с твоей тетей. Джастин молчит и смотрит на нее словно щенок, которого только что пнули сапогом. — Почему? — наконец спрашивает он. — Что-то произошло? — Хаул… — Софи закусывает губу, потому что к горлу подкатывают слезы. — Хаул очень плох. Я не могу бросить его, Джастин, ни его, ни Маркла и Кальцифера. Я должна помочь им. Кое-какие сбережения у меня есть, мне хватит на то, чтобы платить за комнату, а большего мне и не нужно. Прости… Джастин не краснеет и не смущается. Он смотрит на нее удивительно ясным взором, и Софи впервые сама смущается перед ним, потому что впервые он похож на племянника великого адмирала Его Величества, а не на художника из портовой части города. Джастин смотрит на нее с нечитаемым выражением лица, и все-таки Софи кажется, что в глубине его глаз она видит грусть. Она впервые замечает, что он много выше нее. — Хаул — трус, Софи, — говорит он, и в его словах нет ни ненависти, ни сомнений. — Хаул человек без чести. Он не достоин ни своего места в обществе, ни тем более тебя, — Джастин смотрит на Софи, и в его глазах ей чудится укор. — Я не могу решать за тебя, но ты совершаешь ошибку, — он высоко поднимает подбородок, и в этот момент удивительно похож на портреты своего прославленного деда. Софи убегает, не прощаясь. Всю дорогу до дома ее душат слезы. *** В воскресенье Хаул впервые встает и спускается вниз, в гостиную. Кальцифер уступает ему свое кресло, Маркл приносит плед, и Хаул шутит, что он чувствует себя теперь как отец большого семейства, окруженный детьми и внуками. — Паршивец ты, — улыбается Кальцифер. — Не много ли ты на себя берешь, а? — Заткнись и терпи все заскоки старика, — смеется Хаул. Софи улыбается, наблюдая за ними через дверной проем из кухни. Маркл появляется к полудню, страшно довольный и гордый. Он обводит взглядом всех, надувается еще сильнее, а затем чопорно просит всех вести себя за обедом пристойно, поскольку он имеет честь пригласить на него свою девушку. Эта новость оказывается встречена улюлюканьем и свистом, и Софи остается только тихонько смеяться себе под нос, глядя, как мальчишка пытается утихомирить Хаула и Кальцифера. Впрочем, к обеду оба действительно переодеваются из домашней одежды в парадную. Маркл вновь исчезает, и Софи тоже надевает красивое платье — белое, с красным поясом, совсем-совсем новое, сшитое буквально с месяц назад, когда Кальцифер приволок домой неизвестно откуда добытый отмер первоклассной ткани. Софи совсем чуточку смешно, потому что это действительно напоминает торжественный прием, но старается сохранить серьезное лицо, когда ставит на стол блюдо с бараниной. Для мальчика это важно. Она строго наказывает Кальциферу и Хаулу вести себя прилично, беспокойно поглядывает на последнего, достаточно ли он окреп, а потом достает картошку. Маркл ее любит, хоть и ворчит. Софи улыбается и думает, что все должно пройти идеально. А потом приходит Маркл, гордо сопровождающий свою спутницу, и — о боже мой, горгулья, как такое могло произойти! — это Марта, и Софи едва не роняет на пол соусницу, и конечно после этого все планы идут псы под хвост. Марта, даже не поздоровавшись и не представившись, бросается через все помещение к Софи, и, обхватив ее за пояс, ревет, пока несчастный Маркл потерянно оглядывается по сторонам, а Кальцифер, быстрее всех оценивший ситуацию, закатывает глаза. Софи думает, что, пожалуй, стоило бы зайти к Марте чуть-чуть раньше. Откуда ей было знать, что девочка так расчувствуется?.. — Кажется, Маркл, они знакомы, — удивленно смеется Хаул, улыбаясь одной из своих самых добродушных, самых смешливых улыбок, а Софи рассеяно гладит сестру по спине и думает, что жизнь — странная штука. Потом, конечно, обед случается. Марта не может усидеть на месте и задает сотню вопросов единовременно, Маркл и Кальцифер смеются, Софи старается отвечать, а Хаул улыбается рассеяно и почти ничего не ест, только гоняет горошек по тарелке. В любой другой день это не прошло бы незамеченным, но сегодня все внимание — на сестрах Хаттер, и Хаул беззастенчиво разглядывает Софи, подмечая, как движутся уголки ее глаз, когда она смеется. Изредка он вставляет добродушные остроты, предупредительно подкладывает девушкам салат, треплет Маркла по голове, но в основном он молчит, и в любой другой день Софи бы заметила это, но сегодня здесь Марта… — Ты, сестрица, дура! — заявляет девочка, уперев руки в бока, когда первые эмоции проходят. — Ты хоть знаешь, как мы с Летти волновались? А Фанни сказала, что ты, наверное, убежала с каким-нибудь кавалером! — Вот так, — не удерживается от реплики Кальцифер, хмыкая в бокал. — Прям-таки с кавалером, а, Софи? — Кальцифер, отстань, — тут же вступается за нее Маркл. — Если бы не Софи, мы бы так и ели, что придется! А твои книги валялись бы везде, где только можно, ага. — Маркл, — тихо одергивает его Софи, улыбаясь. — Не кипятись. Он просто пошутил. — Справедливости ради, мальчик-то прав, — говорит Хаул. — Ты помнишь, Кальцифер, как наша милая Софи разбирала подвал? Пыль стояла такая, что прохожие поговаривали, что в доме ведьма бушует. — Я и есть ведьма, — гордо говорит Софи, отпивая из своего бокала. — Ведьма чистоты и порядка. — Я не мальчик, — обиженно протестует Маркл. Марта смеется, прижимаясь щекой к плечу старшей сестры. Софи исподтишка нюхает волосы девочки, запах, по которому она даже не представляла, как скучает. А Кальцифер и Маркл о чем-то преувеличенно серьезно спорят, в камине трещит огонь, за окном из-за серых облаков выглядывает обрывками голубое небо, и Софи думает, что все наладится. Точно наладится. Все будет хорошо. — Софи, возвращайся домой, — говорит Марта позже тем же вечером, когда они с Марклом надевают плащи. — Папа будет рад. Все будут рады, Софи, возвращайся. — Пока, малышка, — целует ее в лоб Софи. — Заходи почаще. Она еще долго стоит на крыльце, глядя вслед сестре, пока Хаул поднимается к себе, а Кальцифер ворошит угли в камине. — Не жалеешь? — спрашивает он. — Хорошо, что мы помирились, — невпопад отвечает Софи, улыбаясь. Хаул поправится. Обязательно поправится. И Хаул действительно скоро приходит в себя. Он снова блистателен, снова неотразим, снова проводит часы в ванной и может целое утро подбирать себе костюм для выхода в свет. В вопросах внешнего вида Хаул крайне щепетилен. Он вертится перед зеркалом, крутится, чтобы широкие рукава взлетали вверх, как крылья птицы, и смеется своим переливчатым смехом, когда Маркл ворчит, что счет за воду ну просто невообразимый. — Бедняга-Маркл, ты все думаешь о простом, о земном, но подумай о красоте! Это ведь так важно, мой бедный, мой дорогой Маркл! — он смеется и кружится. — Софи, Софи, ну правда ведь я неотразим? Я прекрасен? — Да нет, ты просто тщеславен и самовлюблен, — отвечает в своем духе Софи, и Хаул смеется только звонче. Софи штопает носки Маркла, чинит плащ Кальцифера, пришивает кружево к манжетам рубашки Хаула, а сама сурово хмурится. Вот еще. Если кому-то и под силу удержать этот разваливающийся дом — так это ей. Она не сдастся, дудки! И ровно это она и говорит своему отцу, когда он приходит к ним в дом. Это случается через неделю после того, как Марта обедает у них. — Софи, — уговаривает он. — Ну что же это такое? Ты живешь здесь, черт знает где, одна, в доме с мужчинами! Слыхано ли это? — Этому дому нужна женская рука, — упрямо возражает Софи. — Кто-то же должен забоится о нем. — Софи, — настаивает он. — Я об этом и говорю, милая! Ты живешь здесь на положении прислуги, это ужасно. Я сегодня же пришлю своих ребят, чтобы они помогли тебе как можно скорее переехать обратно домой. — Не стоит, — Софи складывает руки на груди. — Это и есть мой дом, отец, и я отсюда никуда не уеду. — Но, дочка… — он растеряно моргает. — Суп закипает. Мне пора снять его с огня. Ты будешь обедать? — Софи разворачивается, и отец хватает ее за локоть. — Софи! — в его глазах почти что слезы. — Послушай, Софи, но ведь это Хаул Пендрагон! Каждый знает, что он связался с демоном, и что тот поглощает его тело и душу. — Ты не знаешь его, отец, — слишком резко говорит Софи и смотрит на отца, и в этот момент кажется ему внезапно очень взрослой. Очень похожей на свою мать. Ее взгляд смягчается, и она не вырывает руку из родительской хватки. — Ты совсем его не знаешь. Я их не брошу. И больше они об этом не говорят. Отец рассказывает про Персиваля, ухажера Летти, про новую моду на перья в шляпках, про леди Брэнстон, которая заказала на той неделе свадебный убор… Софи слушает, улыбается, иногда задает вопросы и смеется, но на душе у нее скребут кошки. Сердце ноет от дурного предчувствия. Она выпроваживает отца, а потом горько плачет, сидя за кухонным столом, ожидая, когда же вернется Кальцифер. Мясо в итоге подгорает, картошка разваривается, и Софи сердито выкидывает и то, и другое — в горгулье, к горгулье! Сегодня они поужинают без горячего. Софи зло растирает слезы по красным щекам и думает, что это ничего не меняет. Дудки! Она сказала, что не бросит, значит, не бросит, и все тут. Горгулья… Кальцифер приходит в начале девятого, когда Маркла и Хаула еще нет, и Софи с порога бросается к нему с вопросом. Кальцифер чернеет, точно туча, и долго смотрит на нее из-под бровей тяжелым, немигающим, демоническим взглядом. — Я думал, ты все и сама уже поняла, — говорит он, а потом, тяжело вздохнув, сев на стул и спрятав лицо в ладонях, все-таки рассказывает. Софи