1.

♡      Записки. Записки… Записки всегда были чем-то очень личным. Белая бумага, разлинованные листы, обрывок уголка газеты — это не имело такого большого значения. Важна была сама суть — интимная, пропитанная доверием.       Вообще-то, не всегда. Разве между двумя маленькими озорными детьми в школе может быть интим? Нужно надеяться, что нет.       Так о чём речь? Точно, записки.       Мадлен не помнила, получала ли когда-то записки. Не такие, впопыхах оставленные родителями с сообщением о том, что вернутся они поздно, а другие: приглашающие погулять вместе после уроков, восхищающиеся новым бантиком в волосах, рассказывающие секрет о девчонке из класса, вчера впервые поцеловавшейся с мальчиком, шутливо оскорбительные, о содержании которых вслух не говорят. Может, дело было в том, что она никогда даже не сдруживалась с кем-либо настолько сильно, чтобы быть включённой в такого рода откровения.       Но видимо, ей предполагалось заполнить этот небольшой пробел биографии длиной в пятнадцать лет в десятикратном размере. Причём, всего лишь за один учебный год.       Но не всё так сразу.       Мадлен Шерин, как и одиннадцать других девушек, поступивших в тот год в лицей Вольтера, начала свой сентябрь сидя за партой. Было необычно видеть в классе кого-то не женского пола. Их взгляды были тягучее, непривычнее, не те, которые она привыкла терпеть из-за своей странности, выражавшейся в неярком интересе к людям, в прежней школе. Хорошо, что сейчас они были направлены не в её сторону. Ну, по крайней мере не только в её сторону. Ведь в классе, куда её определили их было четверо. Довольно много, по сравнению с общим количеством девушек. И самая популярная, привлекшая к себе с утра наибольшее внимание, уж точно была у них и даже сидела по правую руку от неё. Стыдно было признавать, но она была даже немного рада тому, что занявшего первую парту до них попросили пересесть назад.       Потому что это значило, что она могла расположиться рядом с Анник. Мальчиков она всё ещё недолюбливала, двое девочек, представившиеся ей как Мишель и Симон, сразу занялись друг другом, а иметь хотя бы какую-то — хоть и молчаливо её не жаловавшую — женскую компанию рядом было приятно.       Особенно это было приятно, когда месье Дуяр, учитель латыни, по всей видимости весьма нежелавший замечать наличие девушек в классе, несколько раз игнорировал поднятые руки что Анник, что самой Мадлен. И если непосредственной помощи в этой ситуации они предложить друг другу никак не могли, то хотя бы могли сочувствующе глянуть, когда однокласснику в очках с задних парт, не без издёвки, конечно, пришлось напомнить об их присутствии и участии в проведении урока. Поэтому, когда наконец раздалась заветная фраза «Записывайте домашнее задание», она была даже рада закончить с этим на сегодня. Открыла пенал, уцелевший ещё с прошлых лет, и…       Очень удивилась.       Нет, не новым простым карандашам и ручкам, а белой бумажке, свёрнутой в маленький квадратик. Она не была склонна к складированию такого рода мусора. Как минимум, точно не в этом месте, редкой чистотой и опрятностью в котором очень дорожила.       Было очень интересно узнать, что за тайну он хранит в себе. Но, вот неудача, — Лабрака и Мишель, заступившуюся за него, уже выгнали за примерно такую же причину. Не хотелось оказаться в коридоре вместе с ними.       Мадлен держалась, правда держалась. Но хватило её ненадолго. Она оправдывала свою жажду прочитать тем, что, возможно, мама решила сделать ей сюрприз и сообщала о нём в записке именно в такой ответственный день. Поэтому она всё же осмелилась, хотя и знала, что её родительница — достаточно прямолинейная особа, и подобным бы заниматься не стала. Воспользовавшись тем, что месье Дуяр ушёл сквозь ряды назад, а также в целом не особо обращал внимание на них двоих, открыла бумажку. На разлинованном клочке, очевидно, вырванном из тетради, не каллиграфически, но читаемо было выведено послание.       «Мне кажется, я влюбился. Кажется, я узнал, что такое любовь с первого взгляда».       Хорошо, что учитель был не на своём месте. Иначе точно бы увидел изменения, произошедшие на её лице, и, непременно, спросил бы о них. Потому что Мадлен была недовольна. Недовольна этой глупой шуткой, недовольна тем, что кто-то трогал её вещи. Она надеялась, что не трогали хотя бы скетчбук, — щекотания сердца ей совсем не хотелось.       Но это? Это что-то сродни. Это оскорбляло чувства, даже если бы она не была собой. Игра чем-то столь важным — это было бы мерзко.       А что, если… Да нет, не может быть. Она того не стоила. Тем более, не в первый день.       Воспринимать эту записку как-либо, кроме как несерьёзную, она отказывалась.       Пока месье Дуяр общался с кем-то из одноклассников по поводу учебной программы в этом году, Мадлен смогла рассмотреть весь класс в поисках виновного, и убедилась, что это, скорее всего, была всего лишь чья-то глупая шутка над глупой девочкой. По крайней мере никто из них подозрительным не выглядел, а она сомневалась, что кто-то из них в свободное время ходил в театральную школу.       Обернувшись, столкнулась с недоумевающим взглядом Анник, направленным то на неё, то на записку. Да уж, мало того, что она теперь со стороны выглядела как параноик, так и кто-то ещё стал свидетелем этой нелепости.       Анник уже наверняка всё успела прочитать, раз так глазела на неё. Или это было её обычным выражением лица? В текущей стрессовой ситуации она вспомнить об этом не могла. Ну, делать уже было нечего, поэтому она лишь сильнее повернула бумажку к ней.       — Ты видела, чтобы кто-то лез к портфелю? — Анник настиг еле слышный шёпот, во избежание лишних заинтересованных.       — Нет.       Коротко и очевидно. Шутник не стал бы себя так явно выдавать.       Что же, теперь об этом секрете знали трое.       Мадлен вернула сложенный листик назад, спрятала подальше. Но он всё равно торчал. В темноте пенала он выглядел так же инородно, как эта неуместность во всей её жизни.       После этого урока сидеть во время обеда в столовой было совсем неуютно. Мало того, что для всех девушек это был первый день в лицее, так ещё и осознание, что какой-то парень смотрел на неё в ожидании забавной реакции, делало всё гораздо хуже. На фоне этого есть совсем не хотелось. Казалось, сделаешь что-то не так, и тебя застыдят ещё хуже — только теперь прилюдно.       Поэтому Мадлен, сидевшая за одним из женских столов напротив Анник, рисовала в попытках отвлечься. В ход шли тарелки с едой, бутылки соусов, салфетницы — что угодно, лишь бы игнорировать взгляды сидящих перед их, и не только, столом. Снова оставалось надеяться, что они были адресованы не только ей, а всем рядом. Простите, девочки.       Когда в тарелку к Анник под громкий смех остальных залетел их одноклассник Пишон, не обращать внимание стало совсем невозможно. Мадлен вынужденно подняла свой взгляд от страницы скетчбука.       Мишель, не вытерпевшая такого поведения, не пыталась удержать себя. Весь её гнев, как и гнев сидевшей рядом с ней Симон, был обращён в сторону соседнего стола, за которым сидел мальчик в очках, поднявший за них с Анник руку на уроке латинского, называвшийся в процессе своих — несомненно, весьма впечатляющих, но не в позитивном ключе, — речей Декампом.       Конфликт, как и должен был, остался за девочками, а финальной его точкой было расстроенное лицо и злой взгляд за очками, прошедшийся по всем сидящим за их столом, кроме, как показалось, неё.       Вывод Мадлен сделала только один: Декамп, может, и не был придурком — хотя судить об этом было рано, — но странным человеком, с которым лучше лишний раз не взаимодействовать, она бы его явно назвала.       Однако его тягу к рисованию, хотя и такого вульгарного, она, естественно, не могла не отметить.       Мадлен могла растворяться в рисовании на бессчётное количество времени, сама того не замечая. Никогда стремилась к нему, оно просто всегда находило её: наряд соседки, прошедшей мимо, который застрял у неё в голове, первая распустившаяся сирень, воспоминание о дне, проведённом в одиночку за городом — оно не щадило никого и ничто. Даже саму Мадлен, страдающую периодическим недосыпанием и последующими непрезентабельными синяками под глазами именно из-за него. Они любили и ненавидели друг друга. Но, наверное, оно было для неё единственным «человеком», кто бы мог выносить её долго, если не всегда…       Мадлен была увлечена им и сейчас, пока они ожидали начала урока английского. Как сообщали незамолкающиеся голоса одноклассников вокруг, учительница по нему была новой в их лицее. Это единственное на перерыве, что смогло привлечь её внимание.       До момента слишком неподходящего к атмосфере шума воды и падения на пол чего-то пластикового, что заглушило всех.       Слегка испугавшись, она подняла глаза в сторону двери. И теперь испугалась уже по-настоящему. Печальная Мишель стояла в проходе, с её рук на пол — и без того мокрый — стекали капли, а светлое платье начало просвечивать.       