She

Воздух стал чище. Это первое, что она заметила, когда ступила на эти улицы. Такие знакомые, как будто бы даже родные. Такие же стены, как она помнит, обклеенные листовками и изрисованые краской. Такая же земля под ногами. Такие трубы над головой. Но воздух — совсем другой. «Заун имеет право дышать», — так когда-то сказала одна девчонка со вкусным именем. Выходит, не обманула. На мгновение синие глаза устремляются к белым зданиям на другой стороне реки, но быстро сбегают обратно. Нет, там ей не место. Не для этого она вернулась. Она застёгивает куртку — простую, кожаную — и поправляет шапку — вязаную, фиолетовую — чтобы не выделяться. Мало ли в Зауне тех, кто красит волосы в синий? Но вот с облаками на плече — всегда одна девчонка. Которую тянет сюда, словно магнитом. Она умерла, сбежала, спряталась. Она не должна была вернуться. Но вот она здесь, старается не выделяться из толпы, чтобы не быть узнанной. Нет-нет-нет, никто не должен её увидеть, заметить, узнать. Она умерла. *** Он открывает дверь, ничего не подозревая. Наивный, как и всегда. Дреды на его голове торчат в стороны, а на лице белой краской намазаны песочные часы. Что-то никогда не меняется. В его взгляде проскакивает искра узнавания, и она прижимается к нему, цепляясь за сильную шею так, словно от этого зависит её жизнь. А ведь и правда зависит. Его руки плотно сжимаются вокруг неё, захватывая в плен, но бежать она не планирует. Незачем. Да и некуда. — Ты! — выдыхает он вместо приветствия, когда дверь за их спинами закрывается. — Новая я, — уточняет она, поднимая на него глаза, синие, как в детстве. — Значит, называть тебя Джинкс не нужно… Верный вывод. Он всегда был сообразительным. — Палец отрежу, — кивает она, поджимая губы. — Джинкс умерла. — Верно… Он чуть отстраняется и смотрит внимательно так, будто хочет влезть в душу. Это ей и нужно. — Как же мне тебя называть? — пухлые тёмные губы вздрагивают в вопросе. — Ты мне скажи, — улыбается она, сама не зная, как выглядит со стороны. На секунду — или четыре? — он приподнимает брови, а затем кивает, понимающе, как умеет только он. Именно поэтому она выбрала его. *** Волосы отросли, но чёлка осталась прежней. Его пальцы — темные, жёсткие — лежат её плечах, свободных от надоевшей куртки. Она смотрит в зеркало и видит его улыбку. — Кто последний раз… — Силко, — отвечает она прежде, чем он успевает закончить. — Нам стоит избавиться от его наследия? — его пальцы касаются чёлки. Что-то внутри сжимается, и слова застывают в горле. Когда-то он был её отцом. Но он умер. И она умерла. — Режь! Ножницы сверкают в свете настольной лампы, и она закрывает глаза, изо всех сил стараясь не прижиматься к нему спиной. Это только помешает. Закончив с ножницами, он начинает плести. Она не возражает. Она пришла сюда, чтобы он назвал её имя. Чтобы остаться с ним навсегда. — Ну как? — спрашивает он, и она слышит в его голосе улыбку. Глаза открываются сами, рассматривая незнакомое отражение. Чёлка теперь едва доходит до бровей и смешно топорщится, а волосы по бокам от неё сплетены в косы и соединены на затылке. Она хмыкает. Только он мог такое придумать. — Что это? — спрашивает она, касаясь новообретённых кос. — Корона, — лучезарно улыбается он. — Придурок, — на лице сама появляется улыбка, совсем не сочетающаяся со словами. — Ты ещё цветочек на меня нацепи… Он качает головой, словно настолько дурацкая идея — не в его стиле, но она то знает… — Хотя знаешь… Он тянется через её плечо, прижимаясь животом к голове, и подбирает со стола зеленый баллончик. — Оу… Пара пшиков, и половина чёлки становится зелёной. Она закрывает лицо рукой. — Какой же придурок… — Ты же за это меня и любишь, разве нет? Она смотрит на него в зеркало. Руки его лежат на её плечах, и тонкие кости кажутся ещё более хрупкими, чем на самом деле. Но он никогда не сломает их. — Да, — согласиться с этим проще простого. — Именно поэтому я люблю тебя. Он обнимает её, едва ни душа, зарываясь носом в волосы и издавая странные счастливые звуки. Она гладит его по рукам, глядя на ту, новую себя, которую он только что создал. Значит, такой он её видит? — Знаешь, — она видит его глаза в отражении. — Кажется, я придумал… — М? — она сжимает его запястье, сверкает металлический палец. — Может быть, Блум? Блум… Она облизывает губы, пробуя имя на вкус. Цветение, возрождение, развитие — всё, что он так любит… И вместе с тем — взрыв. Как любит она. Лицо её само растягивается в улыбку и в отражении она выглядит чертовски счастливой. — Блум, — повторяет она. — Мне это подходит.