Часть 1

«А планов было громадье,» — думает Гриф, лежа на помойке с простреленной грудью. Светает. Со стороны болот мерзко орут голодные озерные чайки, со стороны цехов тянет густым мясным духом, над головой нависают плотные серые облака. Вот-вот раздастся заводской гудок. Один длинный, целых тридцать секунд, — это значит «будильник». И потом, в восемь утра, два коротких, по десять секунд, — начало первой смены. Простым работягам часы не по карману, а вот у Грифа они есть, и не откуда-нибудь, а из самой Германии, потому что он, Гриф, хозяин жизни. Был. Сейчас они оба на помойке — и он, и часы. В груди у Грифа дыра — пуля по красоте прошла, прошила ему легкое насквозь, ребра переломаны, а часы ничего — тикают еще на вывихнутой руке. Молодцы немцы. На первый взгляд это дело было как два пальца об асфальт: встретить в Земле нужного человека, получить товар, отдать деньги, вернутся к своим. Может, завернуть по дороге в «Разбитое сердце» — Стаматин, вроде, еще не закрывался, — взять пару бутылок и проставиться за успешную сделку. Проставился, блядь. Ничего страшного, все умрут рано или поздно — в его случае рано, — но откинуться, угодив в засаду, просто стыдно. Как ребятам на том свете в глаза смотреть будет, а? Гриф слышит легкие шаги и с трудом скашивает глаза. Добивать, что ли, пришли? Первым делом он видит худые ноги в несуразно больших ботинках, а потом все остальное, что к ботинкам прилагается. Девчонка. Худая, маленькая, в старом полосатом свитере и грязно-зеленой куртке. Гриф выразительно смотрит на нее — иди, мол, своей дорогой, тут люди помереть пытаются, — но девчонка не уходит. Она присаживается на корточки и разглядывает его так, будто нашла чужой тайник и пытается понять, годится ли его содержимое для какой-нибудь игры. А потом участливо спрашивает: — Помочь? Грифу хочется смеяться, но мешает дырка в легком. Чем она поможет? За попом сбегает — так он с детства в бога не верит. Мусором присыплет, чтобы вороны не клевали — ну, это можно. А еще своих бы предупредить, что связной оказался крысой. Или, что еще хуже, — что крыса притаилась среди своих. — Федьку Желудя знаешь? — уточняет Гриф. — Весточку передать надобно. Механизму даю взамен. Он слегка шевелит запястьем, и рука просто взрывается болью до самого локтя. Значит, все-таки не вывих. Хотя какая теперь разница? Все без исключения дети Горхонска, кроме, может быть, младшего Каина, душу бы продали за эту механизму, но девчонка смотрит на нее без особого выражения. А потом тихо отвечает: — Я знаю всех, Григорий. А часы оставь себе. Пригодятся. И прежде, чем Гриф успевает спросить, откуда она знает его настоящее имя, девчонка вытягивает руки, складывает ладони лодочкой и накрывает ими рану. Грифу даже кажется, что из-за них пробивается какое-то сияние. Он прикрывает глаза. Ну, предсмертные галюны, так предсмертные галюны. А потом боль уходит, резко, в одно мгновение. И он думает, что вот оно, сдох, наконец, но только мясной запах никуда не пропадает. И ощущение мокрой от росы травы под пальцами. И еще где-то вдалеке брешут сторожевые собаки. Гриф с неохотой открывает глаза, поднимает покалеченную руку — боли он не чувствует — и прикасается к груди. Дырки как не бывало, только прореха в куртке — новая, только на прошлой неделе из столицы выписал, — напоминает о том, что она вообще тут была. Он медленно садится, извлекает из кармана смятую пачку сигарет и хрипло спрашивает, больше чтобы услышать звук своего голоса: — Ты кто такая? Чего здесь делаешь? Гриф, в принципе, допускает, что в городе есть место чудесам. Говорят, что башня на том берегу — экая страхуила, Грифу на нее даже смотреть неприятно, — таит в себе что-то необычное. По крайней мере, никто из ушедших в нее детей назад так и не вернулся. Что в колодце за театром живет крысиный пророк. Что по ночам из степи на курган Раги приходит какая-то тварь с петушиной башкой