Она поднялась из-за парты и сдёрнула с себя новенький кардиган, купленный совсем недавно в магазине маминой знакомой. Наверное, сделала она это чуть быстрее и экспрессивнее, чем могли ожидать от необщительной девочки все глазеющие. Тем более, что её помощь даже не понадобилась — в дверях, прикрыв бедную-несчастную тканью тёмного пальто, стояла молодая женщина, судя по всему, и являвшаяся учительницей английского.       Мишель увели. Мадлен не уже особо думала о дальнейших действиях девушки, которая, она знала, обязательно со всем справится и останется такой же сильной, чтобы продолжать с достоинством отвечать на нападки кого-то вроде Декампа. Он то и интересовал Мадлен. Точнее, интересовало то, что же смешного в этом нашли те, кто это совершил. Их глаза блестели, а губы были растянуты в улыбках. И всё это было на фоне похабного рисунка женщины на доске.       Всё-таки тягу к рисованию в его случае она слишком быстро перенесла в его положительные черты.       Она разочарованно уставилась на него. Мерзость.       Показалось, что что-то, возможно, даже произошло в этот момент с Декампом. Видимо, вид со стороны двух девушек, наблюдавших за их детским поведением, возымел хотя бы какой-то эффект, потому что взгляд, сквозь очки скользнувший от Анник и остановившийся на ней, довольно быстро перестал быть смешливым. Его же друзья всё никак не замолкали.       Но, к счастью для Мишель и справедливости, и к сожалению для них, их смог унять какой-то высокий ученик в костюме, зашедший к ним в класс. Унять — это, конечно, грубо сказано. Занять — уже лучше. Занятие «корчиться от боли» — тоже занятие, не так ли?       Но хуже всех однозначно пришлось Декампу, ведь помимо удара в лицо, ему достались мычание, стоны, плач, вопли… Обращённые в пол. Капли крови, пачкающие рыжеватые доски…       Очнулась Мадлен с бесполезно зажатым в руке кардиганом, когда всё, что осталось от Декампа, — это мелкие красные лужицы на деревянном полу. Села за парту. Закрыла скетчбук. Посмотрела на Анник со всё такими же красивыми и удивлёнными глазами. Учительница английского, вернувшаяся в класс, представилась как мадам Кюрэ. Начала урок, хотя никто не мог нормально думать. Тем более, про английскую грамматику.       Единственный, кто занимал мысли Мадлен, был Декамп.       За него было горестно. По-человечески горестно. За Мишель тоже, но она была здорова. Физически. Насчёт ментально — нужно будто спросить в конце трёх лет обучения в этом лицее. Потому что, если каждый день будет такой, как первый…       Понятно, что после этого ни о какой записке Мадлен в тот день не вспоминала. Она вся была в моральных терзаниях о своих жизненных устоях. Вроде, обидели и унизили девушку — она должна думать исключительно о том, как поддержать её в такой ситуации. Но речи проходящих мимо неё по коридору учителей и учеников, состоящих в тот день только из одних слухов о том самом мальчике, который «скорее всего, потеряет глаз», заставляли её печалиться из-за того, что у неё вообще были чувства. Потому что ей было очень жаль его. Как душу, которая больше никогда не сможет увидеть мир так же ярко, как и прежде. А воспоминания о тех прелестных днях, когда вся жизнь была цветнее, навсегда останутся фантомной болью под веком, где теперь было пусто.       Но про этот клочок тетрадной бумаги, Мадлен вспомнила неделю спустя. ♡       В тот день в лицей вернулся главный герой прошлых дней наравне с двенадцатью девочками — Жозеф Декамп. Он восстал из мёртвых, не иначе. По-другому и не объяснить его чарующую холодность, с которой он пересёк границу ворот. Кто бы чем не был занят, учащиеся безоговорочно оборачивались на него. Они летели на этот «свет», как мотыльки, а он сжигал их крылья, как сжигало самое обычное пламя, — открыто, намеренно. Декамп казался злым, обиженным совершенно на весь мир, решивший забрать у него то единственное, что принадлежало ему по праву рождения — частичку его тела. Он больше не был опрятно-простым. Рубашка его не была хлопково-теплой на вид — она блестела ледяным жемчугом. Лежала небрежно, как если бы её хозяину было совершенно плевать, будет ли на его плечах она, что-то совсем аляповатое или на её месте не будет вовсе ничего. Из глаз, о количестве которых теперь не говорили, пропала лёгкость, ребячество и еле заметная издёвка над всеми. Они стали на несколько оттенков тусклее.       — Как думаешь, он поменяется? — не было никакого смысла спрашивать, про кого говорила Анник.       Очевиднее объекта обсуждения и найти было нельзя.       — Думаю, уже.       Декамп произвёл невероятный фурор своим появлением. Будь он знаменитостью, его фото непременно распечатали бы в самой заметной и прибыльной газетной колонке. Все только и шептались про него и о предстоящем дисциплинарном слушании того, кто лишил его взгляда. То есть, опять же про Декампа. Даже на перемене, которую большинство проводило в таком огромном дворе, все, казалось, только и видели, что очертания медицинской повязки, закрывающей его глаз.       Что скрывать, и Мадлен ловила себя на чрезмерном разглядывании белого круга, который так сильно контрастировал с его лицом. Замечала, переводила внимание на что-то другое, возвращала назад. Воображала, что он чувствовал. Что-то внутри неприятно сводило, как если бы она стала свидетелем совсем нелицеприятных событий. А она и стала.       Переключиться получилось только перед физкультурой. Трудно сострадать Декампу в момент, когда сострадать хотелось себе.       Мадлен не любила слишком открывать свою кожу. Если короткие платья — то колготки, вписанные в образ, если невероятное пекло — юбку легче, но длиннее. Совсем в тяжёлых случаях, — таких, как, например, физкультура в её прошлой школе, — нужда, конечно, была не обходима. А сейчас, когда в зал заходили мальчики, оголённее даже больше, чем девочки, она пыталась свесить сумку с руки ещё ниже, чтобы закрываться сильнее.       После внимания учителя, которое снизошло только после поднятой руки Анник, четыре пары глаз уставились на канат, свисающий с потолка. Сегодняшний день проходил что-то совсем неудачно. И это — один из внушительных аспектов, доказывающих это.       Мадлен не была хороша в чём-либо, связанном со спортом. Но с руками у неё были особенные проблемы. Кисти и штриховка, удивительно, но не способствовали увеличению мышц, поэтому максимум её сил был крайне мал.       Трое, уже преодолев этого страшного зверя, сидели на матах рядом и наблюдали за активной игрой.       Наверное, Мадлен согласилась бы присоединиться к ним. Получить в голову мячом, перетерпеть искры перед глазами, подождать, пока неприятный звон пройдёт, но лишь бы не лезть наверх.       Но туда её никто не возьмёт. Да и там она найдет, где опозориться. Лучше было здесь. Отсюда и к выходу из зала было ближе.       Мадлен запрыгнула на канат. Получилось что-то не особо выдающееся. Пришлось вспоминать об этом бесполезном занятии со времён средней школы. Согнула ноги, зажала верёвку, уже ужасно царапающую кожу между бёдер. Остальное было между пяткой и носком. Выпрямила ноги, подтянулась на руках. Чувствовалась слабость в теле. Повторила всё снова. Стало ещё хуже. Лучше было спуститься.       Мадлен начала лезть вниз. Одно неаккуратное, резкое движение вдоль по канату, и она с грохотом упала на пол. Точнее, на маты. Но когда она скрывала лицо за волосами, потому что было стыдно, потому что она бывала так неосторожна, это не имело большого значения.       Возможно, даже вполне себе вероятно, многие могли обратить внимание на её, безусловно, талантливое пикирование. Но Анник, вовремя закрывшая ей обзор на их лица и переместившая её назад в вертикальное положение, смогла хоть немного помочь ей прийти в себя.       Читать: дать время, чтобы красный цвет сошёл с щёк.       Учитель спросил, в порядке ли она, Мишель и Симон поинтересовались, как всё произошло, а в остальном, вроде, даже обошлось. Но руки всё-таки немного неприятно жгло.       На ещё один урок к Мадам Жеро Мадлен пришла, опустив глаза немного пониже. Пусть всё избавит её от возможных взглядов.       Сегодня должны были выбирать ученика на роль старосты. Она даже не старалась претендовать на это место. Мало того, что ответственная за их класс не взлюбила девочек, так ещё и она сама не хотела быть причастной к ним больше, чем просто к одноклассникам.       Мадлен села на своё привычное место. Сейчас в нём явно был плюс — она не увидит ничего, кроме преподавательницы и Анник.       А ещё записки.       Новой записки. На такой же разлинованной бумаге, с таким же кривоватым, торопливым почерком. Только в этот раз она не была сложена. Открыто лежала между тетрадными листами. Принёсший не пожелал её скрыть.       Она пробежалась взглядом по строчкам.       «Будь аккуратней на физкультуре. Хотелось бы и дальше видеть тебя живой. Красивой».       С прошлой записки прошла неделя. С момента, как она положила её в ящик в комнате, не задаваясь вопросом «зачем?», она даже не вспоминала про неё. И вот, наконец-то, не самое желанное напоминание.       Что же, теперь Мадлен знала, что этот загадочный шутник был из её класса. Либо преследовал её настолько, что наблюдал за ней даже на чужом уроке. Что было хуже, она не знала.       