.

Гарри никогда не обладать умом, отмечающим и отличающим его отца, крупного научно-технологического магната. С этого поля боя он с готовностью сбегает, не дожидаясь поражения. Но притвориться он может. Беззаботный солнечный день не прерывает идеальное существование; чтобы на него обратили внимание, Гарри приходится сползать по учебе на лекциях престижного закрытого колледжа, куда его определил отец. С живописным каштановым сквером, освещенным тоскливо стоящими фонарными столбами, фойе с отделкой из дальбергии, и неприступными девчонками, одевающимися в стиле олд мани, у которых вместо сердца мерзкий нерастопимый кусок льда в жидком азоте. Прекрасно зная ответ, молчать и ставить прочерк. И отец его замечает. — Хочешь учиться в обычной школе? Достаточно просто сказать, а не выставлять себя на посмешище. Закидывает ногу на ногу и нисколько не злится, пролистав быстро рабочие отчеты и отведя их в сторону для беседы. Осборн-старший знает, что его сыну вряд ли бывать человеком науки попросту из-за того, что формула Эйлера ему нужна и понадобится в жизни как рыбке зонтик, а также знает, что это нормально.             Лишь бы не врал самому себе. А Гарри идет ва-банк: поддерживает мысль и впервые настолько натурально играет роль, как в оппозиционной идеальной силе общества спектакля Ги Дебора, которую они разбирали еще на прошлой неделе: «да-да, посмотри на меня, отец, я мечтаю добиться всего сам». На него тогда Норман в последний раз взглянул, как на свое прямое продолжение; хотя бы приблизительно. Увидел его и расплылся в торжествующей улыбке, заостряя морщины у рта:       «Наконец-то».             «Наконец-то». Из роскошного особняка у Гарри прямая дорога туда, где во время элементарных лекций жвачки по обычаю со скуки лепят под сидения стульев, а на перерывах задиры устраивают издевательские розыгрыши на любом, кто выпадает из установленной иерархии. Тогда-то Гарри и вычленяет из беды Питера Паркера. На беду уже свою. Умного мальчика, вскормленного любовью с таким переизбытком, что на это с завистью кидаются все предоставленные самим себе дети, как собаки на брошенный кусок сырого кровящего мяса. И не то чтобы Гарри завидует; Гарри жаловаться грех, у него есть абсолютно всё. (Кроме отцовского признания.) Гарри звезд с неба не хватать; он может только отслеживать настроение и дергать за нужные рычажки, чтобы добиться желанного исхода для себя. И обычно это срабатывает. Но он упорно ничего не может поделать с разочарованием отца — тщательно скрываемом, однако проявляющееся в небрежно брошенных жестах и естественно спокойных, понятливых фразах. Отец не осудил бы его. От отца этой прямоты так обезоруживающе много, что Гарри в ответ находит лишь тонкую бестолковую иронию, чтобы как-то её перетерпеть — стать выше над логикой вещей и жеманными удобствами, которые Норман так ценит и позволяет благодаря своему гению и баснословному состоянию. «Неуемный Норман с еженедельной инспекцией». Высмеивать, любя; Гарри попросту не дают иного выбора. Осборн-старший смахивает это на подростковую сепарацию и в душе надеется, что сын определится с жизненным выбором, поступит так, как последнему удобно — по календарю уже положено и на носу выпуск. Осборн-старший никогда не просил от сына того, что тот не мог ему дать, старался поддерживать во всех начинаниях и не скупился на всё необходимое. Осборн-старший смотрит на него отстраненно, с высоты живого изобретательного ума, даже когда Гарри заводит речь о чем-то личном, что призвано задеть нечто человеческое, вызвать реакцию. Норман органично обрывает все фразы, сказанные сыном в сердцах, парируя метким и равнодушно-правдивым наблюдением, как если бы ему это ничего не стоило. Входит в положение. Без злобы или обиды, подоплеки или укола. И у Гарри разом исчерпывается запас любых слов. Нависшее молчание он учится выдерживать как ответ, перенимая от Паркера, что называется, лучшее, — «этот друг на него хорошо влияет и кажется правильной компанией», — иногда смутно порываясь снять со стены старинные антикварные мушкеты и что-то с ними сделать от безвыходности, лишь бы раз за разом не примирять на себя снисхождение отца. Прыгнуть выше головы, но ни в коем случае не стать честнее. Честность его разрушает изо дня в день, вовсе не распутывая клубок стыдливо запрятанных