Комментарий 2 (Борис)

Комментарий 2 (Борис) Дни идут один за другим, а ему всё хуже. Сегодня мама забрала документы из школы и перевела его на домашнее обучение. Все понимают, что он не может учиться как прежде, да и в принципе учиться он уже вряд ли способен. Тем не менее, мне, как брату Максима и как человеку, воочию наблюдающему за тем, как он теряет свою личность, хотелось бы, чтобы все запомнили его, в первую очередь, живым. Живым не в том смысле, что он продолжает своё существование в этом мире, даже если смысла в этом существовании уже нет, но в том смысле, что он был человеком, рядом с которым ощущалась какая-то особая аура, рядом с которым я мог чувствовать себя легко и по-особому комфортно. В его компании мне словно открывался новый мир, где не было прежних проблем, хлопот и источников стресса, но было юношеское легкомыслие, которого во времена старшей школы мне так не хватало. Он младше на три года. Так уж вышло, что пока его организм не был заражён таинственными “жуками”, он проживал пик переходного возраста. Он учился на двойки и тройки, из-за чего часто ругался с мамой, хотя наедине со мной признавался, что хочет узнать о нашем мире как можно больше. Максу тяжело давалась школьная программа, особенно естественные науки, из-за чего многие одноклассники окрестили его тупицей. Даже учителя, которые работали с братом, по его словам, были такого же мнения и нещадно ставили ему двойки. Но они глубоко ошибались. Да, возможно этот мальчишка правда многого не знал и на первый взгляд казался простаком, однако никто словно и не хотел видеть того, как он старался наверстать упущенное. Вспоминая обо всём этом после случившегося, мне становится ещё противнее на душе и вместе с тем обиднее. Обиднее из-за того, что Макс так и не обучился многим вещам, хотя так этого хотел и даже мечтал об этом. Из-за того, что в памяти большинства людей он так и останется глупцом. Из-за того, что все благие идеи, которыми он делился со мной, так и не будут претворены в жизнь, или же будут, но уже не им. А, да. Когда я был во власти бушующего юношеского максимализма (от него я не избавился до сих пор, но то был пик), я находился в, скажем так, натянутых отношениях с мамой – мы с ней часто вздорили, ругались и не хотели идти друг другу на уступки. Однажды, пока её не было дома, я находился на балконе, стоял и тихонько покуривал, как вдруг будто из неоткуда появился на тот момент двенадцатилетний Макс. В тот момент показалось, что он лишь в конец испортит мне настроение своим присутствием, однако при следующей нашей встрече взглядами я увидел в его глазах понимание и желание как-то помочь, подбодрить. Какое-то время мы не смели нарушать эту неловкую тишину, но потом он резко спросил: – Борь, вы с мамой поругались? Я ответил, что даже если так, ему не следует соваться в чужие отношения. Ответил сухо и раздражённо, с надеждой на то, что он оставит меня в одиночестве. Но брат не обиделся (по крайней мере, не подал вида), и лишь произнёс: – Ладно, как знаешь. После этого Макс собирался уйти, но я подозвал его. Он подошёл, и после я уже не прогонял его более. В тот день я поделился с ним своими переживаниями, которые долгое время копил в себе, а он внимательно слушал и даже пытался посоветовать что-то. У него плохо получалось, ведь его жизненного опыта совсем не хватало, чтобы дать дельный совет, но его рвение во что бы то ни стало сделать меня хоть капельку счастливее было таким искренним, что я действительно почувствовал некое облегчение на душе. И с тех пор мы время от времени встречались на балконе и устраивали “братские разговоры”. В их рамках мы не только делились своими переживаниями, но и просто общались на разные темы, философствовали и подвергали критическому мышлению те или иные жизненные устои (хоть и больше в шутку, нежели в серьёзном тоне). Так прошло два года, и за это время переходный возраст наступил уже у него. Теперь уже я мог выслушать его, и помочь если не советом, то своим вниманием и искренней любовью. Наши братские узы были крепки, как сталь, и не было в мире вещи, которую бы мы друг от друга скрывали. Только один человек видел Максима, склонного к эмпатии и любящего пофилософствовать, и этим человеком был я. И мы бы непременно провели ещё как минимум одну душевную беседу, выйдя на крышу бабушкиного дома, но судьба распорядилась иначе. Уже никто не верит в то, что он сможет вернуться в прежнее состояние.