хочется плакать, но она упрямо закусывает губу. Кальцифер не смотрит на нее. Он кажется упавшей, умирающей, затухающей звездой. Когда он заканчивает свой рассказ, Софи все-таки плачет, тихо-тихо, без всхлипов. Хаул не появляется тем вечером, а Софи, сама не зная, зачем, до середины ночи сидит в гостиной, завернувшись в теплый плед. Ее знобит. Ее колотит. Обрывочные слова — отца, Джастина, людей на рынке, Кальцифера — все становится на свои места. Становятся на свои места и те два ужасных раза, когда им довелось найти Хаула, едва живого, на полу. И то, что он едва ли ест, и то, что он… Горгулья. Горгулья, горгулья, горгулья!.. У Хаула не было припадков, у него был самый обыкновенный передоз, как у тех несчастных в порту, которых то и дело видишь на мостовой, про которых прохожие со смесью жалости и презрения говорят «пропащая душа»… Но ведь это Хаул, Хаул! Он не может умереть, это неправильно, это совсем-совсем неправильно! Кальцифер рассказал, как поселился вместе со своим другом, когда тот плотно пристрастился к зелью. Как отбирал, как угрожал, как умолял. Как смирился. Как искал его по притонам и злачным кварталам, как выгонял прочь проклятых продавцов этого яда, как сам едва не запил, но вовремя одумался. Софи думает, что, наверное, поэтому-то Хаул и встретил ее тогда в тех отвратительных трущобах — если бы он не искал свое зелье, вполне возможно, ее бы и не было уже в живых… Софи плачет всю ночь. Плачет, потому что Хаул закоренелый наркоман, потому что сейчас, вероятно, он опять употребляет эту дрянь, потому что ей абсолютно, просто невозможно все равно на это, и она все равно его любит. Любит-любит-любит. Лучше бы он был здоров, а она бы в тот день умерла. Утром она просыпается совсем больной, и, уговорив Маркла не волноваться слишком сильно, весь день лежит в постели. Голова гудит, поезда за окном шумят, что-то капает за стеклом, и Софи хочет провалиться сквозь землю. Подушка слишком теплая, и она ворочается, ворочается, закрывает и открывает окно, выбирая между шумом и духотой. Софи кажется, что ей девяносто лет, не меньше. Горгулья… Как она так только ухитрилась?.. В обед прибегает Марта. Узнает она о нездоровье сестры, конечно, от предателя-Маркла, и все-таки ее настойки помогают, и на какое-то время Софи чувствует себя лучше. — Жара нет, — серьезно говорит Марта, споласкивая руки в тазике с водой. — Это просто переутомление, нервы… Тебе нужно отдохнуть, дорогая, ни о чем не беспокойся. Я скажу Летти, мы сами приготовим сегодня обед и сходим на рынок. — Не нужно, — пытается возражать Софи, но ее сестры не менее упрямы, чем она сама, так что через пару часов на кухне гремят сковородками и Марта, и Фанни, а позже, доработав свою смену в кондитерской, к ним прибегает и Летти. Они шумят, о чем-то спорят, громко хлопают дверцами шкафчиков, и Софи думает, что, пожалуй, любимые паучки Хаула не переживут этого дня. Примерно так их и застают вернувшийся вечером Кальцифер, который приходит в ужас, и только и может, что метаться по гостиной, собирая свои драгоценные книжки и уворачиваясь от чрезмерно активных дам. Маркл, вернувшийся еще полчаса спустя, пугается не меньше. — Кальцифер… Как ты посмел их пустить? — шепчет он. — Вот еще! — возмущается тот. — Никого я не пускал. Они сами сюда влетели, вслед за Софи. Гомон царит такой, что слышно на весь дом, и голуби на крыше находят лучшим убраться подобру-поздорову подальше. Успокаивается все только к вечеру, когда ужин приготовлен и съеден, посуда перемыта и переложена так, как считает правильным Летти, а Фанни все-таки объясняет Кальциферу, как им стоит перекрасить стены гостиной. Кальцифер покорно соглашается и думает, что он не каминный демон, чтобы это все терпеть. Но терпит. В конце концов Марта еще раз осматривает Софи, одобрительно хмыкая, Кальцифер уговаривает Фанни и Летти идти домой, и даже вызывается их проводить, и дом пустеет. Марту провожает Маркл, и все делают вид, что не замечают этого, а Софи выдыхает и по самый нос прячется под одеялом, наслаждаясь долгожданной тишиной. Вопреки ее ожиданиям, головная боль и правда проходит. Ночью ей никак не уснуть, и она тихонечко выбирается из своей комнатки, прокрадывается в подвал к книжным полкам Кальцифера и тащит одну из книг, маленькую, в зеленом переплете. На обложке изображен корабль. Она начинает читать, но сон все-таки ее смаривает, и она засыпает, так и не погасив лампу и не отложив томик. Утром, когда она просыпается, лампа потушена и отставлена прочь, книга лежит у изголовья кровати. Сверху доносится звук льющейся воды. Хаул вернулся. *** Софи ни словом, ни жестом не показывает, что что-то изменилось. Она все также ворчит на беспорядок и грязь, ловит за шиворот Маркла, когда тот пытается улизнуть, не помыв за собой посуду, отчитывает Кальцифера и, если удается, Хаула, а еще готовит еду и штопает их одежду. Когда в конце месяца она приносит Хаулу деньги — аккуратно пересчитанные, сложенные в мешочек — он не принимает их. — Брось, — улыбается Хаул. — Это мы должны платить тебе за все, что ты делаешь, а не наоборот. Тебе не нужно платить за комнату, Софи. Она твоя. Совсем твоя. Софи спорит, чисто из природного упрямства, но Хаул сует ей в руки неизвестно откуда возникший букет цветов и просит поставить его в гостиной, а потом исчезает, совершенно по-хауловски, стремительно и неуловимо, и Софи только и остается, что сжимать в одной руке цветы, в другой — кошель с деньгами. Она хмурится и ругается ему вслед, но потом затихает и против воли улыбается — едва заметно. Хаул не знает, Кальцифер не знает, Маркл не знает — но денег у нее осталось совсем-совсем немного. Впрочем, так Софи кажется, Хаул догадывался об этом. Она ставит букет около кресла на столик, и вечером Кальцифер между делом отмечает, что комната стала выглядеть гораздо симпатичнее. Софи ни словом, ни жестом, ни взглядом не показывает, что что-то изменилось, но тем не менее что-то меняется непоправимо и безвозвратно. Теперь, если Хаул вечерами не возвращается, она никак не может уснуть. Софи сидит в своей комнате и при свете лампы вяжет, то и дело вскидывая голову к часам на башне, которые каждые полчаса тяжело и надрывно отбивают время, а потом, тяжело вздохнув, возвращается к работе. Читать в такие ночи она не может совершенно. Мысли путаются и убегают… Иногда Хаул приходит немногим позже полуночи. В такие дни он обычно легко и непринужденно взбегает вверх по лестнице, хлопает дверь его комнаты, затем дверь ванной, льется вода… В такие дни Софи с чистой совестью ложится спать, стоит Хаулу подняться наверх, потому что он всего-то задержался на каком-нибудь приеме или банкете, чем он там обычно занят, не более того. Хрустящая веточка ревности в сердце скрипит, но, на самом деле, это ничего. Хаул в порядке. Куда хуже в те ночи, когда он приходит к трем или четырем. Его поступь куда тяжелее, и, по обыкновению, он не сразу идет наверх, а долго сидит у камина, а потом, шаркая, словно гигантская птица, идет к себе. В такие ночи он даже не принимает перед сном ванну, просто падает, должно быть, даже не раздеваясь, а Софи сидит у себя и ее сердце раздирает на части черное беспокойство. Может быть, он всего-то и задержался на приеме у какого-нибудь барона или графа. Может быть, он зашел к своему парикмахеру, чтобы обновить стрижку. А, может быть, он проводит вечер с какой-нибудь красавицей (при этой мысли ревность внутри Софи вопит сильнее, но она усилием воли сажает ее на цель). В конце концов, мало ли! Кальцифер тоже иногда приходит поздно. В те вечера, когда Хаула долго нет, Софи долго сидит без сна и невольно в ее голове пролетают десятки мыслей, где ж Хаул может быть, и, какими бы ни были ее догадки, сердце Софи в такие вечера разбивается на сотни кусков, потому что она знает. Скорее всего Хаул лежит, одурманенный, в одном из притонов, и пройдет еще несколько часов, прежде чем он придет в себя и пойдет, медленно и тяжело, к дому. Но хуже всего те ночи, когда он не возвращается вовсе. Раньше она не обратила бы на это внимание — подумаешь! Но теперь такие ночи вызывают в воображении ужасные видения распластанного на мостовой тела, одинокой накидки, плывущей по реке, отвратительных людей из черных углов трущоб, которые тянут свои руки к Хаулу, желая поживиться его деньгами, его одеждой… В такие дни к утру Софи еле живая, да так, что крынка с молоком пляшет в руках, а нож грозит оттяпать палец или два. Маркл, слишком сонный по утрам, чтобы вдаваться в детали, легко принимает ее оправдания, Кальцфиер хмурится, а Софи поминутно смотрит на дверь. Бог знает, каких усилий ей стоит в такие дни не выбежать на улицу, чтобы искать Хаула везде, где только возможно. В один из таких дней в дверь раздается стук, и Софи, едва не разлив воду в кувшине, бежит открывать. Может, Хаул потерял свой ключ? Может, ему плохо? Может… Но на пороге стоит Джастин, робко улыбающийся и мнущий в руках шляпу. Сегодня от в костюме бежевого цвета, и он ему очень идет. — Прости, что я без приглашения, Софи, — говорит он. — Я хочу извиниться. — Нет-нет, что ты. Проходи, — Софи скрывает свое разочарование, когда отворачивается, чтобы повесить на крючок его шляпу и трость. Джастин присоединяется к завтраку, и они беседуют о чем-то, то и дело вставляя дежурные шутки и смеясь. Софи совсем не улавливает сути разговора. Она поминутно смотрит на