неуместных переживаний — Гарри в кругу школьных приятелей лишь обаятельно поправляет прямоугольные очки с минус единичкой, когда Питер подбирает заумные слова и по законам жанра никто из присутствующих не относится к нему серьезно. Во всяком случае, ни с надписью «пни меня» на спинке мышино-серой толстовки, которую Осборн периодически сдирает вместе с липкой полоской прозрачного скотча. (Гарри выдыхает после удачной шутки слишком незаметно и слишком тяжело: всего предпринятого явно смехотворно мало для того, чтобы отец в полной мере признал в нем равного.) Как пешком до Луны и обратно на Землю. Ведь это Питеру Паркеру элементарно даются задачи по квантовой механике, словно это примеры по арифметике. Это Питер Паркер выигрывает региональные соревнования по шахматам. Это Питер Паркер задерживается после уроков у занудного, нагоняющего сон преподавателя, чтобы искренне задать интересующие вопросы, а не выпросить А в семестровый табель. Но Гарри подтягивает средний балл, чтобы доказать черте-что, и на выпуске проваливается с треском, когда после оптимистичной, превосходящей ожидания похвалы в его адрес Норман очаровывается и целиком фокусирует внимание лишь на Питере. Он отходит в сторону, с трудом избавляясь от давящих мыслей о том, что отец сейчас существенно ощутимо ни в его пользу сравнивает их обоих, словно научно-технологические проекты под грифом «секретно»: прикидывает, за кем больше перспектив. И отнюдь не отпускает Питера легко, предпочитая чуть ли не любоваться отблеском ослепляющего интеллекта на лице. А после университета явно завербует в бедствующий Оскорп: Гарри невзначай читал бумаги руководства на стеклянном бумажном столике столь же удачно, сколь и каждую черточку заостренного хмурящегося лица. Скорее всего, в исследовательский отдел. Да. Он был предельно осторожен, стараясь держать их подальше друг от друга, на дистанции первого знакомства. И не просто так, ведь все опасения подтверждаются один за другим. Его долгожданная мука обретает плоть; Гарри изо всех сил старается абстрагироваться, пока самого будто неумолимо перемалывают жернова. Мрачные мысли без труда нагоняют его, пока вежливая улыбка в объектив школьного фотографа кое-как еще перебивает неуместное смятение и растерянный блеск в сепийно-карих радужках: если всё прекрасно, принято делиться переполняющей радостью с миром и улыбаться. (Наверное, только если провести трансплантацию мозга Пита в свою черепную коробку, отец одарит его тем же восхищением и рьяным желанием вытащить потенциал на поверхность; может, тогда он наконец будет достойным наследником, а Норман Осборн перестанет видеть в нем лишний придаток, невзрачный росчерк вокруг собственной гениальности.) Гарри взамен отдал бы всё. . . . Гарри Осборн превратился в прожигателя жизни — в классическом костюме прада с лоснящейся шелковой подкладкой и в коллекционных очках за сто баксов, при молниеносном спорткаре, который сопровождает каждый его шумный светский выход на бис. А когда веселье перегорит бесцветно-белым светом прожекторов и все отвлекутся, он согнется над барной стойкой, осадком тоника привычно болтая на донышке свое будущее — такое же мутное и неприглядное в кричащей роскоши. Со смертью Нормана умерла и часть его самого; что-то, о чем Осборн не имел ни малейшего понятия. Гарри Осборн почетный гость на всех мероприятиях; он купается во внимании женщин и вездесущей прессы, подобно гвоздю программы. Гарри Осборну шьют лучшие выходные костюмы с иголочки на заказ и неизменно оглушительно салютуют по прибытии. Гарри Осборн разбрасывается деньгами корпорации и за запертыми дверьми пьет элитный выдержанный виски из графина. Гарри Осборн не в силах заснуть по ночам, путая сгущающийся кошмар с реальностью, снова и снова замирая над бездыханным, почти охладелым телом отца. «Почему ты выгораживаешь Паука, Питер, разве ты не знаешь, каково стоять перед надгробным камнем и задыхаться? Разве не ты придерживал голову Бенджамина Паркера, когда тот насмерть истек кровью?» Ответ оказывается предательски очевидным как раз, чтобы добровольно сдасться во власть помешательства. Ведь в решающий момент у Гарри Осборна по-настоящему есть только он сам и жалкие дрожащие руки, в плохо освещенной гостиной заносящие кинжал над Человеком Пауком.             Питером Паркером.