и бродит там, а чего бродит, непонятно, потому что все, кто пытаются к ней подойти, умирают на месте. Что сам Гриф по идее должен истечь кровью, остыть и начать потихоньку разлагаться. — Я Клара. Прогуливаюсь. Осматриваюсь. Разве не здорово? — Девчонка улыбается, но Грифу почему-то хочется достать пистолет и прицелиться ей в лоб. Вместо этого он тушит сигарету во влажной от росы траве и спрашивает: — Откуда ты меня знаешь? Кто тебя послал? — Я сама себя послала, — пожимает плечами девчонка. — Хотя отец дал мне поручение найти Бураха Потрошителя. Не знаешь, где дом Анны Ангел? Я хотела купить карту, но торговцы не пускают меня в свои лавки. — Пойдем. — Гриф решительно поднимается на ноги. Торговцы, значит? В лавки не пускают, значит? Ну так он пойдет с ней и напомнит, кто тут всех крышует. Клара не поднимается вслед за ним. Так и продолжает сидеть на земле, обнимая худые колени. — Куда? — Она смотрит на него блестящими глазами, смотрит так, как будто знает ответ на этот вопрос. Как будто знает вообще все, что у Грифа внутри. — В «Разбитое сердце», тут недалеко, — тем не менее разъясняет он. Клара серьезно качает головой. — Мне пока нельзя пить твирин. — Надо думать, — насмешливо отвечает Гриф. У бармена из «Разбитого сердца» можно купить не только твирин, кофейные зерна и всякий мусор, которым обычно обмениваются детишки. Если ты правильный человек, конечно. А Гриф, без всяких сомнений, человек правильный. — Тебе, поди, и тринадцати нет? Клара хмурит лоб: — Можно и так сказать, — с некоторым сомнением отвечает она. — Я родилась только вчера. Гриф решает не спорить. Ну вчера, так вчера. А он, например, родился сегодня — во второй раз. Может, и у нее что-то такое. — На что пальцем покажешь — все куплю, — обещает он. Никто не может сказать, что Филин не платит своих долгов. — Бусы хочешь? А платье? Куртку новую? Она качает головой и снова улыбается. — Не хочу я твоего платья. Слышал про равноценный обмен, Григорий? — Ну допустим, — щурится Гриф. Поворот, который делает их беседа, начинает его напрягать, как и собственное имя в устах этой Клары. — За жизнь платят жизнью, — заговорщически, словно посвящая его в некую тайну, говорит она. Совсем детское лицо вдруг становится взрослым и каким-то торжественным, как на иконах, которые у матери в красном углу висели. Жизнь за жизнь, значит. Ну, это можно. — Кого? — деловито интересуется Гриф. Детей в городе не трогают, по крайней мере, чужих детей, но кто знает, что происходит дома за закрытыми дверями. Может, ее отец лупит, а если и нет — какой нормальный родитель пошлет ребенка разыскивать кого-то с кличкой Потрошитель? Ничего, Гриф его прояснит, этим же вечером. Своими руками в Горхоне закопает, если надо. — Ткни пальцем в покойника. — Жизнью, Григорий, — терпеливо повторяет Клара. — Не смертью. Смерть скоро придет сюда сама, но ты, когда настанет время, сможешь спасти очень много жизней. Вернее, я. Но без тебя не получится. Понимаешь? Гриф не понимает примерно ничего, кроме того, что он все еще может дышать. — Я как-то больше по обратным делам, малая. Но хорошего человека почему бы и не спасти. Клара наконец встает и поправляет свой шарф. — Придет время — узнаешь, — обещает она. — Погоди. — Гриф кладет руку ей на плечо. — Если тебя и правда обижает кто, или помощь нужна будет, то я на Складах обретаюсь. Спроси у любого заводского, где логово Гришки Филина, — тебя и проводят. Клара наклоняет голову. В лучах восходящего солнца ее глаза меняют цвет со светло-голубых на карие. — И приду. И спрошу, — говорит она и уходит. Гриф долго пялится ей вслед, а потом неуверенно трогает пальцами прореху в куртке. Гриф не верит в бога, но верит в чудеса и чудовищ из степи. И очень не любит чего-то не понимать. Хорошо бы получить ответ, что это было вообще — хоть от Клары, хоть от кого. Через два дня ответом на его чаяния в город приходит Песчаная Язва.