дверь. Маркл заканчивает первым, спеша на службу, а Кальцифер с Джастином заводят долгий и малоинтересный для Софи разговор о политике, обострении отношений с соседней страной и каких-то листовках. Софи тихонько выскальзывает на кухню, и, пока моет посуду, вполуха прислушивается к разговору мужчин о каком-то министре, который хочет обострения отношений. Она возвращается с чаем, и Джастин меняет тему разговора, переходя к обсуждению Майского праздника, планов Его Высочества по отбытию за границу и каких-то других малозначительных вещей. Когда Кальцифер встает из-за стола, Джастин тоже поспешно вскакивает, благодарит за гостеприимство и выражает надежду, что ему будет дозволено позже зайти еще. Софи подает ему шляпу и трость, целует его в щеку, отчего он опять едва заметно краснеет, и, проводив гостя, идет убирать со стола. — Ну и что это было? — она озадаченно косится на дверь. — О мой бог, Софи, — Кальцифер хлопает себя ладонью по лбу. — Ты ничегошеньки не поняла, да? Совсем-совсем ничего? — А что я должна была, собственно, понять?! — подбоченивается девушка, и Кальцифер хлопает себя по лбу еще раз. — О боже мой. Ты что, не слышала, что он сказал? Его Высочество отказывается от очереди на трон и уезжает. Это значит, что Его Величество должен будет официально объявить наследника. Думаю, скоро мы будет говорить не «наш добрый друг Джастин», а «наш добрый друг принц Джастин». Теперь-то до тебя дошло, твердолобая, кто именно ухаживает за тобой? Наверное, Софи стоило бы согласиться с тем, что она твердолобая, поскольку то, что Джастин ухаживает за ней, она вдруг осознает только сейчас. Она хлопает глазами, молча открывает и закрывает рот, точно большая рыба, и никак не может выдавить из себя ни слова. Кальцифер в третий раз хлопает себя ладонью по лбу и идет наверх, за своим плащом. Софи забывает поставить тарелки на стол, и они с грохотом падают на пол, разбиваясь на тысячи глиняных осколков. А к обеду возвращается Хаул. Когда на следующее утро Кальцифер рассказывает о случившемся Марклу, уже через несколько часов об этом знает Марта, а, вместе с ней, вся семья Софи. Они, точно стая разъяренных сорок, слетаются в дом Хаула, и Софи за спиной показывает Марклу кулак, намекая, что, когда это все кончится, ему несдобровать. Впрочем, ей и слова вставить не дают. — Сэр Джастин Салиман, дорогая! — тарахтит Фанни. — О боже мой, Софи, — вешается на шею Летти. — Это отличная партия, девочка моя, — прочувственно говорит отец. — Тебе непременно нужно сделать новую прическу, — категорично заявляет миссис Ферфакс, каким-то чудом тоже оказавшаяся в толпе расчувствовавшихся родственников. — Когда свадьба, Софи, когда свадьба? — подпрыгивает Марта, стараясь перекричать остальных. — Какая свадьба? Что я пропустил? — во второго этажа спускается Хаул. Он в простой белой рубашке и черных брюках, но выглядит от ослепительно, и на несколько секунд все замолкают, глядя на него. Он между тем спускается, и, изящным движением оперевшись на перила, продолжает. — Моя добрая Софи, ты не говорила, что выходишь замуж. — Это потому, что я не выхожу! — наконец-то ухитряется сказать Софи, уперев руки в бока, и семья снова начинает гомонить и голосить, перекрикивая друг друга, не понимая, как же так. Софи в отчаянии делает еще пару шагов назад, когда ее за локоть невесомо хватает Хаул. — Эй, — она не слышит его голоса через стоящий шум, однако по одному только движению губ понимает, что именно он говорит. — Пусть с этим разбираются те, что это все заварил, — и с этими словами он грациозно и стремительно протискивается между Летти и миссис Ферфакс, увлекая за собой и Софи, хватает с крючка собственную накидку, и, распахнув дверь, выскакивает на улицу, практически тут же растворяясь в толпе вместе со своей спутницей. В доме на секунду воцаряется тишина, пять пар глаз удивленно смотрят вслед сбежавшей Софи. Маркл бочком смещается к лестнице, который дать деру и спрятаться на чердаке. Кальцифер едва не бьет себя по лбу в очередной раз, поскольку, он понимает, разгребать все это придется ему. Суббота испорчена. А Софи… Что Софи. Она едва поспевает за Хаулом, когда он с невиданной ловкостью ввинчивается в толпу, и наверняка бы она сто раз отстала от него и затерялась, если бы не держал ее так крепко за локоть, и если бы не бросал то и дело на нее быстрые взгляды, полные веселья и смешинок. — Давай, Софи, скорее! Шагай по земле, словно по воздуху! — он ныряет вправо, избегая столкновения с толпой женщин с корзинками, и Софи приходится сделать то же самое. — Хаул, не отпускай! — взмаливается она, понимая, что сама ни за что не сможет отсюда выбраться сама, и молодой человек на секунду замедляется, так, что она едва не врезается в него, и приобнимает ее, смеясь. — Не бойся, Софи, у тебя отлично получается, — он вскидывает голову и оглядывается по сторонам, и Софи клянет свой маленький рост, потому что видит только чужие головы. — Моя шаль, — недовольно сообщает она. — И я в домашних ботинках. — Ерунда, — Хаул смеется и набрасывает ей на плечи собственную накидку. — Вот, тебе идет, Софи. Я сразу решил, что серый тебе не к лицу. Ну посмотри на себя, какая же ты прелесть! — Ах ты… — захлебывается в возмущении Софи. — Нахал! Хаул снова смеется, заливисто и заразительно, и тянет девушку куда-то в сторону лотка со сладостями. В этот самый момент где-то с другой стороны рыночной сутолоки выскакивают на улицу Фанни, миссис Ферфакс и остальные, полные решимости отыскать Софи и убедить ее принять ухаживания Джастина, однако куда им. Если Хаул хочет убежать и спрятаться, почти ничто не способно помешать ему. — Вы — два идиота, — заявляет вечером Кальцифер, впрочем, едва удерживая недовольную мину. — Обрушили на меня всю эту ораву… Честное слово, я едва не поклялся, что сам женюсь на добром милом Джастине! — Зато ты понимаешь, почему наша Софи не хочет уезжать от нас домой, — улыбается Хаул, не убирая руки с плеч девушки. — Да и потом, право слово, разве нам с ней не повезло? — Повезло, — просто соглашается Кальцифер, улыбаясь. И поспешно добавляет. — Но как только этот поганец-Маркл вернется, я ему уши оторву, что растрепал все! Софи не возражает. Софи чувствует себя одновременно невероятно слабой и невероятно счастливой. Счастливой — потому что чувствует плечом теплый бок Хаула, слабой — потому что никак не найдет в себе сил отстраниться. Ей слишком хорошо рядом с ним. Даже если все это — только иллюзия. Софи позволяет себе забыть вернуть ему накидку, и, когда вечером она ложится спать, она долго-долго смотрит сквозь сумрак комнаты на изящную ткань, висящую на вешалке у окна. Ах, горгулья… *** Справедливости ради, Хаул начинает чаще приходить домой до полуночи. Кальцифер не может скрыть улыбки облегчения, Софи по утрам начинает мурлыкать песенки, а Маркл, хоть и не понимает ничего толком, тоже принимает всеобщее хорошее настроение и улыбается без причины чаще обычного. Хаул, впрочем, с каждым днем становится все прозрачнее, все тоньше и как будто слабее. — Ломка, — коротко сообщает Кальцифер как-то утром, когда, Софи слышит, Хаула тошнит в туалете. — Это неизбежно, когда организм так привык, ничего не поделать. Он сам должен пройти через это. — Но… Мы можем хоть чем-нибудь помочь ему? — Софи заламывает руки и кусает губы. — Так лучше, — качает головой Кальцифер. — Я видел таких, как он. Других, кто уже не может снова стать людьми. Как плакать — и то забыли… Но теперь Хаулу есть за что бороться, Софи, и он борется. Нам просто… Надо быть рядом. Софи жмурится и повторяет про себя: так лучше, так лучше, так лучше. Хаула воротит от еды, от кофе, от алкоголя и от скоплений людей. Несколько раз он выезжает на извозчике куда-то к холмам и долго-долго гуляет там совсем один, пока удачливый возница лежит на солнышке, зубами сжимая травинку, а лошадь пасется неподалеку. Хаул ходит, пока силы не оставляют его, и только после этого просит везти себя домой. Он не скупится в оплате. В другие дни Хаул иногда выходит к реке, туда, откуда видно парусники. Однажды Софи и Маркл вызываются идти с ним, и он показывает им пузатые корабли султана Рашпухта, изящные кливера Высокой Норландии и гигантские суда страны, о которой Софи никогда и не слышала. — Ты плавал на таких? — с замиранием сердца спрашивает она. — Случалось, — уклончиво пожимает плечами Хаул. — Эй, а теперь гляньте-ка вон туда. Видите, какие лодочки? Как вы думаете, что это? Вечером Маркл рисует в своей тетради корабли и суровых моряков, а Хаул отказывается спуститься к ужину и весь вечер лежит в кровати. Он слабее, чем когда-либо. Бывают дни лучше, бывают хуже. Как-то раз Хаул чувствует себя таким бодрым, что затевает перестановку в гостиной: они с Марклом сдвигают диван, стол, полки, но потом Хаулу надоедает, и Кальцифер, ворча и ругаясь, двигает все назад, пока Хаул вальсирует по комнате с вешалкой в обнимку, что-то рассказывая и смеясь над недовольством друга. Позже тем же вечером он заставляет всех весть вместе за стол и сыграть в какую-то игру, которой он научился где-то далеко на востоке. Софи с трудом понимает правила, но ей везет, и она дважды занимает второе место, обойдя и Кальцифера, и Маркла. Мальчишка смеется и требует сыграть еще. Хаул смеется, треплет его по голове и по памяти рисует на подвернувшемся куске пергамента карту мира, заставляя Маркла находить на ней знакомые