В любом случае, он был свидетелем её грации… Это было унизительно. Но на это он и рассчитывал, верно?       Мысли были прерваны громогласным голосом мадам Жеро, начавшей «битву» за заветное место старосты.       Сначала был Фельбек. За ним было легко наблюдать — он сидел справа от неё. Признаться, она думала, что он сразу всё закончит, и они спокойно продолжат урок истории.       Однако потом прозвучал голос Декампа. Мадлен так не ожидала его услышать, что обернулась назад, чтобы узнать, не показалось ли ей. Но нет. Возле третьей парты стоял Декамп. Он переступал с ноги на ногу, перебирал пальцами ручку, облизывал и кусал губы.       Он нервничал? Декамп нервничал?       Нет, она, безусловно, допускала у него существование таких простых чувств. Но чтобы он не мог больше веселиться? Это, почему-то, было неожиданно.       Особенно, когда Пишон признался в происхождении ответа его травмированного одноклассника. Тогда Декамп как будто совсем потерялся. Он и до этого не был очень собран, говорил тихо, несмело. А после совсем расстроился. Он не отвечал на реплики соседа по парте по поводу Пишона, получившего место старосты как минимум на этот год. Направил взгляд кому-то в спину, ушёл в себя.       Неужели ему настолько было нужно это место? Зачем? Чтобы…       — Мадмуазель Шерин? — всё тот же звучный женский голос, отвлёкший её.       И правильно.       — Не хотите повернуться назад?       — Простите, мадам Жеро.       Закончившийся учебный день с натяжкой можно было назвать хорошим. Не очень — до отчитывания её Мадам Жеро за недостаточное внимание к её предмету. Терпимым — до известия, что Жан-Пьер, брат Мишель, как выяснилось, остался с самым обычным выговором. Плохим — до новости, что всё это было из-за конкурса учителей, куда собирался заявиться месье Дуяр вместе с Маньяном.       Несправедливо. Очень. Мадлен ничего не получала и не теряла в этой ситуации. Но даже если так, почему он отделался так просто? Пройдет конкурс, он спокойно проучится весь год в лицее, отлично сдаст экзамены и продолжит жить дальше, не оборачиваясь назад.       А Декамп? А Декамп, родившийся с — хоть и не до конца — хорошим зрением, теперь был вынужден приспосабливаться. И так будет до конца его дней.       Сложно. Горько.       Мадлен вышла за территорию лицея, чтобы направиться в сторону дома. По пути ещё нужно было обязательно зайти в продуктовую лавку.       Она хотела повернуть, чтобы идти по длинной дороге между зданий, но замерла. На каменных ступенях устроились трое в знакомых куртках. Вергу, Дюпен и Декамп. Последний сидел в отдалении и курил.       Мадлен в очередной раз поймала себя на заглядывании. Это уже становилось навязчивым.       В этот момент он выглядел совсем как лирический герой из стихотворения русского поэта, внутренний мир которого полностью поглотили переживания.       И снова ей было горестно за него. Снова, снова, снова. Мадлен не знала, как он это делал. Наверное, специально им ничего не совершалось. Он на самом деле был расстроен. А ей на самом деле хотелось хотя бы что-то с этим сделать.       — Декамп, — её голос был сухим и безэмоциональным. Так было всегда, так осталось и сейчас. — Мне жаль. Глаз. И насчёт Жан-Пьера.       Он обернулся к ней, как и Дюпен с Вергу. Возможно, она казалась им смешной. Это было не так важно.       — Мне не нужна жалость.       Декамп, как не старался, не мог полностью скрыть свои эмоции. Отводимые глаза, поджатые губы, сигарета, с силой вжатая в каменную кладку.       — И хорошо.       Можно было сказать, Мадлен сняла с сердца хотя бы какой-то груз. Она бы точно не смогла спокойно забыть об этом и крутила бы в голове всю дорогу домой, если не дольше. А теперь, её совесть была чиста.       Она хотела так думать.       — Зачем ты с ним говорила? — голос Анник раздался справа и немного напугал её.       Она смотрела на неё, как и всегда, очень ярко и пытливо. Как если бы могла прочитать всё только с помощью своих больших глаз.       — Подумала, что это может понадобиться и мне, и ему.       Мадлен не могла почувствовать, говорит она правду или всего лишь пыталась угодить. Хотя смысла угождать не было. Точно не Анник.       — Глупо.       Она не отрицала. Она была очень глупой по своему же собственному мнению. ♡       В очередной раз Мадлен убедилась в этом, когда нацепила на волосы новые ленты, не убедившись, что днём не будет дождя. Но он был, и компанию ему составлял ветер. Теперь она была вынуждена бегать со злосчастным зонтиком весь день. Хотя она любила дождь. И до этого почти никогда от него не прятавшаяся, теперь чувствовала, что предала его.       На уроках она проверяла в карманном зеркале сохранность причёски, правильность местонахождения бантиков. Выглядела она, наверное, как одержимая. Но проведя так много времени перед зеркалом с утра и наконец оставшись довольной собой в таком редком случае, она не могла бросить это на самотёк.       Поэтому, когда она в спешке достала зеркало по дороге на футбольное поле, где пройдёт матч между учителями и учениками, то очень удивилась белым уголочкам, выходящим за его границы.       Конечно, она уже поняла, что это было. На третий раз сложно не догадаться. Даже с учётом того, что лист был другой.       Было интересно, как этот неизвестный «он» нашёл время подложить записку, если она доставала этот круглый и крайне необходимый предмет сегодня очень часто?       Мадлен, перед этим, конечно, глянув на несбитую композицию из волос, закреплённую двумя красными атласными бантиками, посмотрела на небольшой листочек.       «Твои волосы такие прелестные сегодня. Вообще-то, они всегда прелестные, но сегодня особенно. Бантики очень милые. Как и та, на чьих волосах они завязаны».       Оу.       В первый раз от этих записок у неё не было чувства, как будто писавший всего лишь хотел над ней поиздеваться. Сейчас ей наконец-то было… Приятно?       Приятно, что оценили её старания.       И сказали, что она милая…       Мадлен ощущала себя неловко. Как будто не должна была читать это. А если и прочитала, то это точно было адресовано не ей.       Как бы там не было, она сложила записку — в этот раз чересчур аккуратно, проглаживая сгибы короткими ногтями — и продолжила путь на матч, который, судя по крикам, должен был вот-вот начаться.       На поле уже находись все те, кому необходимо было там быть. Остальные же располагались вдоль территории: кто-то, сидя на лавках, кто-то, кому не досталось мест, стоя. В самом конце, где ажиотаж и гул не касались даже своим окончанием, было пару самых незаинтересованных человек.       Над ними и возвышался Декамп, уже успевший сменить медицинскую повязку на тканевую. Он наблюдал за полётом мяча в одиночку. Видимо, его друзей заставили принимать участие в игре. Курил, удивляя Мадлен тем, как крупные капли до сих пор не затушили те остатки тления, которые оставались на кончике сигареты. Был он всё таким же угрюмо-печальным, как и все дни до этого, но причины этого были слишком выразительны.       Мадлен встала рядом с ним — не то, чтобы в поисках компании, а чтобы не тревожить всех тех, кто наблюдал за этим активнее, чем это делали они.       Некоторое время, он, казалось, даже не видел, что она появилась справа. А когда немного повернулся, только осмотрел её не самым воодушевлённым взглядом.       — Что-то хотела, Шерин?       Слух разрезало обращение по фамилии. Так обычно называли её только учителя или, в моменты ссор, родители. Но даже в тех случаях добавлялось почтительное «мадмуазель». Сейчас же это звучало резко. Нет, не оскорбительно. Скорее, необычно.       — Ничего.       Ведь правда, она ничего от него не хотела. Вообще-то, возможно, стоило пройти немного подальше. Где-то там наверняка сидела Анник.       Мадлен посмотрела на Декампа, чтобы убедиться, что в её сопровождении он не нуждался. Но… Но она только сейчас заметила, что он стоял без зонта.       Он выглядел совершенно серым от того, что ткань его одежды и волосы успели намокнуть. Ещё так хмурился, когда редкие капли дождя касались его ресниц.       В этот момент Декамп был похож на мышь.       После такого сравнения в своих мыслях Мадлен чувствовала себя совсем бессердечной.       — Хочешь встать под зонт? — спросила достаточно громко, чтобы перекричать звуки ярых болельщиков, ударов капель о ткань зонта, и чтобы в целом Декамп, находившийся от неё на достаточном расстоянии услышал её.       — Мне уже не помочь.       Впервые после начала сентября Мадлен увидела в его глазах какой-то намёк на улыбку. И она совсем не понимала, почему. Неужели случайная доброта может сделать этого хмурого парня хотя бы немного светлее?       — И всё-таки?       Немного подумал, как если бы взвешивал в голове что-то важное. Однако всё равно взял из её рук зонт и расположил его над ними, подойдя для этого ближе.       Только сейчас, когда из-под границ купола начало хотя бы немного видеться небо, Мадлен заметила, каким высоким был Декамп. Казалось, что он мог бы сойти и за третий курс, если сумел бы затеряться между ними. Для нечасто видевшей кого-либо выше неё сантиметров на десять, он выглядел каким-то совсем выдающимся.       