королевства и моря. Бывают плохие дни. В такие дни Хаул едва живой, его сушит, и он стаканами пьет воду. В такие дни Кальцифер старается отослать Маркла с поручением куда-нибудь в город, а то просто дает пару монет, чтобы он сводил Марту на ярмарку или представление артистов, и сам часами сидит около постели друга. Софи не знает, о чем они говорят. Софи в такие дни до блеска моет полы, выбивает все ковры и устраивает форменную экзекуцию паучкам на чердаке. Плохих дней не становится больше. Но и меньше не становится тоже. — Я устал, — говорит как-то вечером ей Кальцифер. — Мне страшно, что будет, если он продолжит держаться, но, знаешь, еще страшнее, что будет, если он сорвется. — Хочешь какао? — спрашивает Софи и заваривает ему самую большую кружку, какая только у нее есть. Кальциферу страшно. Ей страшно. Маркл ничего не знает, но, должно быть, страшно и ему. Софи стучится в дверь комнаты Хаула и приносит ему теплое молоко. Он просит ее остаться — и она остается, а он рассказывает ей о далеком месте под названием Уэльс, где растит детей его сестра, а потом, без всякого перехода, признается ей, что ему тоже очень страшно. И тогда Софи осторожно кладет на одеяло свою руку, и он тут же хватается за нее, и так они и замирают — он лежит в постели, а она сидит на стуле рядом. И Хаулу, кажется, немножко менее страшно, потому что он вдруг тихо говорит: — Ты поедешь к мадам Салиман, Софи? — Что?.. — ей кажется, что она ослышалась. — Нет, конечно нет, Хаул… Какая глупость. — Но ведь Джастин все устроил. Мисс Беатриче, дочь распорядителя Его Величества, сама слышала, как его тетя дала свое согласие. Это было еще с месяц назад, а, может, и раньше… — Я знаю, — она отворачивается, чтобы не смотреть на него. — Я отказалась. Какое-то время они молчат, только Хаул чуть-чуть, едва заметно сильнее сжимает ее руку. На мгновение. — Ты же знаешь, Софи, что я конченый человек, — глухо говорит он. — Кальцифер рассказал тебе, я знаю. — Мне все равно, — упрямо говорит Софи, на ее лбу появляется складочка. — Мне все равно, даже если ты — чудовище. — Моя бедная, моя маленькая Софи, — он гладит большим пальцем тыльную сторону ее ладони. — Лучше бы тебе никогда не встречать меня. Лучше бы тебе выйти замуж за этого Джастина, уехать… — он едва заметно всхлипывает, и в Софи что-то с треском ломается, рушится. Она бросается к Хаулу на грудь. — Нет, Хаул, — она плачет, потому что он снова распускает ее косу и перебирает пальцами волосы, а еще потому, что она не знает, сможет ли справиться со всем этим. Ей страшно. Страшно, что и он когда-нибудь забудет, как это, плакать. И что забудет ее. — Тебе лучше уйти, — шепчет он, обнимая ее обеими руками. — Я тебя люблю, Хаул, — плачет Софи. — Слишком поздно, — едва слышно шепчет он в ответ. — Но я хочу помочь! — вскрикивает Софи. — Ты ничем не сможешь помочь, — не своим голосом отвечает Хаул и разжимает руки. Софи сползает на пол, и, прислонившись спиной к кровати, плачет, закрывая лицо руками, а он, отвернувшись лицом к стене, тоже плачет, даже не пытаясь вытереть слезы. *** Кальцифер и Маркл не знают, что и думать, когда утром и Софи, и Хаул выходят к завтраку запоздало, и, столкнувшись в дверях кухни, поспешно расходятся в разные стороны. Софи что-то бормочет о кабачках и редиске, прячется на кухне и целое утро что-то готовит, сгорбившись над доской и, кажется, плача, а Хаул даже не остается на завтрак. Вместо этого он надевает накидку, шляпу — невиданное дело — и выходит на улицу. Кальцифер всплескивает руками и идет к себе. В такие дни он любит посидеть с книжкой у камина, но атмосфера в доме отравлена чем-то горестным и тягучим, так что Кальцифер что-то двигает у себя в комнате, ругается по-латыни, а потом выносит на улицу мешок какого-то хлама. Маркл тоже прячется у себя и с нехарактерным усердием до обеда занимается чистописанием. Софи режет лук и плачет, совсем не от лука. Хаул, вопреки всем ожиданиям, возвращается уже к полудню. Он преувеличенно бодр, даже берется проверить домашнее задание Маркла, отвешивает Софи ничего не значащий комплимент, а на удивленный взгляд Кальцифера пожимает плечами, смеясь. Он весел, он радушен, он заразительно хохочет и закидывает руку на плечи Кальциферу, рассказывая тому какую-то шутку. Он треплет Маркла по волосам, пропуская мимо ушей его ворчание, и, несмотря ни на что, избегает смотреть на Софи. Кальцифер тоже улыбается и смеется, но в глубине его глаз — подозрение. Хаул сам распахивает дверь, когда в нее раздается стук. — Мисс Софи Хаттер живет здесь? — почтенная седая женщина сверяется с бумажкой, подслеповато вглядываясь в табличку на доме. — Мадам Салиман! Какая честь! — Хаул — сама любезность. Он принимает у дамы пальто и шляпку, проводит внутрь и предлагает присесть. — Мисс Хаттер здесь, я тотчас же ее позову. — Что ты делаешь, — Кальцифер перехватывает друга за углом, хватая за руку. — Ради всего святого, ты что делаешь, Пендрагон? — То, что должен, Кальцифер, ты и без меня это знаешь, — Хаул вырывает руку. — Ей необходимо уехать. Я погублю ее. — Да без нее ты же подохнешь, идиот! — Кальцифер хватает его за встречи, встряхивает, и в его глазах на секунду видны слезы. — Ты же… Она… А она? Как же она? Ты о ней подумал? Прекрати решать за других! Очнись! — Так будет лучше, — Хаул холодно отстраняется, а Кальцифер вдруг понимает, что ноги его не держат. Он садится на пол и давится собственными рыданиями. Едва только Хаул зовет ее, преувеличенно радостный и бодрый, она сразу понимает, что именно произошло. Ну, разумеется. Вот где он был утром — ходил либо к мисс Беатриче, либо к Джастину, либо к кому-то еще, кому-то, кто готов был готов ходательствовать за нее перед Салиман. Так и оказывается. Софи выходит к мадам Салиман в простом домашнем платье, но при этом вид у нее королевский. Софи держит спину прямо и говорит сама себе, что точно не позволит расплакаться. Дудки! — Моя дорогая, о вас мне рассказывал мой дорогой племянник, но вы решили отказаться. Не думайте, что я виню вас — ну что вы! Но когда сегодня леди Блэкуинг по секрету сказала мне, что я буду полной дурой, если не найму вас, я решила, что нам все-таки стоит познакомиться лично. Обида, заполнившая все внутренности Софи, заставляет ее держать голову высоко, а гордость, подкрепленная упрямством — улыбаться. Слегка, именно так, как и нужно улыбаться девушкам, которые знают себе цену. Это производит на Салиман должное впечатление. Она смотрит рубашку Хаула, перешитую Софи, затем на плащ Кальцифера, и повторно предлагает Софи работать на нее. — Подумайте хорошо, моя дорогая, — предупреждает она. — Я не из тех, кто часто озвучивает предложение дважды, и точно не из тех, кто зовет трижды. — Этого и не нужно, мадам, — Софи бесстрашно смотрит на королевскую портниху. — Я согласна. Когда я могу начать? Маркл охает. Хаул сохраняет невозмутимое лицо. Софи бесстрашно шагает в неизвестность. *** На следующий день, в воскресенье, к их дому прибывает королевская повозка. Пожиток у Софи немного — все тот же старенький чемодан, с которым она и приехала. В огромной повозке это выглядит нелепо, и кучер не знает, куда лучше пристроить вещи девушки, так что постоянно двигает их — то туда, то сюда. Приходит время прощаться. Хаул, Кальцифер и Маркл стоят на ступенях дома, а сестры, Фанни и отец — сбоку от повозки. — Обещай писать, — всхлипывает Марта, обнимая Софи за пояс. — Часто-часто. И присылай рисунки своих шляпок… — Мы так гордимся тобой, Софи… — Мы будем очень скучать! — Ты такая взрослая, моя малышка, не верится. Они прощаются, обнимаются, Марта и Летти плачут (тушь у последней течет, но она только сильнее размазывает ее кулаком), отец гордо улыбается, Фанни тоже утирает платочком край глаз. Софи поворачивается к крыльцу дома — и первым к ней бросается Маркл. — Софи, останься, — как-то совсем по-детски, жалобно просит он, обнимая ее, и Софи гладит сорванца по непослушным волосам, улыбаясь нежно-нежно. — И я люблю тебя, Маркл. Очень-очень люблю, — тихо говорит она, а потом, отстранив его, берет за плечи и смотрит в глаза. Едва заметно подмигивает. — Присмотри за ними, ладно? И не забывай протирать пыль. — Ладно, — мальчишка совсем не изящно утирает нос рукой и серьезно кивает. Он отходит назад и еще раз громко всхлипывает, стараясь по-мужски сдержать мальчишечьи слезы. Шаг вперед делает Кальцифер. — Ах же ты ведьма, — он усмехается и обнимает Софи осторожно, а она в очередной раз вспоминает, как же он высокий. — Как мы без тебя будем, а? Ну ничего, Софи. Ничего. Ты приедешь — снова всю пыль из нас выбьешь, всех пауков. Ах же ты ведьма… — Я буду скучать, огненный демон, — смеется сквозь выступившие слезы Софи. — Береги себя. — Угу. И ты… Ты ведь знаешь, тебе совсем не нужно ехать, если ты этого не хочешь, да? Хаул… — Хаул ясно дал понять, что хотел бы, чтобы я ушла. Прощай, Кальцифер. Они отступают друг от друга, и на короткую секунду высокий юноша и правда кажется демоном огня. Грустным-грустным демоном, вероятно, только что облитым водой… Софи переводит взгляд дальше. Последним стоит Хаул, и Софи ненавидит себя за то, как екает ее сердце. Они неловко молчат, стоя друг напротив друга. — Прощай, Хаул, — она первая протягивает ему руку, и он осторожно пожимает ее. — Прощай, Софи. Она забирается в повозку, кучер трогает, и какое-то время вслед за ними бегут Летти, Марта и Маркл, крича и маша ей вслед, и она тоже машет им, кричит что-то веселое, старается не думать о том, как бесшабашно и отчаянно она шагает в неизвестность. Кальцифер на крыльце зябко ежится. Он знает, что Софи не вернется. Он знает, что это всего лишь вопрос времени, когда сорвется Хаул. Кальциферу так хочется плюнуть на все, бросить этот дом, эту работу, улететь, точно падающая звезда, куда-нибудь далеко-далеко… Повозка Софи почти уже и не видна за поворотом улицы. Кальцифер знает слово «обреченность» на ощупь. *** До жизни при дворе Ее Величества Софи и не представляет, что такое роскошь. Охотничий домик — мраморные колонны в потолок, завтрак в кругу близких — полсотни человек, садик для уединенных прогулок — крытая оранжерея с диковинными растениями. Софи чувствует себя простушкой-дурнушкой в своем стареньком платье и практически антикварной шляпке, когда на секундочку проскальзывает мимо, следуя за другой девушкой-швеей. Дамы в роскошных нарядах скользят по зеркальному полу, откуда-то доносится приглушенная музыка, звон бокалов, смех, мужчины приглушенно разговаривают, стоя у стен, а Софи думает, что весь ее багаж стоит меньше, чем вон та шпилька в золотистых волосах высокой красавицы в мехах. — Тебя нужно одеть, — говорит Салиман, придирчиво осматривая Софи с головы до ног. — И можно, наверное, подстричь. — Мне же не нужно будет там показываться снова, я всего лишь скромная шляпница, — артачится Софи. Она воинственно хмурится, перекидывает косу на другое плечо и готовится спорить, точно Кальцифер, отстаивающий свое право ничего не делать по вечерам, но ее никто не слушает. Салиман хлопает в ладоши, все приходит в движение. Мальчишки в светлых сюртучках забирают шляпу Софи, девчонка лет десяти споро снимает мерки, другая прикладывает к волосам цветные ленты. Софи ловко усаживают на стул, две девочки постарше тащат коробочки с пудрой и румянами, еще один мальчишка выуживает откуда-то коробки с обувью. — Да хватит… Хватит! Что вы делаете! — возмущается Софи и пытается трепыхаться, но помощники Салиман свое дело знают. — Как же ты сможешь вызвать доверие к своему вкусу, дитя мое, если сама не будешь одета, как полагается? — воркует Салиман, а Софи хочется нагрубить и показать ей язык, совсем так, как делают Маркл или Марта. Как полагается! Она что, кукла какая? — Вот еще, — ворчливо бубнит себе под нос Софи. — Больно оно мне надо. Салиман смеется, девочка-подросток вкатывает в комнату расписную ширму. Софи все еще ворчит, но в глубине души смиряется. Ладно. Черт с ним, не так уж это и страшно, подумаешь — платья. Ишь, атлас, за такое на рынке сдерут будь здоров, чего же тогда отказываться? Ах, горгулья! И отдается на милость своих мучителей, безропотно снося все, также дурацкий корсет. Горгулья… А жизнь, между прочим, оказывается не такой уж и дрянной штукой, даже по отношению к старшим. Во всяком случае, жаловаться Софи не на что — разве что на неудобные шнуровки на платьях, подобранных для нее Салиман. Софи шьет, Софи мычит под нос песенку и прикалывает к шляпке ленты, Софи осторожно красит ткани, Софи сидит в роскошной (по-настоящему роскошной) мастерской и, как и десяток других девушек, творит. Салиман хмыкает одобрительно. Соседки по столу хихикают и толкают друга друга в бок, а потом — горгулья! — толкают и Софи, подмигивая и ей. Она неуверенно улыбается в ответ, чем приводит соседок в восторг. Жизнь оказывается гораздо более сносной, чем Софи предполагала. Две недели спустя, в середине апреля, вторая фрейлина Ее Величества надевает на прием шляпку, сделанную Софи. Это считается большим событием, и мадам Салиман одобрительно кивает своей ученице, улыбаясь сдержанно, но гордо. Другие девушки поздравляют Софи. И правда — для новичка это немыслимый, просто невероятный успех, и чопорная мадам Хин, помощница Салиман, решает, что и самой Софи самое время пойти на званый ужин для людей из свиты Ее Величества. — Вы молоды. У вас есть талант. Вам стоит создавать себе имя, — не слушает возражений мадам Хин, а потом требует, чтобы две девчонки-подростка помогли Софи одеться и припудриться. — Вы не можете пойти в этом старье, мисс, — заявляет одна из девчушек. — Мы приготовили вам красивый наряд, — вторит ей другая. — И так сойдет, — Софи принимает платье, но категорически отказывается распускать косу. Она снова оказывается в этом — а, может, другом, точно таком же — огромном зале. Здесь гости всех мастей: мелкая аристократия, члены свиты Ее Величества, военные, послы и их жены, и все в мехах, шелке, в расшитых бисером накидках, в алмазах и изумрудах, с живыми цветами в сложных прическах, с золотом на шее и пальцах… Софи чувствует себя не в своей тарелке, не знает, куда деть руки и тоскливо думает, что она лучше весь вечер простоит в углу за колонной, чем хоть разок попробует заговорить с кем-нибудь из этих снобов. Почему-то она не сомневается, что все они — снобы. Те самые, про которых говорил когда-то Кальцифер, а, может, даже хуже. Она оглядывается, идет к столу с напитками, находит среди бутылок шампанского и дорогого вина апельсиновый сок. Проскальзывает с бокалом к окну, подальше ото всех, и мысленно начинает считать минуты до тех пор, когда она сможет уйти. — Софи! — она оборачивается, и тугая коса взмывает вверх от резкого движения. Через зал к ней спешит Джастин, и толпа снобов расступается перед ним, улыбаясь ему доброжелательно и учтиво, совсем как равному. Джастин одет не хуже, чем любой из них, и теперь, в свете тысяч ламп, посреди этого мраморного с золотом зала, он менее всего похож на пугало-репку, с которым когда-то сравнивала его Софи. Он улыбается ей нежно и осторожно прикасается губами к руке в вежливом жесте. — Джастин, — она против воли радостно улыбается. — Откуда ты здесь? — Я хотел тебя увидеть, — он говорит это так просто, что Софи забывает смутиться. — Тетушка сообщила, что ты здесь, и я… Словом, почему бы и не сменить мою студенческую квартиру на что-то другое, раз уж теперь ты уехала из города? И вечер оказывается не таким уж и ужасным. И следующий — тоже. Жизнь в резиденции Ее Величества вообще не такая уж и плохая, что уж там. Завтраки, обеды и ужины даже у них, обычных швей и шляпниц, королевские, что уж говорить о мастерских и спальнях. Софи думает, что, даже при всем желании, ее кровать в резиденции Ее Величества никогда бы не поместилась в ее крохотной комнатушке в доме Хаула. От мысли о нем на мгновение сжимается сердце, и Софи гонит от себя любые сомнения. Распахивает окно. Отсюда видны горы, далекие-далекие, розовые в закатных лучах, видно озеро, возле которого маленькие-маленькие люди в ярких нарядах прогуливаются туда-сюда, видно лихих авиаторов Его Величества, высоких и лихих молодых людей в зеленой форме, видно парочку, прогуливающуюся в роще. У Софи захватывает дух от вида — как и всегда — и она завороженно смотрит, как солнце скрывается на западе. Когда за окном темнеет, она зажигает лампу. За окном гремит и цветет огненными цветами салют (Софи гонит от себя мысль, что Хаул всегда любил падающие звезды и ненавидел грохот), веселящиеся люди что-то кричат. Смеются. Софи пишет в свете лампы письмо Марте и Летти, передает привет отцу, справляется о здоровье Фанни, а затем, на секунду задумавшись, пишет и второе письмо, Кальциферу. Спрашивает о делах, просит передать привет Марклу, извиняется, что не писала так долго. Мельком упоминает о Джастине. Избегает любых слов о Хауле, потому что — ах, горгулья! — знает, что тогда расплачется. Снова. Утром миссис Пенстеммон, почтенная дама в годах, о которой Софи никогда и не слышала, но о которой все вокруг говорят с неизменным уважением, врывается в мастерскую и требует к себе ту девушку, которая сшила шляпку для второй фрейлины Ее Величества. Мадам Хин теряет дар речи, мадам Салиман цепко хватает Софи за руку и представляет высокой гостье, Софи неловко приседает в реверансе, а миссис Пенстеммон требует, чтобы ей сшили самый очаровательный костюм для прогулки верхом, какой только возможно. Она решительно отвергает робкие попытки мадам Хин предложить услуги кого-то из более опытных мастериц и заявляет, что не хочет никого, кроме этой милой девушки, которая вносит в высокую моду при дворе такую живую нотку. Перепуганной Софи приносят сантиметр и ткани, и она собирает в кулак всю свою силу воли, заставляя собраться и перестать трястись. Горуглья! Даже Хаул, привередливый, придирчивый, самовлюбленный Хаул — даже он носил то, что она шила. Горгулья, неужели она не справится и здесь? Руки сами знают, что делать. — Вы, девочка моя, очень талантливы, — говорит миссис Пенстеммон. — Я хочу, чтобы все эти молодые вертихвостки вспомнили, где их место. Софи шьет весь день, и, вернувшись после ужина в мастерскую, всю ночь. Откуда-то снизу, из одного из малых залов, доносится музыка, и Софи вспоминает, как в детстве папа играл ей и Летти на скрипке. Мама всегда ворчала и говорила, что это ужасно, и папа стыдливо прятал скрипку, тем не менее снова и снова доставая ее, когда об этом просили его дочки. Софи аккуратно скалывает булавками ткань на манекене, мелом прорисовывает линию подола, ножницами отрезает лишнее. За окном ярко-ярко светят звезды, в городе такого не увидишь. Софи вспоминает, как сидела у огня Фанни, расчесывая волосы малышке-Марте, слушая игру папы на скрипке, и впервые в жизни думает, что, может, Фанни — это к лучшему. Застарелая обида, скрытая за тремя замками, осыпается, как истлевший лист, и Софи тихонько улыбается сама себе. Дышать становится почему-то легко-легко. Она шьет, вспоминая детство и шляпную лавку отца, и идет в свою комнату только тогда, когда через огромные окна мастерской уже видно занимающийся рассвет, и до подъема остается не больше часа. Она спит беспокойно, просыпается с легкой головной болью, но упрямо игнорирует ее, напоминая себе слова мисс Хин. Она, Софи Хаттер, простая девочка, дочь шляпных дел мастера — она может сделать себе имя. Это было бы чудесно, разве нет? Софи пускает все свое упрямство к этой цели, и к полудню нового дня костюм готов к первой примерке. Мадам Хин только всплескивает руками, увидев это. — Мне к лицу этот цвет, — удовлетворенно говорит миссис Пенстеммон, крутясь перед зеркалом и рассматривая свое отражение. Мадам Салиман стоит рядом с ней, также критически осматривая костюм, а Софи стоит поодаль, у стенки, ожидая приговора. — Определенно к лицу, вы не находите, дорогая? — Несомненно, — убежденно кивает мадам Салиман. — Признаю, даже я не подобрала бы более удачного фасона, который бы так подчеркнул ваши плечи! — Ваша ученица — настоящая кудесница, — миссис Пенстеммон улыбается и поворачивается к Софи. — Право, милая, я хочу, чтобы отныне вы создавали все мои наряды. Я настаиваю! Вечером в малую мастерскую, где Софи заканчивает костюм, вваливаются гурьбой девушки-швеи. — О боже мой, Софи! Миссис Хин нам сказала… — … неужели так и было? — Софи, Софи! — … просто чудесно… — Миссис Пенстеммон из Вейл-Энда! — … может, она представит тебя господину Хаулу? Принимая поздравления и объятия, смеясь, Софи вдруг выхватывает эту фразу, совсем ничего не значащую, такую же, как и десяток других, лишенную начала и конца, и сердце ее проваливается куда-то вниз. — Господину Хаулу? — переспрашивает она, не зная даже наверняка, какая из девушек обронила заветное имя. — Ну конечно! — наперебой отвечают ей несколько голосов. Кажется, никто не замечает, как дрогнули ресницы самой Софи. — Господин Хаул Пендрагон невыразимо богат, а еще красив. Ее Высочество Валерия и леди Ангориан готовы друг другу перегрызть горло, лишь бы заполучить его! Вот уж кто точно не поскупится на новые костюмы… — Ах, Софи, ты такая умница! — Мадам Салиман никогда и никого не хвалила так… Софи не слушает дальше, лишь заставляет себя улыбаться и кивать время от времени. К глазам подступают предательские слезы. Глупые, глупые девочки! Да что вы знаете о господине Хауле… Он представляется ей таким, каким был в в те жуткие часы, когда он лежал без сознания, бледный, точно тень, а она сидела у его постели, кусая губы. Ох, добрые, милые глупышки… Несчастный Хаул, испуганная птица, забившаяся под крышу, одинокий и отравленный, слишком взрослый, чтобы просить о чужих объятиях и защите, но такой беззащитный… Хаул спас ей жизнь. Спас, приютил, а потом выгнал прочь, выгнал так далеко, чтобы она уже не вернулась, сам выстроил ей дорогу из желтого — золотого — кирпича, сам толкнул тележку. У Софи горит рука, которую он на прощание пожал ей. У Софи горят щеки, Софи хочется спрятаться в своей комнатушке в доме Хаула и поплакать, как в старые-добрые. Софи уверена, Софи почти наверняка знает, в этой комнатушке живет теперь кто-то еще. Хаул любит, когда дом полон шума… Софи сдерживает слезы. Софи благодарно улыбается. Софи выше поднимает голову. А во время субботней верховой прогулки миссис Пенстеммон производит такое впечатление, что мастерская мадам Салиман оказывается завалена записками от благородных дам и господ. Софи не в силах пошить столько костюмов — она не волшебница, у нее не сто рук! — и тогда Салиман приставляет к ней с полдюжины самых умелых девушек, которые под руководством Софи шьют, красят, мастерят, снова и снова шьют. Каждый день тянется бесконечно долго и пролетает невероятно быстро, и каждый день готовые наряды покидают мастерскую, а новые заказы прибывают. — Брось, Софи, — говорит как-то вечером мадам Салиман. — Тебе необходимо развеяться. Ты только и делаешь, что работаешь, я не хочу, чтобы ты слегла с горячкой. Софи послушно идет на прогулку по парку. У лестницы ее — удивительное совпадение, не так ли? — ожидает Джастин, который галантно предлагает ей руку и приглашает присоединиться к нему на танцах в выходные. — Я не могу, — пытается отказаться Софи. — Мне нужно закончить работу. — Моя тетя будет настаивать, чтобы ты согласилась, — не принимает отказа Джастин. Он заглядывает ей в глаза и просит снова. — Пожалуйста, Софи. Я не хочу танцевать ни с кем, кроме тебя. — Ладно. Но мы пойдем как старые добрые друзья, верно? — она надеется, что он не обидится на нее за это. — Конечно, — легко подтверждает Джастин. — Соглашайся. И Софи соглашается. В конце концов, а почему она может не согласиться? Мадам Салиман сама готовит ей наряд для вечера, и, если верить расчувствовавшейся мадам Хин, Софи блистает. Жизнь — не такая уж и плохая штука. Но Софи все еще высоко держит подбородок, чтобы не плакать по ночам. Незаметно приходит май, и в мастерской все окончательно сходят с ума. Из Норландии прибывает высокая делегация, Его Величество посещает загородную резиденцию, принцесса Валерия устраивает празднество в честь собственного дня рождения — даром, что он прошел еще в марте — и ажиотаж такой, что сама мадам Салиман берется за иглу с ниткой. — Все словно обезумели, — качает головой миссис Пенстеммон, когда Софи терпеливо подгоняет для нее подол ассиметричного платья небесно-голубого цвета. — Ее Высочество в отчаянии — ей уже девятнадцать, а она все еще не обручена. — Для такой красавицы, как она, это не должно быть проблемой, — вежливо отвечает Софи, заправляя мизинцем выбившуюся прядку за ухо. Миссис Пенстеммон придирчиво осматривает свой живот и бедра. — Пожалуй, мне не стоит так налегать на пирожные Чезари, — сокрушенно вздыхает она. — Да, вы правы, милая. Ее Высочество выросла замечательной девушкой, и, будьте покойны, предложений ей сделано немало. В конце концов, такая партия! Но ей, душечке, это не нужно. Дело-то все в том, что титул кровной принцессы от нее не уйдет и не убудет, а она с детства не знала отказов. Так что она, бедняжка, вбила себе в голову, что выйдет замуж за того, кого сама хочет, наивная девочка… — Уверена, любой будет рад жениться на Ее Высочестве, — говорит Софи, хмурясь и поправляя складки подола. — Да, да, вот так отлично, — миссис Пенстеммон довольно кивает, смотрит так и эдак, и, оставшись довольной результатом, продолжает. — Ах, дорогая моя, между нами! Это было бы конечно так, любой почел бы за честь стать избранником Ее Высочества, да ведь только она выбрала не кого-нибудь, а Хаула Пендрагона. Бедный ее отец! Он ведь до сих пор так и не смог простить Хаула. — Вот как? — голос у Софи совсем деревянный. — Да, да… — миссис Пенстеммон рассматривает свое отражение и не замечает этого. — Мой дорогой мальчик! А ведь я знаю его с тех пор, когда он еще был совсем ребенком. Его покойный дядя, мир его праху, сватался ко мне, ну вы только представьте! Я сразу сказала, что ни за что. Я была уже помолвлена! А он так настаивал, ну, право слово, даже под окнами караулил. Ах, милый, милый старый Пендрагон, мир его праху… Он так и не женился, к слову. Иногда я думаю, ну уж не из-за меня ли? Софи давит глухое раздражение и старается думать о платье, пока миссис Пенстеммон вспоминает, каким драматичным мог бывать дядюшка Хаула. Софи думает, что пристрастие леди определенного возраста к рассказам о романах своей юности — ну просто чудовищно. Софи отмечает, что Хаул во многом похож на своего дядю. — Когда сестра милого Пендрагона умерла, я сразу сказала ему — мальчику нужно сделать карьеру! Ах, женщины никогда не понимают важность карьеры для мужчин. Только представьте, дорогая Софи, ему было тогда семнадцать, а он все еще учился в этой школе, как ее там… Я сразу сказала милому Норману, чтобы тот незамедлительно забирал племянника оттуда. Мальчик таких кровей! Зачем ему география и астрономия? Ах, он тогда был еще ребенком, настоящее дитя, но уже тогда я знала, что мальчик с характером. Да, да, с характером, кто бы что ни говорил! Разумеется, не лишен склонности к драме, но ведь каким был его дядюшка. Я настояла, чтобы Пендрагон отдал мальчика в хорошую военную академию, да только куда там… — Вот как, — Софи кажется, что голос больше не принадлежит ей вовсе. — Да-да, — миссис Пенстеммон благодушно вздыхает. — Тогда и года не прошло, как на войне погиб мой бедный, мой дорогой супруг, мир его праху… Конечно, мы никогда не были с ним так уж близки, но, в конце концов, разве это так важно? Мы всегда уважали друг друга, и в некотором роде, конечно, были союзниками, если вы понимаете, о чем я… Конечно, я была очень опечалена, когда узнала о его гибели, но что поделать? Я носила траур ровно три года — а это, скажу я вам, кое-что значит для женщин нашего круга. По счастью, мой бедный дорогой Джордж служил вместе с адмиралом Салеманом. Так что я замолвила за Хаула словечко, и дело было сделано! Но увы… Три года блестящей, непревзойденной карьеры, и что? Хаул уходит. Бедный Норман Пендрагон! Его счастье, что он не дожил до этого, он бы не пережил… Впрочем, я не виню мальчика, он был верен присяге. Он был личным адъютантом Его Величества, но, как только срок службы