А ещё ему приходилось упираться головой прямо в ткань зонта, чтобы на неё не попадал дождь.       — Спасибо, — это было произнесено в крайне удачный момент, когда почти всё шумящее замолчало.       «Пожалуйста» Мадлен произнесла только в мыслях. Ей казалось, что оно было таким само собой разумеющимся, что произношения не требовало. ♡       Хотела бы она, чтобы произношения так же не требовал проект, который они готовили совместно с Анник, почти каждый день собираясь у Мадлен дома. Занимались они около двух недель, чтобы в назначенный день быть готовыми к его презентации.       И сегодня был именно этот день.       Нервничала ли она? Вздор. Тряслась ли только от осознания, что ей придётся говорить свою часть выступления перед всем классом? Да, так уже лучше.       Как персона необщительная, всячески избегающая близких связей с людьми, она так же избегала появления в своей жизни возможностей для позора перед ними. Но в таких ситуациях, когда на кону стояли оценки за учебный курс и в целом окончание старшей школы, у неё не было выбора.       Чтобы хотя бы как-то унять неспокойное чувство где-то в районе живота, на перемене, когда вышла в общий двор, Мадлен решила воспользоваться давно проверенным способом привести мысли в относительный порядок. Достала из портфеля тонкий скетчбук, затерянный между тетрадями и учебниками. Открыла чистую страницу после последней заполненной, вытащила карандаш чуть мягче среднего и принялась искать, в каких же деталях отвлечься.       Очень частой проблемой в рисовании было несовпадение. В один момент желание трогать инструменты совершенно не появлялось, но замечалось что-то чрезвычайно красивое и приходилось оставлять это лишь в памяти до лучших времён. В другой день всё случалось совсем наоборот, и уже приходилось пересиливать себя, в итоге получая крайне неудовлетворительный результат.       Сегодня же пазл сложился, когда Мадлен увидела, как на одной из деревянных скамей раскинул свои длиннющие ноги Декамп. Он снова курил, как и многие разы, когда попадался ей на глаза где-то вне стен лицея, совершенно, казалось, не вникая в суть разговора, который вели двое по обе стороны от него, и нисколько не отходил от привычного тусклого образа.       Стыдно признать, но, когда она только наткнулась на него, в её сердце ёкнуло что-то. Однако — она упорно в это верила — не в каком-то озабоченно романтическом ключе, а как если бы застала вид из окна, украшенный багровым закатом.       Декамп показался ей обворожительным. Как природное явление.       Мадлен взялась за карандаш. Наметила общий вид, обозначила пропорции тела. Декамп был очень хорошим натурщиком, ведь почти не вертелся, только изредка качая ногой. Продолжила головой и лицом, молясь, чтобы именно на этом этапе он взял и не ушёл. У него был довольно занятной формы нос с горбинкой, тонкие губы, широкие пушистые брови, периодически закрытые кудрявыми волосами, а ещё он сосредоточенно щурился и хмурился, когда смотрел куда-то вдаль. После была шея, скрытая под тканью. Одет он был в свитер со стоящим горлом, в складках которого скрывался небольшой паттерн из ромбов, уже привычную куртку с отличного цвета воротником и манжетами, его ноги обтягивали брюки, из-под них выглядывали тёмные носки, опущенные в лоферы.       Последние штрихи были сделаны, в правом нижнем углу привычно подписалась дата. Мадлен отдалила лист чуть дальше. Да, это определённо был Декамп. И теперь он был у неё в скетчбуке. Оставалось только надеяться, что после она об этом не пожалеет.       Ученики, понемногу начавшие возвращаться в лицей, стали отличным напоминанием о скором начале урока. Пора было собираться.       Когда обложка была возвращена в изначальное положение, откуда-то сзади вылетело что-то белое. Неужели этот загадочным «он» добрался и сюда?       Ладно, хорошо. Нужно было думать, что «он» хотя бы остался порядочным. Или ему бы банально было некогда что-либо разглядывать. Тем более, что ничего секретного там не было. До сегодняшнего дня. Эту страницу лучше будет скрыть от заинтересованных глаз. Предпочтительнее даже от любых глаз.       Мадлен подняла с лавки, на которой сидела, свёрнутый вдвое листочек. Почерк, снова спешащий почерк…       «Ты выглядишь так изящно, когда рисуешь. Если бы я умел рисовать, непременно рисовал бы тебя каждый раз, когда рисуешь ты. И ты бы обязательно почувствовала всё то, что я чувствую, смотря на тебя. Только через мазки и штрихи. Ты бы всё поняла».       От такого рода признаний было неловко. Не из-за слишком высоких фраз от незнакомца, хотя и это тоже, а просто как от понимания, что кто-то может испытывать спектр эмоций, достаточный на такое количество литературных троп. Ещё этот «он» пытался говорить на языке важного. Осознание этого делало это послание ещё более смущающим. Но теперь, казалось, ей было даже приятно.       Почему-то после этой записки ощущения, что над ней кто-то подшучивал, не появилось.       А потом, после удачно проведённой презентации их с Анник совместного проекта, Декамп, которого, как вспомнила Мадлен, она нарисовала, похлопал им первым, положив начало аплодисментам от других. Лицо его было гораздо более улыбчивым, чем в её скетчбуке. ♡       На контрасте с тем днём нарисованный Декамп выглядел безумно хмурым каждый раз, когда Мадлен, как и сейчас, пыталась дойти до первой пустой страницы.       Сегодня был канун Рождества. Все находившиеся в доме суетились в привычной им манере, делали уже несколько попыток сесть за стол, чтобы таки начать праздник, но каждый раз о чём-то забывали, из-за чего снова и снова бегали на кухню, в спальню, ванную комнату — куда угодно, лишь бы не за стол. Поэтому уже около часа Мадлен сидела напротив рождественской ёлки одна, давно получив неоднократное «Отдыхай, дорогая» в ответ на предложение помочь. Их право.       Только сейчас ей пришло в голову запечатлеть украшенные ветки с помощью карандашей. В этом году искусственная ель у них была действительно стоящей внимания. Сделанная цветом под серебро, привезённая отцом из какого-то неведомого места. Когда-то она видела такую в журнале, предлагающем различного рода товары для домохозяек. Она красовалась своими ветвями, увешанными яркими игрушками, между которыми блистали разноцветные огни гирлянд. Выглядела она в своём одеянии совершенно волшебно, как и полагалось в Рождество.       В окне, когда Мадлен только-только взялась за карандаш, промелькнул кто-то, уже через секунду нажавший на входной звонок.       Крикнув родителям, что сможет открыть сама, она пошла к двери, гадая, какой из папиных друзей захотел поздравить их под самый праздник в этом году. Когда замок был отперт, за порогом никого не оказалось.       Но на последней ступеньке, уже прямо под её ногами, лежала коробка, обёрнутая в пёструю упаковочную бумагу и повязанная миниатюрным бантом. На лицевой её части было выведенное коротко и ясно сообщение: «Для Мадлен Шерин. Исключительно в руки».       Взяв коробку, Мадлен закрыла дверь и присела на пуфик при входе.       Может, у неё объявилась очередная возрастная родственница, непременно желавшая с ней общаться? А там сейчас лежало что-то наподобие стеклянного шара на уже украшенную ёлку?       Решив не ждать наступления праздника и рискуя получить от мамы за слишком раннее открытие подарков, Мадлен всё-таки не совладала с любопытством и желанием побыстрее отдать ненужную вещь на суд родителей и оторвала обёрточную бумагу. Сам подарок прикрывал лист, сложенный вдвое. На одной из его половинок было только три слова: «Прости за беспокойство». Чтобы было удобнее читать, пришлось вытащить послание и преждевременно увидеть лежащее на дне.       Сквозь прозрачное окошко ещё одной коробки было отчётливо видно масло. Набор масла. Набор художественного масла, который стоил достаточно дорого даже для её не бедствовавшей семьи. В стороне от него лежал дополнительный большой тюбик с белой краской.       Мадлен точно бы подумала, что тут возникла какая-то ошибка, если бы не её имя на коробке и точное знание рода её увлечений. К ней проявили внимание и не поверхностно, а чуть проникая вглубь. И это выглядело и ощущалось трепетно. Очень.       Записка.       Понимание произошедшего наконец-то до неё дошло. Загадочный восхищённый её процессом рисования. Просто «он». Она уже была абсолютно уверена в том, от кого ей досталась такая благодать, но прочитать письмо всё же стоило.       Мадлен начинала привыкать к этому почерку с его искривлениями и характерно вытянутыми буквами.       «Спросил у знакомого художника, в чём вы нуждаетесь больше всего. Он сказал лишь «белила». Я поверил ему. Остальное добавил от себя. Надеюсь, тебе понравится. Надеюсь, что однажды ты напишешь ими свой портрет. Надеюсь, что однажды ты выставишь его на продажу. И я куплю его, какую бы сумму ты за него не назначила. Чтобы быть с чудесной тобой даже в такие одинокие дни, подобно этим.       С рождеством, дорогая Мадлен».       Будь перед ней кто-то, она бы обязательно сдержала свои эмоции.       Но она сидела в коридоре одна и тихо плакала, игнорируя просьбы родителей подойти к столу.       Мадлен не понимала своих чувств насчёт загадочного незнакомца. Сейчас уже точно нет. Если записка из скетчбука ещё могла сойти за пограничную — хотя она такой её определённо не считала, — то эта… «Он» выделил на неё время, спросил совета у человека, занимавшегося таким же делом, потратил на неё деньги, уделил ей внимание. И всё потому, что… Правда влюбился в неё? Не притворчески, не в шутку, а так, чтобы «быть с чудесной ней»?       Понять и попытаться осознать это тогда никак не получилось, потому что мама пришла за ней непосредственно в коридор. Пришлось вытереть слёзы с щёк и в уголках глаз и оставить размышления до момента, когда она бы осталась одна. ♡       Мадлен думала об этом несколько дней и ночей. Недосыпание теперь не получалось свалить на рисование. Потому что в те дни она не притрагивалась к инструментам. Думала, размышляла, анализировала…       Думала.       Этот человек был ей совсем незнаком. Если они действительно были одноклассниками, то с очень большой вероятностью общались хотя бы однажды. Но всё равно можно было считать, что она его не знала. И любовь, кажущуюся чистой и искренней, она ощущала как благодарность. Была благодарна, что «он» обратил на неё — непреувеличенно весьма заурядную — своё внимание. Но чтобы любить в ответ, чего «он» бы, возможно, и хотел, этих чувств не хватало. Через большое количество времени, которое, благо, на каникулах у неё почти всегда было свободным, она смогла определить то, что испытывала к «нему», как симпатию.       Да. Как бы это было не эгоистично — симпатизировать человеку, который всё, что делал, так это писал что-то совершенно прекрасное про неё и чувства к ней. Но Мадлен казалось, что где-то там, на одной из улиц их большого города, живёт нежный мальчик. Прелестный и очень милый. Такого она бы, наверное, никогда не смогла отвергнуть, признайся он ей даже в лицо.       Она бы не позволила себе сломить его аккуратную натуру. ♡       Спустя несколько таких бессонных ночей, мама, видевшая состояние дочери, решила хотя бы попытаться заставить её почувствовать себя лучше, поэтому захотела вывести её на улицу под предлогом отнести запоздалый рождественский подарок знакомой, работавшей в магазине одежды. Прогулки действовали на неё терапевтически, это было очень видно. Ноги двигались в неотслеживаемом направлении, а мозг чистился, отвлекаясь лишь на красивые пейзажи и архитектуру.       Ей было это нужно, мама была права.       Когда любимое коричневое пальто, купленное только несколько месяцев назад, было на ней и оставалось лишь его застегнуть, она нащупала в кармане что-то бумажное. Предполагалось, что это забытая денежная купюра, но вытащив её, она увидела новое послание от незнакомца, который, кажется, начал её интересовать.       Совсем маленькая в этот раз. Это было даже грустно.       «Я могу не видеть тебя каждый день, но ты будешь нравится мне каждый день».       Улыбка на лице Мадлен появилась прежде, чем она это осознала. Теперь в «его» письмах она видела деликатное тепло, окутывающее как пуховое одеяло. «Он» продумал записку на каникулы, когда они не будут видеться.       Мадлен была какой-то по-хорошему смущённой. Описывать и понимать чувства становилось гораздо сложнее.       Перед выходом из дома, она открыла ящик, достала из него пять прошлых записок и сложила все в самую большую, рождественскую. Свернутый лист спрятала между листов скетчбука, лежащего в сумке. Почему-то теперь их хотелось носить с собой всегда.       В «Элегантность улицы» Мадлен уже несколько раз приходила с мамой. Это был не самых больших размеров магазин, которым заведовала красивая взрослая женщина, любившая общаться с её родительницей по часу и называть её «моя дорогая», хотя они были недостаточно близко знакомы. Её стиль был изысканным, как и название её бизнеса, но себя она упорно просила называть просто Агнис. У неё, как и у каждого человека, были свои минусы.       Даже сейчас, когда Мадлен, зашедшая в помещение под мелодичный звон колокольчика на двери, Агнис, выбежавшая из какого-то служебного помещения сзади кассы, сразу же крикнула ей «Моя дорогая Мадлен!» и сжала в своих объятиях. Она же рассказала ей о личном подарке, переданном через неё. Вроде бы, это были ароматические свечи, но об этом ей уже не было суждено узнать.       Подумав, что на ближайший час в её планах точно не было слушаний о переживаниях хозяйки, она хотела быстрее уйти. Но женщина обернулась на звук открытия двери позади неё, что значительно помешал прощанию.       С обратной стороны прилавка стоял Декамп. Такой же мрачный, каким она помнила его всегда. Казалось, что она не видела его целую вечность, хотя прошла всего неделя. Да и зачем им было видеться?       — Милый, ты что, уже уходишь? — она жалостливо вздёрнула брови, обращаясь к нему.       — Да, мне нечего тут больше делать, — его руки были опущены в карманы, смотрел же он только на Агнис, как будто Мадлен тут и вовсе никогда не было.       — А как же побыть со мной? — женщина была совсем расстроенной.       — Лучше почитаю дома, — а ему, похоже, не особо было до этого дело.       Было ощущение, что Мадлен вторглась во что-то совсем чужое и личное, что она не должна была заставать.       А ещё это обращение… «Милый».       Нужно было сказать, что глаза у них действительно были похожи. И рассказы Агнис про любимого сына, так же, как и Мадлен, учившегося в лицее Вольтера, пропускаемые ей мимо ушей, теперь можно было воспринимать всерьёз. Этот сын, вполне себе реальный, стоял сейчас здесь.       — Ах! — вспомнив про Мадлен, она приобняла её за плечи и подвела ближе к кассе. — Это прекрасная Мадлен.       Энтузиазма женщины в этом помещении не разделял больше никто.       — Помнишь, я тебе говорила про премилую дочку моей подруги, которая тоже учится в Вольтере?       Она надоедала Декампу по её поводу. Осознавать это было унизительно. Себе бы она такой участи точно не желала.       — Мы учимся в одном классе, — совершенно просто сообщил он, подойдя ближе. Мадлен и Агнис были вынуждены поднять головы вверх, чтобы продолжать наблюдать за ним.       Что же за гены у его отца, если всё, что досталось от матери, — это уставшие, но цепкие глаза?       — Правда? Как чудесно! — хозяйка магазина — или лучше уже будет мадам Декамп — подошла к сыну ближе и погладила его по щеке, на что он недовольно отвёл взгляд, но ничего не сказал. — Тогда ты, как одноклассник, не будешь против проводить Мадлен домой?       Она была готова тут же отказаться от навязанной ему и ей компании, потому что не хотела смотреть на его злое и страдающее лицо на протяжении ещё пятнадцати минут. К тому же, домой она ещё не собиралась.       Но Декамп, уже открывший входную дверь, держал её, смотря прямо на Мадлен. Всё, что она могла сделать, чтобы облегчить его ношу, это расправиться с «делом» быстрее и извиниться за это после. Недобрые взгляды в лицее ей тоже нужны не были.       — До вечера, мама, — это было последним, что он сказал перед тем, как закрыл дверь магазина.       Спросив у неё адрес, он пошёл по улице вперёд. Шаг Декампа был размашистым, но расслабленным, словно он в целом никуда не спешил. Спешить нужно было тем, кто шёл рядом, чтобы за ним успевать.       Мадлен пыталась, искренне пыталась, но со стороны наверняка ни чуть не отличалась от маленькой собачки, пытавшейся бежать за хозяином вровень. Поэтому она, рационально поразмыслив, чуть успокоила шаг и сказала первое, что попало в голову, чтобы он прислушался и перестал бежать так быстро.       — С рождеством. — глупо? Да. Стыдно? Возможно. Без желанного для замедления ходьбы продолжения? Абсолютно.       — Да, тебя тоже, — ответ был таким же односложным, как и сам вопрос.       И чего она от себя ожидала?       Оставшуюся большую часть пути они шли молча. Правда, идти Декамп стал заметно медленнее, но это, может быть, было от того, что он и сам устал от своего темпа. На развилке, ведущей в две стороны, он остановился, за ним остановилась и она.       — Дальше дойдёшь сама? — Декамп уставился на её лицо с таким же незаинтересованным выражением, как и на маму в магазине.       А что от него вообще можно было ожидать? Вселенской радости? Ну, поводов для уныния у него было вполне себе достаточно. Это только если говорить о тех, которые можно застать, будучи абсолютно невключённым в его жизнь. К этому списку добавилась внеплановая прогулка с апатичной одноклассницей. С ней. Стыдно.       — Да, конечно. Прости, что пришлось провожать меня.       — Ты ни в чём не виновата.       Развернувшись, он пошёл в противоположную от неё сторону, всё так же спрятав руки в карманы.       Именно в этот момент Мадлен вспомнила про его рисунок, который сейчас был в скетчбуке, лежащем в сумке. Его, несмотря на неловкость в целом перед фактом его наличия у себя, сейчас захотелось отдать Декампу. Как благодарность за молчаливую компанию. Как извинение за всё ту же компанию со своей стороны. Обычно людям нравится, когда их рисуют. Но от этого человека можно было бы порадоваться чуть более ясному выражению лица.       