истек, он навсегда ушел, и уж, конечно, Его Величество не простил его за это. Софи молчит. — Не говорите мне, Софи, что он украл и ваше сердце, — отчего-то очень серьезно и очень печально говорит миссис Пенстеммон. — Мальчик мне небезразличен, я привязана к нему, поверьте мне. Но, я старая женщина, послушайте моего доброго слова. Хаул, он… — Я знаю, — обрывает ее Софи. Это против любых правил этикета, но почему-то Софи это совсем-совсем безразлично. Она заканчивает с подолом и поднимается, отряхивая колени. Миссис Пенстеммон смотрит на нее сочувственно и печально. — Я… знаю, — повторят Софи. — Вы же знаете, что это не шутки, — миссис Пенстеммон хмурится, но даже в этом ее выражении бесконечное участие и сочувствие. — Знаю, — кивает Софи. — Знаю. Но мне все равно. — Ох, детка, — в этот момент пожилая дама впервые за время их знакомства кажется действительно старой. — Так это вы — та самая девушка, о которой говорил Кальцифер Дженкинс? *** Джастин ведет себя в высшей степени корректно и предупредительно. Он представляет Софи нескольким представительным дамам и господам, невзначай рассказывает последние новости политики, чтобы она могла участвовать в светских разговорах, а также следит, чтобы к Софи во время приемов обращались, как к равной. — Джастин, ну что ты, это же совсем не важно, — пытается переубедить его Софи, но он и слышать не хочет. — Важно. Они не должны говорить о тебе так, словно ты прислуга. Ты — часть свиты Ее Величества, и они должны относиться к тебе соответствующе. — Но я и есть прислуга, Джастин, — смеется Софи. — Я занимаюсь тем, что шью этим расфуфыренным дамам манто и делаю шляпки. Я не леди, не аристократка. Я дочь шляпника, Джастин. — Это не имеет значения, — непреклонно заявляет Джастин. — Они должны относиться к тебе с уважением. Дамы из света здороваются с ней по имени. Девушки-швеи радостно пищат и гурьбой обступают Софи, поздравляя и намекая, что ее ждет огромное будущее. Софи отмахивается. Платье с открытыми плечами — мода этого сезона, по крайней мере, у тех, чья голубая кровь насчитывает не меньше восьми поколений — ей неудобно и непривычно. Она скучает по своему старому простому платью. По стряпне и книгам у камина — тоже. Майский праздник уже на носу, когда мадам Салиман как-то раз просит Софи после ужина зайти к ней. Девушки провожают ее ободряющими возгласами. Комната Салиман не сильно отличается от комнаты самой Софи — куда меньше, чем можно ожидать от женщины ее влияния, ее положения, ее власти. Салиман сидит около столика, инкрустированного черепахой — единственного предмета роскоши в комнате — и расчесывает свои седые волосы. Софи впервые видит ее такой. — Входи, — говорит Салиман, и Софи сразу же понимает, что разговор будет не о платьях. Софи прикрывает за собой дверь. — Через неделю состоится торжество в честь праздника, — говорит Салиман. — Король в присутствии иностранных монархов объявит своего наследника, — Салиман многозначительно смотрит на Софи через отражение в зеркале. — Ее Величество по секрету сообщила мне… — Салиман откладывает расческу и разворачивается. — Зачем вы говорите мне это? — Софи сковывает неприятное предчувствие. Ладони потеют. — Джастин любит вас, моя дорогая. Нет, нет, не надо быть волшебницей, чтобы заметить это, — она улыбается мягко. — Я несколько лет не могла уговорить его вернуться к светской жизни, а теперь, лишь услышав, что вы здесь будете, он согласился, и, вероятно, скоро станет наследным принцем. Не кровным, но достойным наследником нашему королю… Вы, Софи, хорошая партия. Я знаю, не говорите мне. Ваше происхождение — совсем не королевское. Но разве это важно? Мы давно выросли из средневековых традиций. Джастин не захочет видеть рядом с собой никого другого, а я заботилась о мальчике с тех самых пор, как умерла сестра моего дорогого мужа. Я желаю ему только счастья. Ему нужна рядом хорошая жена, которая будет ему опорой и поддержкой. — Зачем вы… — хрипит Софи. Ей кажется, кто-то наложил на нее проклятие, потому что больше она не может произнести ни слова. — Будет неприлично, если наследный принц будет просить руки шляпницы в моей мастерской. Послезавтра я объявлю вас своей преемницей, и только после этого он сделает вам предложение. Так будет лучше. — Но… — пытается выдавить из себя Софи. Слова не идут. — Не нужно, дорогая, — неправильно трактует ее возражения Салеман. — Вы такая талантливая. В бы в любом случае сделала вас своей переемницей. По дороге в свою комнату Софи шатает, как пьяную. Она едва не врезается в доспехи на лестнице, распахивает окно и жадно дышит холодным вечерним воздухом. Мельком думает, что, даже если захочет выброситься, окно слишком мало для нее — и истерически смеется от этой мысли. Горгулья, горгулья!.. Стражник у дверей неуверенно окликает ее, спрашивает, все ли в порядке, и Софи захлебывается в горьких рыданиях. Золотая клетка. Золотая клетка! Все это… Софи вдруг с удивительной ясностью понимает одну простую, одну ужасную, одну невероятную истину — она несчастна. Она удивительно несчастна в этом дворце, полном людей в модных платьях и зеленых мундирах. Она несчастна, она совсем одна, даже среди милых девушек из мастерской, которые так радуются ее успехам, которые остаются с ней вечерами, когда необходимо доделать костюм или дошить мантию, которые подбирают ей самой платья в те вечера, когда Джастин выводит Софи на танцы или прогулки. Джастин… Ох, горгулья! Он никогда не пересекал эту границу вежливости, которую они очертили когда-то, и все, что позволял себе — предлагать ей руку, когда они прогуливались по парку. Была ли Софи распущенной? Фамильярной? Нет. Но разве… Горгулья! Софи так уверилась, что прояснила их отношения, что она никогда и не думала о том, что дает Джастину надежду. Ах, горгулья… Какая же она глупая! Софи врывается в свою комнату и захлопывает дверь. А Джастин? Разве сам Джастин не знал, не замечал, что ее сердце уже давным-давно отдано Хаулу? Он съел его, как волшебник из сказок Марты, и получить его назад у Софи не оставалось ни шанса. Неужели Джастин не знал этого? Или он верил, что его собственных чувств им хватит на двоих? А, быть может, и его тоже подослал проклятый Хаул, решивший сжечь все мосты между собой и Софи? Софи ведь не дура. Софи знает, что то, что у них происходит с Хаулом — не то, что пожелала бы ей мать. Он импульсивен, он нахален, он самовлюблен, он то притянет, то оттолкнет, он никогда не спрашивает, и все-таки… Софи думает, что все-таки она полная дура. Хаул уже много лет как травит сам себя, а Кальцифер, верный каминный демон, стережет его, хмурясь и мучительно вздыхая, если его друг приходит под утро. Кальцифер говорил, что теперь Хаулу есть, за что сражаться. Горгулья! Хаул невозможен. Софи хочется крепко-крепко его обнять, запустить пальцы в волосы, целовать лоб и щеки, и вместе с тем — огреть чем-нибудь тяжелым, облить водой, накричать. Софи точно дура. Софи хочет домой. Софи безумно оглядывается по сторонам, смотрит на едва заметные в темноте горы за окном, на озеро, в котором отражаются звезды, на огромную мягкую кровать под балдахином, на свои красивые платья, подобранные Салиман еще в первый день… Горгулья! Ровными рядами у двери стоят туфли, которые она носит. Висят накидки. Софи ненавидит их все. Софи ненавидит то, что все решения уже, кажется, приняли за нее. Софи думает, что впервые понимает Хаула — ей тоже ненавистна золотая клетка вокруг. Лучше сгореть, да, сгореть! Но свободной. Софи вытаскивает из самого дальнего ящика свои старые ботинки и платье. Находит платок. Осторожно снимает и складывает платье, подаренное Салиман, на его место в шкафу — к черту, к черту. Это все не принадлежит ей. Это все не ее. Переодевается. Дрожащими руками она складывает свои вещи — старенький чемодан, с которым когда-то она уходила из дома, все ее вещи все еще вмещаются в него. За окном — ночь. Где-то в отдалении гремят трубы, если прислушаться, слышны смех и голоса, и в этот самый момент кто-то наверняка вальсирует, флиртует, вполголоса договаривается о союзах и альянса. Этот дворец не спит никогда. Этикет удивительно органично сплетается с фривольностью, праздность — с расчетливостью. Эти снобы внизу, улыбающиеся Софи из-за мадам Салиман, Джастина и ее места в свите Ее Величества, никогда бы не заговорили с Кальцифером, сыном морского торговца. Софи тошно. Софи чувствует, что клетка захлопнется вот-вот, с треском, с грохотом. Софи думает, что другого шанса у нее и не будет. Другого шанса ей и не нужно. Софи съезжает из своей комнаты в загородном дворце Ее Величества глубокой ночью, в спешке сложив все свои скромные пожитки в старенький чемодан, даже не заперев за собой дверь комнаты. Софи все еще восемнадцать, у нее все еще старомодное платье и все так же антикварная на вид шляпка, и когда она уходит из дворца она хлопает дверью. Не от злости и не от обиды. Просто потому, что очень спешит. — Мадмуазель Софи, куда же вы? — бросается за ней вслед услужливый человек в ливрее, стоящий у дверей. Софи с горечью понимает, что про то, что Джастин хочет сделать ей предложение, знает уже весь дворец. Она никогда и не встречала этого человека. Откуда бы ему знать. — Мне нужно идти, — коротко бросает она, а затем спешит выскочить наружу, прежде чем этот мужчина в белом успеет разбудить мадам Хин, мадам Салиман или — того хуже — Джастина. Софи не хочет сцен. И Софи знает, что у нее не хватит духу остаться. Она шагает по пустой и темной дороге, таща за собой свою поклажу, и чемодан пребольно бьет ее по ноге, да так, что скоро появляется синяк. Отсюда до города — два часа пути на королевской повозке, но Софи даже и не думает об этом. Все равно, горгулья, все равно! Софи думает о том, как звенят серьги Хаула, когда о стоит, задумавшись о чем-нибудь, у окна. Думает о том, как он смеется, поддразнивая Кальцифера, как улыбается, слушая ворчание Маркла, как притворно хватается за сердце, если что-то ему не по нраву. Софи хочет накричать на Хаула, что он такой, хочет обнять и, если он снова захочет прогнать ее, накричать снова. И не отпускать. Темнота не пугает ее. Софи упрямо идет прочь сквозь ночь. Когда уже небо начинает светать, Софи подбирает какой-то фермер, который едет с сеном в город. Софи прислоняется спиной к стогу и дремлет, сквозь сон тревожно ощущая, что в этот раз не просто шагает в неизвестность, а прыгает в нее с головой. Ну и пусть. Она хочет увидеть Хаула, Кальцифера, Маркла. Она хочет шить шляпки в скромной городской лавке. Она не хочет танцевать в зале, полной разодетых снобов. Это не для нее. Софи хочет домой. *** Дом Хаула не изменился ни капли, словно и не было этих месяцев. Все та же желтая краска, та же табличка, те же ступени, такая же сутолока на улице, пусть сейчас всего лишь раннее утро. В желудке у Софи болезненно сворачивается что-то в клубок. Она медлит, не решаясь постучать. Почему-то ей вспоминаются не те сотни раз, которые она выходила и входила через эту дверь, живя в этом доме, а то самое утро, когда она, напуганная и вместе с тем полная решимости, пришла сюда впервые. Ей вспоминается, как за ее спиной возник как из-под земли Маркл. Как улыбался Хаул. Как дрожали ее собственные пальцы. Софи собирает всю храбрость в кулак и стучится в дверь. Горгулья! Было бы из-за чего ей бояться! Страх превращается в раздражение, и, пожалуй, так только лучше. Она слышит, как по лестнице к двери гремят шаги — так бегает только Маркл. — Софи! — он смотрит на нее огромным глазами, и у девушки на секунду щемит сердце. Как она могла уехать отсюда? — Маркл, — улыбается она нежно. — Скорее, Софи, — вместо приветствия он хватает ее за руку и тянет в дом, заставляя выронить пыльный чемодан. Он так и остается на прямо перед входной дверью. — С Хаулом совсем плохо! Сердце Софи холодеет. Она, не помня себя, подбирает юбки, бросается к лестнице, наверх, однако она не успевает добраться до нее, как слышит крики. — А я тебе говорю, что это безумная идея, и никуда я тебя не пущу! — Кальцифер, вцепившись одной рукой в перила, своим телом перегораживает лестницу, не давая Хаулу спуститься. — Ты что, одумайся! Король тебя живьем съест! — Уйди с дороги, Кальцифер, это не твое дело, — бушует Хаул. Софи на секунду становится по-настоящему страшно. — Еще как мое! Я никуда не пущу тебя, безумец, это ужасная идея, — не отступает Кальцифер. Софи видит, что его пальцы, сжимающие перила, совсем белые. — Ты говорил, что я не должен был этого делать. Так почему же теперь, когда я хочу все исправить, ты снова против? — наконец Софи удается разглядеть и Хаула, и она думает, что, вероятно, ей чудится. Против воли она протирает глаза. Он одет в зеленый мундир войск Его Величества (Софи даже и не знала, что этот мундир у него есть), он держит в руках фуражку и белые перчатки, у него на груди висят знаки отличия. Его волосы темные, почти черные. Почему-то Софи убеждена, что этот цвет — настоящий. — Я против, потому что это ничего не изменит, дурак, — отчаянно упорствует Кальцифер. — Ты помнишь, что тебе сказал король в вашу последнюю встречу? Ты забыл, что он велел тебе и на милю не приближаться к его дочери? — Плевал я на принцессу Валерию, — бушует Хаул. — Пусти меня, Кальцифер, пусти, иначе, богом клянусь, я пройду силой. Я должен остановить это, слышишь ты? Я не… — Эй, вы, — перекрикивает обоих Маркл, уперев руки в бока. — Софи здесь. И они оба сразу же замолкают. Софи делает два шага к лестнице — теперь они могут ее видеть — и, хмурясь, окидывает обоих суровым взглядом. Нападение — самая лучшая защита. Так всегда говорит Фанни. — Ну и что это было, а? — Кальцифер и Хаул продолжают молчать, только смотрят на нее, как на что-то невозможное. Софи почти смущается под таким взглядом, но все-таки держит себя в руках. — А? Вы не хотите объясниться, что это вы тут устроили? Оба они молча спускаются вниз — Хаул в этом странном зеленом мундире и Кальцифер, как всегда, во всем черном. Встают оба перед ней, разглядывая и, кажется, не совсем веря, что то, что происходит — взаправду. Маркл неуверенно мнется с ноги на ногу поодаль. — Ну? — требовательно говорит Софи, глядя то на одного, то на другого. — Кхм, — Кальцифер прочищает горло. — Мы, наверное, можем поздравить тебя? — его тон звучит неуверено. Хаул при этих словах мрачнеет. — С чем? — Софи поджимает губы. Весь трепет куда-то пропадает. — С тем, что вы два круглых идиота, которые устроили невесть что? Горгулья, я клянусь, если бы вы что-нибудь здесь разнесли, убирали бы сами, так-то! Маркл одобрительно мычит. Кальцифер и Хаул переглядываются. Софи считает, что была права. Этих троих нельзя даже на короткое время оставлять одних. Кальцифер и Хаул хранят молчание. — Вчера вечером здесь была миссис Пенстеммон, — сообщает Маркл. Ой, не к добру это! Софи морщится от неприятного предчувствия. — Она сказала, что Джастин скоро станет принцем и вы поженитесь. — Чушь, — отрезает Софи. — Я не собираюсь выходить за него замуж и уж тем более не собираюсь всю жизнь мариноваться среди этих снобов. Вот еще! — Я так и сказал, — устало говорит Кальцифер и садится на ступеньки лестницы. — А вот этот идиот, — он мстительно тыкает пальцем в Хаула, — решил ехать во дворец и во что бы то ни стало помешать свадьбе. Я сразу сказал, это плохая идея. — Ты для этого перекрасился? — спрашивает Софи Хаула и мысленно отвешивает себе затрещину. Ох не это она собралась у него спрашивать! Хаул, впрочем, продолжает молчать, хотя обычно его и кляпом не заткнешь. — Долгая история, — вздыхает Кальцифер. — Последствие двух истерик, одного потопа, погрома в ванной и знатной попойки в подвале. Господи, Хаул! Да скажи ты уже, что любишь ее, что жить без нее не можешь, что ради нее так и не сорвался. Прекрати стоять и пялиться, как пень, ну! — Кальцифер в бессильной злости хлопает ладонью по колену. В дверь раздается громкий стук. — Кого там еще!.. — сердито восклицает Кальцифер и уносится в прихожую, по пути ловко ухватив с собой Маркла. Хаул и Софи остаются одни. Софи смотрит на Хаула и замечает, что мраморная бледность на его лице пропала. Он все еще очень худ, но в этой худобе куда меньше болезненности, чем раньше. Софи думает, что не чувствовала такого облегчения уже давно. Все вокруг твердили ей, что Хаул обречен — но вот же он, вот! Хаул не чудовище и никогда им не будет. Софи в него верит. Софи ему поможет. Софи будет рядом всегда-всегда. Софи думает, что новый цвет волос Хаулу идет очень. Зеленый — вопреки обыкновению — скорее нет. Софи не медлит сообщить об этом. — Знаю, — криво усмехается Хаул. — Разумеется, поэтому я и бросил службу в армии: неприязнь к войне тут совсем не при чем. — О, вот как, — Софи против воли улыбается, и ничего не может с собой поделать. — В твоем духе. А уши ты проколол еще тогда, когда был адъютантом короля? Или позже? — Нет, уши я проколол уже тогда, когда отправился путешествовать, — его ухмылка становится улыбкой. В глазах появляются искорки смеха. — После этого меня бы точно не взяли в штаб армии, надо же было подстраховаться. — Точно, — старается сделать серьезное лицо Софи. — И после этого король решил, что проку от тебя точно не будет. — В общих чертах — так оно и есть, — смеется Хаул. — Видела бы ты, как он побагровел, когда решил, что я ухлестываю за его дочкой. Бедняга! Королевский медик решил, что старика свалит удар. На самом-то деле все было совсем наоборот, это Валерия решила меня захомутать. — Бедный король! — притворно вздыхает Софи. — Ты знаешь, Хаул, можешь не признаваться мне в том, что любишь меня и жить без меня не можешь, так и быть. Но я не могу оставить бедного короля в страхе, что однажды такой бездельник, как ты, станет его зятем. Придется… Даже не знаю. Пожертвовать собой? — Самоотверженно с твоей стороны, — смеется Хаул. — И ты знаешь, можешь ничего не говорить о своем чудесном появлении здесь. С моей стороны было бы черной неблагодарностью подвергнуть королевство риску, что однажды ты можешь стать женой монарха. Ты бы уничтожила бесценные археологические залежи, обозвав их пыльными ямами, и перебила бы всех пауков. Придется и мне, как ты сказала… Пожертвовать собой. Они стоят и улыбаются, точно идиоты, глядя друг на друга, когда к ним из прихожей возвращается Кальцифер. — Эм, не хочу отвлекать, — он всеми силами давит на лице улыбку. — Но там снаружи стоит Джастин, мадам Салиман, еще какая-то старушенция и с дюжину людей из почетной охраны Его Величества. Софи, душа моя, когда ты уходила, ты хотя бы оставила Джастину записку? — Нет, — смеется Софи. — Только пару слов мадам Салиман, что я ухожу. — Ну и семейство, — хлопает себя по лбу Кальцифер. — И что теперь ты предлагаешь им сказать? — Скажи, что никого нет дома, — отвечает Хаул. — А лучше вообще не открывай.