Мадлен достала из сумки скетчбук, оторвала нужную страницу, немного пожалев о сохранности первоначальной структуры. Посмотрела в сторону, куда ушёл Декамп. Он должен был вот-вот повернуть.       Он обернулся на её крик со своим именем и принялся покорно ждать, пока она к нему подойдёт. В руках у Мадлен был лист с его изображением, а чёлка немного улетела вверх от бега.       — Я тебя нарисовала. В начале года. Думаю, бесчестно и немного пугающе, что он будет храниться у меня. Ещё раз прости, что помешала тебе по пути домой.       Его губы приветливо растянулись. Прямо как в тот день, когда они с Анник проводили презентацию проекта. Мадлен осознала, что любовалась его улыбкой, которая ему очень шла. Глаза его сделались по-особенному хитрыми, лисьими. Декамп становился крайне милым, когда хоть чему-то удавалось его радовать.       — Я уже сказал, что здесь нет твоей вины.       Декамп в очередной раз оглядел свои черты на листе, потянул руку, чтобы погладить штрихи, но, вспомнив, что велик шанс размазать, остановил пальцы в паре сантиметров от бумаги.       — Спасибо, Мадлен, — это было впервые, когда она слышала своё имя, произнесённое им. Звучало оно крайне нежно и обтекаемо, изящно. — Может, придёт момент, и я подарю тебе что-то такое же стоящее.       Напоследок Декамп ещё раз улыбнулся. Он остановился совсем ненадолго, как будто хотел сделать что-то ещё, но, обдумав, ушёл.       Мадлен пошла в противоположную сторону.       По пути домой она думала о том, что хотела бы однажды застать момент, когда он улыбнулся бы, раскрыв зубы. Ему бы точно пошло. ♡       Оставшееся после встречи с Декампом дни, проводимые ей, как и всегда, в пределах дома, она рисовала какие-то неизвестные мужские силуэты, писала подаренным маслом портрет кого-то очень красивого, но не узнаваемого в широких мазках, отвечала на вопросы родителей о его происхождении, несколько раз перечитывала записки со знакомым содержанием.       После послания, лежащего в кармане пальто, Мадлен больше ничего не находила. Хотя, безусловно, надеялась, что однажды, заглянув во внутренний отдел портфеля, она бы увидела новое сообщение на такой же разлинованной бумаге о том, что «он» скорее хотел бы увидеть её вновь. Но там записки не было — уже проверяла.       Мадлен начала ловить себя на намеренном выискивании сложенных бумажек. Воображала об их содержании, и сама же от них улыбалась. Это походило на небольшое помешательство.       Но каникулы были закончены, а посланий так и не появилось. Ей от этого было крайне грустно. Как от их отсутствия, так и от осознания, что она, похоже, приобрела какую-то странную зависимость. «Он» не писал ей ничего, казалось, вечность, и теперь она чувствовала себя недостаточно хорошо.       Поэтому вернуться к занятиям в лицее после такого большого перерыва Мадлен было даже в радость. Сегодня она точно встретится с загадочным «ним», хоть и увидит в его роли образ, смешанный из всех одноклассников.       Но посмотреть на всех и абсолютно никого одновременно не получилось, как минимум потому, что все мальчики были вызваны к месье Белланджеру в кабинет из-за журнала, принесённого кем-то из них на урок английского. Весь скандал был, конечно, не из-за простого издания, а содержащего обнажённые женские фотографии. Мадлен успела рассмотреть это, когда он полетел из рук Анник в сторону Эпплбаума. Зачем такие непотребства нужны были мальчикам, она вполне себе могла предположить. Но чем они заинтересовали её неизменную соседку по парте? Спросить об этом без внимания лишних ушей в стенах лицея вряд ли бы удалось.       Им оставалось лишь ждать результатов «казни», осуществлявшейся воспитателем. Но они отложились ещё на день. Из-за чего очередную пару уроков английского они проводили в крайне скромном составе. Обсуждение велось вокруг весьма яркой темы последних месяцев — смерть президента Джона Кеннеди. Мадлен, которой всегда нравился английский язык, принимала в беседе активное участие. Казалось, мадам Кюрэ действительно была приятно удивлена такому интересу.       К середине первого урока подошли и мальчики. Все они ещё какое-то время продолжали обсуждать произошедшее в кабинете месье Белланджера. Судя по их репликам, высказанным в позитивном ключе, ни к чему конкретному они не пришли, а значит наказаний никаких не предусматривалось. Тем было лучше.       Их громкий смех с очевидной издёвкой над ситуацией был прерван появлением мадам Кюрэ, с порога сообщившей о проведении внепланового теста, который определит вектор её подготовки к урокам и необходимость изучения конкретных тем. Никто, похоже, не был в восторге, — их мозг только что был весьма безжалостно растерзан воспитателем, и им совсем не хотелось повторения. Но делать было нечего, преподавательница оставалась непреклонна.       Во время тестирования Мадлен отчётливо чувствовала на себе чужое внимание. Но уже в середине урока она сочла себя крайне наивной и зацикленной на «его» взгляде, поэтому пожелала быстрее забыть об этом мнимом внимании и сосредоточилась на вариантах ответа.       Результаты были оглашены оперативно. Мадам Кюрэ отлично справилась с их проверкой за оставшиеся полчаса второго урока, пока класс, не без отвлечений, отвечал на вопросы из текста в учебнике.       Мадлен получила самый высокий балл в классе — восемнадцать. В этот раз они с Анник шли вровень, что она сказала, повернув к ней лист с красной пометкой. Теперь она абсолютно точно могла собой гордится.       Путь во двор после звонка с урока она проделывала одна. Сейчас была большая перемена и можно было…       Кто-то крайне неожиданно потрогал Мадлен за плечо. Повернувшись в ту сторону, она никого не увидела. Точнее, увидела, но это была перемена, а ещё коридор полный учеников. Не было никого, кто бы смотрел на неё, оповещая о необходимом к своей персоне внимании.       Ерунда какая-то.       Когда повернулась обратно, чтобы продолжить путь, она почувствовала что-то зажатое в её ладони. От находки у неё даже сердце забилось чаще, а на лице появилась глупая улыбка, адресованная листу бумаги, самому долгожданному за последние дни.       Загадочный «он» теперь перешёл к телесным контактам. Хорошо, что он был достаточно преисполнен благородности, чтобы они были такими безобидными.       Перед Мадлен остановилась Анник, зачем-то задержавшаяся с Мишель сразу после урока. Она смотрела на неё своими обычными широко открытыми глазами и очень странно переводила взгляд на её улыбку.       — Ты идёшь во двор?       Хорошо, что вопрос был именно таким.       — Да.       Потому что в её глазах было совсем другое. А ещё теперь она обнаружила в чужих руках записку и удивилась сильнее.       Пожалуйста, не нужно.       — От того же самого, что и в первый день?       Она не хотела отвечать.       — Да.       — И ты знаешь, от кого?       Мадлен не знала, что сказать.       — Нет.       Она чувствовала себя очень глупо каждый раз, когда рациональность Анник подбирались и к ней.       — Ты будешь аккуратной с ним?       Когда она смотрела на записки, ей отчего-то очень не хотелось быть рациональной.       — Я не знаю, кто это.       Анник выглядела по-красивому взрослой, когда разжёвывала Мадлен такую простую истину.       — Кем бы он ни был. Будь осторожной, пожалуйста.       Она оставила её держащей эту бумажку и глупо улыбающуюся. Теперь правда глупо, потому что Анник ей говорила правильные слова, а она лишь мечтала о том, чтобы та ушла. Слишком бескультурно, слишком некрасиво. Хорошо, что это осталось лишь у неё в голове.       Мадлен потянулась за обрывком бумаги и наконец-то открыла его. Если так подумать, она очень соскучилась по «его» посланиям. Кем бы он ни был.       «Ты отлично справилась на уроке. Такая англичанка. Хотел бы я снова побывать в Англии, но в этот раз вместе с тобой. Может, когда-нибудь…»       В голову под стать словам лезли картинки. На них были пейзажи Англии в объективах фотографов различных изданий. Яркий город, совсем другая страна. Высокий парень и миниатюрная девушка гуляли по дождливому Лондону. Они проходили через широко известные достопримечательности и через совсем неизвестные улицы. Всё это время они улыбались, наслаждаясь атмосферой, и непременно крепко держались за руки. ♡       Прошло несколько крайне быстрых месяцев, наполненных ещё множеством записок различного содержания.       «Твой голос так греет сердце. Я бы хотел слышать его гораздо чаще», «Может быть, когда-то мне будет позволено заправить волосы тебе за ухо и сказать, какая ты красивая», «Вчера был невероятный закат. Я бы хотел провести его с тобой. На самом деле, я хочу провести с тобой все закаты в моей жизни», «Ты никогда не покидала мою голову со дня, когда мы встретились. Это даже похоже на болезнь. Если это и так, я не хочу лечиться» — таких нежных посланий было безмерное количество. Каждое из них понемногу доводило её до состояния, когда в ней что-то окончательно и бесповоротно изменилось.       Это было чем-то непредвиденным. А ещё страшным, пугающим и манящим… Но назвать «это» определённым образом, значило признать свои чувства.       А Мадлен абсолютно точно не должна была влюбляться в человека, в существовании и реальности которого не убедилась.       Поэтому она всячески пыталась отвлекаться от своих чувств. Благо, у неё было, на что перевести внимание, — как и, похоже, загадочному «нему», молчащему уже несколько дней. Лето началось с подготовки к экзаменам, которые были назначены в лицее Вольтера на конец месяца. Пока ещё определённые даты оглашены не были, но все всё прекрасно понимали.       Обычные уроки, никак не изменившие своего расписания, тоже были неплохим планом для заземления. Сегодня на очередном уроке биологии произошло то, чего стоило бояться всем: завтрашний день был объявлен препарационным. Они должны будут вскрыть невинных лягушек. Нет, лучше было получить двойку. Для конца года это было, конечно, крайне плохо, но Мадлен не хотелось жить ещё долгие годы с воспоминанием о том, что она убила животное.       Всё-таки знания в этой области лучше изучались в учебниках.       Но Анник, которая, как всегда, поступила наилучшим образом и сманипулировала мальчиками, так как сама не хотела заниматься кражами, поставила условие: лягушки взамен на один час, проведённый в её компании. В теории, речь, безусловно, шла о дополнительных занятиях, которые никому бы не помешали, но на практике час с Анник мог восприниматься совсем с другим смыслом. Она была больше, чем уверена, что так оно и представлялось.       Но Мадлен просто не могла позволить насилию случиться, поэтому пустить вызволение лягушек на самотёк не представлялось возможным. А Анник лучше пусть проведёт этот час с влюблённым в неё Пишоном или даже совсем одна, отдыхая.       Когда Мадлен зашла в подозрительно пустой и тем не менее открытый класс биологии, она сразу же увидела на столе никуда не убранных лягушек. Косой луч солнца наполнял помещение совсем ярким светом, и…       — Мадлен! — тихий голос раздался из-за её спины, заставив подпрыгнуть от страха.       Она знала, что дверь не может быть открытой совсем беспричинно. У этого всегда есть основание. И сегодня этому основанию было имя Жозеф Декамп.       Он стоял совсем близком к стене и, очевидно, прятался от вошедшего в кабинет. То есть, от неё.       — Неужели тоже хочешь урок с Анник? — она пыталась выглядеть так, как будто была совсем не удивлена его нахождением здесь.       Они почти не общались с того дня, когда Мадлен подарила ему рисунок. Интересно, что Декамп с ним сделал? Выбросил, положил в какой-то совсем дальний ящик стола и никогда про него больше не вспоминал или повесил куда-то на видное место?       Мысль о последнем крайне смущала.       Последние месяцы она замечала за ним какие-то изменения. Не такие, которым способствовал Жан-Пьер Маньян, а возвращающие назад. Как будто бы он вновь смог стать светлее, живее.       А сейчас он пришёл сюда за лягушками для Анник. Повышенного внимания к ней от него она не замечала, но кто сказал, что он не умел скрываться?       — Не ты единственная не хочешь резать лягушек просто как факт. Живодёрством не страдаю и тебе не советую.       Такое утверждение слышать было дико, как минимум из-за того, какой была Анник, но прежнее предположение всё ещё оставалось в силе. Не всем хочется делиться своими чувствами напоказ.       Оставалось только смириться со своей вынужденной компанией, ведь главным всё равно было выпустить пленных.       Двое подошли к ящику. В руках Декампа зазвенели ключи, с помощью которых он собирался открыть террариум. Он было потянулся к крышке, но остановился на полпути, обернувшись на Мадлен с хитрой усмешкой.       — Мне интересно, ты же пришла вызволять лягушек из заточения. А как бы ты их открыла без меня, укравшего ключи у Белланджера? — казалось, только мысль об этом веселила его.       Он был по-доброму ехидным, и видеть его таким было крайне странно. Где был тот Декамп, которому проще было промолчать и просто покурить на любую попытку диалога? Неужели на нём такой след оставил её рисунок? Конечно, она слишком много о себе надумывала. Но всё-таки?       — Не думаю, что у нас много времени на душевные беседы, — Декамп преступил к открытию замка. У неё осталось чувство, что на вопрос ответить всё же стоило. — Может, разрезала бы эту сетку. Складной нож у меня всегда с собой.       Говорила Мадлен, конечно, про тот, которым она точила карандаши. Но сообщать о том, что его уже давно было пора заточить, а то и выбросить, она не хотела.       — Сама опасность, — лицо Декампа засияло ещё сильнее, чем до этого.       Похоже, он действительно над ней насмехался. Но делал он это как-то совершенно по-особенному, что останавливать его совсем не хотелось.       Теперь сетчатая крышка была откинута на стол, а на них, казалось, уставилось примерно пятьдесят чёрных глаз. Почему-то сейчас, когда Мадлен смотрела на лягушек в непосредственной близости, рвения у неё значительно поубавилось.       Сама смелость.       — Мне говорили, что, если потрогаешь лягушку, на руках появятся бородавки.       Декамп снова усмехнулся.       Ну, хотя бы умение говорить глупости его в ней не раздражало.       Он посмотрел на неё, косо и боязливо наблюдавшую за глазами лягушек.       — Как думаешь, кто-нибудь полюбит меня с бородавками на руках? — смешливый вопрос и совсем несмешливые мысли.       Декамп начал аккуратно складывать одну за одной лягушек в подготовленную сумку. Но увидев, что Мадлен с такого его вопроса не смогла повеселиться, лишь горестно поджал губы.       — В любом случае, переживу. И не такое пережил уже, — он намекал на свой глаз. Точнее, на его отсутствие, на повязку, скрывающую наверняка оставшийся после операции шрам.       В свои пятнадцать Декамп потерял глаз в ходе совершенно ужасной случайности. Он мог бы прожить с относительно чистым зрением ещё в четыре, пять или шесть раз больше лет. Мог бы не пережить такую большую психологическую травму в таком небольшом возрасте. Мог бы…       Мадлен вспомнила про одну из записок от загадочного «него». С момента её нахождения она делала в скетчбуке зарисовки по ней, представляя возможных «их» вместе, начала гоняться за фото видов Лондона, которые вырезала и вешала над своим столом. Наверное, это письмо было её самым горячо любимым из всех.       Декамп стал ощущаться ей каким-то чрезвычайно тёплым. Она поймала себя на мысли, что с кем-то вроде него, вроде его сегодняшней версии, она бы действительно могла поехать в Англию.       Бедный, бедный мальчик… «Наш маленький ангел…»       Декамп собрал всех лягушек, закрыл сумку и пошёл к двери, позвав Мадлен, очень долго смотрящую в пол с крайне сложным выражением лица. Вышли из класса молча. Он передал ей сумку, сам же потянулся в карман за ключами.       — Полюбит, — тихий голос в таком же тихом коридоре.       Он лишь непонимающе посмотрел на неё, сделав два поворота в замке, закрывшем дверь.       — С бородавками на руках. Это не так важно.       Казалось, что Декамп даже пропустил это мимо ушей. Оно и к лучшему.       Двое пришли в оговорённое место, где их уже ждали все одноклассники. Тот факт, что они пришли вместе, удивил многих. Сумка была открыта, лягушки увидены, а сделка завершена. Теперь можно было жить спокойно.       Пока мальчики издевались над несчастным Фельбеком, к ней подошла Анник.       — Ты и Декамп. Кому же я должна отдать час времени?       Мадлен, как и Анник, посмотрела на парня в повязке, привычно курящего в отстранении и смеявшегося с шуток своих друзей. Что же, теперь она видела даже его улыбку с зубами.       Мадлен кивнула в его сторону, зная, что ему это понадобится гораздо больше.       Анник подошла к Декампу и что-то у него спросила. На это он лишь отрицательно покачал головой. Глянув напоследок, казалось, именно на Мадлен, он взял с земли портфель и пошёл в только ему ведомую сторону.       Похоже, заниматься с Анник он не планировал. ♡       Уже после этой ситуации, во время очередного выходного дня, посвящённого подготовке к экзаменам, Мадлен думала над тем, что и ей самой бы не помешал час дополнительных занятий с Анник. Кто знает, может она за это время действительно бы узнала то, чего ей совсем не давалось понять. Экзаменационная неделя уже успела начаться, поэтому она довольно нервозно всё повторяла, пытаясь не отвлекаться ни на что.       Но это, конечно, не удавалось. Особенно из-за такой яркой повестки дня.       Пропажа Мишель и Лабрака, неявка их на экзамены и целом всё связанное с этим иногда занимало слишком много места в голове. Не потому, что Мадлен сильно ими дорожила, нет. Если на то пошло, то она не помнила, разговаривала ли с кем-то из них дольше минуты. Но даже слух об их исчезновении и вполне доказательное их отсутствие на уроках заставляло её думать о разных исходах произошедшего.       Ещё и Декамп с самого первого дня, как их не было, совсем похорошел. Речь шла не о внешних качествах, хотя, безусловно, красивым его назвать можно было, дело было в другом. Он стал каким-то чрезвычайно добрым, шутливым, сияющим, каким был, наверное, только в самый первый день учёбы. Мадлен не знала, нравилось ли ей это или больше вызывало подозрения. Нет, винить его в жестоком убийстве Мишель за то, что из-за её брата он лишился глаза, а Лабрак просто неудачно попался под руку, защищая её, она бы, конечно, не стала, но подозревать в какой-то причастности всё же можно было.       Мадлен, корпящую над учебниками уже около полутора часов подряд, отвлёк звонок в дверь. Дома никого, кроме неё, не было, поэтому она была вынуждена выйти и встретить нежданного гостя.       После открытия двери у Мадлен возникло чувство дежавю, отсылающее её к рождественской ночи. Совсем никакого намёка на тень звонившего, и подарок от, как она предполагала, загадочного «него». Только в этот раз под порогом на заботливо подготовленной газете лежала не цветастая коробка, а красивый букет.       Он состоял из белых лилий, роз бледно-кораллового оттенка, разных колосков и других цветов неизвестного ей названия. Взяв его в руки, она почувствовала запах лета, природы и холода. Может, так пахли совсем не цветы, а тот, кто их принёс?       К атласной ленте, закреплявшей всю композиции, была привязана новая записка. Только в этот случае написана она была не на привычных кусочках бумаги, а на аккуратно вырезанной бирке из картона. Поднеся её ближе, она прочитала послание.       «Я видел в маминых журналах невест, держащих такие букеты. Ни на что не намекаю, но…»       На щеках отчётливо чувствовался появившийся румянец.       «Он» видел её, как свою невесту? «Он» хотел, чтобы они поженились? «Он» действительно хотел видеть их вместе?       Мысли об этом смущали и заставляли всё дрожать внутри. В животе чувствовалось что-то, что в маминых любовных романах назвали бы «бабочками». Она бы могла представить кого-то вроде загадочного «него» в роли своего мужа? Ответ на вопрос сам собой шёл в голову.       Да, могла бы.       Закрыв глаза, Мадлен чётко увидела свадьбу своей мечты, которую, почему-то, даже не нужно было продумывать, — всё было предельно понятно и очевидно. Вокруг было большое количество цветов, огней гирлянд и фонари с тёплым светом, много-много кружева, рядом только самые близкие, церемония бракосочетания напротив огромной зеленеющей ивы, невеста в белом струящемся платье в пол, жених в классическом чёрном смокинге. Его лица не было видно.       Мадлен совершенно точно влюбилась в «него». В первый раз в жизни и сразу в того, кого ещё ни разу не видела.       Дальше возникла только идея. Ей определённо нужно было узнать, кем он являлся. Близился конец учебного года, и она не сможет оставить эту тайну до следующего. Пусть даже и разочаруется. Пусть «он» будет не так чудесен в жизни, каким она его представляла. Но узнать нужно было. ♡       На одном из последних экзаменов — в тот день это был английский язык — всё, о чём Мадлен могла думать, это о записке, лежащей у неё в пенале. Но в этот раз на ней был не размашистый почерк с растянутыми крючками букв, а миниатюрный и крайне прямой в своей округлости.       Сегодня записка была написана Мадлен и была адресована вполне конкретному человеку, хотя она и не знала, кому именно.       «Как узнать, кто ты?»       Крайне глупое и наивное послание, если так подумать. На это она и рассчитывала спустя несколько часов в поисках предложения с ёмким смыслом, который бы для всех не значил ничего. Кроме загадочного «него». Мадлен была решительно настроена на его счёт.       Экзаменационное время заканчивалось, поэтому все уже понемногу собирали свои вещи и уходили раньше — благо, такое было возможно. Поэтому, закончив со всеми заданиями, Мадлен сдала листы, забрала портфель и, стараясь быть неподозрительной, попрощалась с мадам Кюрэ, одновременно с этим оставив на столе свёрнутую в квадратик бумагу. Нужно было надеяться, что Анник, всегда сидящая до конца, не решит помочь ей избежать проблем и не выкинет записку.       Мадлен всё-таки хотела, чтобы выговора ей не досталось. Если так подумать, то было неизвестно, кто именно её написал, а содержание, как она и планировала, было безобидным. Ничего страшного в ней не содержалось, а Мадлен была уже достаточно отчаяна почти годовым ожиданием, чтобы дойти до разного рода методов.       Оставалось только надеяться, что «он» наблюдал за ней в момент, когда она уходила. Ей бы очень этого хотелось. Тогда бы «он» обязательно дал о себе знать в ближайшее время. ♡       Но пока оставалось только ждать. Мучительно и крайне долго, потому что всё, что Мадлен делала в свои свободные дни между экзаменами, — это прокручивала в голове возможные обстоятельства их первой встречи лицом к лицу. Каким он будет, понравится ли он ей, понравится ли она ему? Ведь то, что «он» себе о ней вообразил, и то, кем она являлась на самом деле, наверняка сильно отличалось. Она боялась разочарования. Не знала, как бы могла жить дальше без этакой сказки.       Поэтому Мадлен была очень рада на некоторое время отвлечься, проведя время в компании Анник, которая вытащила её прямо из дома. Оказалось, что у Пишона собирались совершенно все, кто хотя бы как-то его знал. Немного не по его воли, но если даже Анник пошла, то и противостоять её присутствию, надо думать, никто не будет.       Дом Анри был крайне большим, просторным и светлым, как и он сам. Но все ученики лицея Вольтера, а, может, даже кто-то кроме них, заполнили помещение настолько, что свободного места почти не осталось. Казалось, здесь были даже третьекурсники. Все выпивали, общались, танцевали, общались — всё по кругу.       Мадлен всё-таки не особо умела вливаться в такого рода компании, хоть и вполне уверенно чувствовала себя в обособлении, наблюдая за атмосферой в целом. Нет, одиноко ей точно не было. Она была как будто с каждым отдельно и одновременно была включена в абсолютно всю какофонию звуков. Да, звучало немного странно.       Мадлен заметила небольшой полупустой мини-бар, вероятно, принадлежавший родителям Пишона. Наверное, никто не будет против, если она нальёт себе немного.       Вообще, вкус и запах алкоголя ей никогда особо не нравились. В них она чувствовала всё примерно похожее, приправленное спиртом. Но тепло в горле, которое появлялось совсем ненадолго при глотании, было крайне приятным и успокаивающим. Ради него она и пила сейчас какую-то янтарно-красную жидкость неизвестного названия.       Мадлен стояла в стороне и при этом где-то в части действа. Она упёрлась спиной в резной деревянный комод. На нём стояли какие-то цветы в вазе, небольшие шкатулки, а сверху висело зеркало. Наверняка по утрам возле него прихорашивались мама и сёстры Пишона.       Внимание к себе привлекли возгласы вовлечённых. Они сообщали об удивительной удаче, снизошедшей Дюпену. И действительно — с ним танцевала ненаглядная Анник, до этого отказывающая в танце даже Пишону.       — Нас бросили, — знакомый притворно грустный голос прозвучал прямо над её ухом.       С правой стороны от Мадлен уже неизвестно сколько времени стоял Декамп, привычно возвышавшийся над всеми, кроме, пожалуй, старших, и так же завороженно смотрящий в сторону этой неожиданной парочки, ещё не окончившей свою песню.       — По-моему, сейчас бросили кое-кого другого, — девичья рука указала в сторону Пишона, растерянно глядящего в сторону танцующих.       Кружась под музыку, Анник была невероятна красива в своём синем платье. А сердце Анри, наверное, было разбито уже на множество маленьких кусочков.       — И что они друг в друге нашли?       — Пишон хороший, без двойного дна, а Анник — и так понятно.       — Не очень.       — Что? — она повернулась к нему, чтобы понять, шутил ли он.       — Не очень понятно, что в ней особенного.       Декамп, наверное, был единственным человеком из лицея, кто не восхищался Анник просто по факту её существования. Может быть, даже во всём мире он был таким единственным. Потому что Анник была удивительно прекрасна. Даже девушкам было не стыдно приоткрывать рты, когда перед ними проходила она. Мадлен и сама не скрывала своего немого боготворения.       Анник была совершенно неземной.       А Декамп этого не понимал, и попытки переубедить его казались чем-то странным.       — Ну, она довольно отстранённая, в меру задумчивая, сильная, с большими добрыми глазами… А ещё… — все слова, которые бы могли касаться неё, в момент вдруг совсем перестали иметь большое значение. — Просто Анник… — как будто этим всё было сказано.       Мадлен заметила, что всё это время Декамп смотрел только на неё. Казалось, даже не моргал. Так пристально, прямо, открыто, в её большие добрые глаза…       — Что с тобой? — такой взгляд очень смущал.       Только сейчас Декамп смог отмереть. Он тут же отвернулся, совсем избегая вида её глаз.       — Прости.       Мадлен не понимала, что творилось с Декампом. Совсем не понимала. Он мог смеяться с неё, мог стыдить, но почему-то сейчас пристыженным выглядел сам, как будто был замечен за чем-то непристойным. Но не был же. Он просто смотрел. Может, чуть более тепло, чем мог смотреть на, скажем, ту же Анник. Но это ведь не имело большого значения, так? Просто Декамп наконец-то возвращался к жизни после её замирания где-то в начале сентября прошлого года.       Наверное, всё так и было.       Декампу в плечо врезался кто-то, проходящий мимо. Когда он обернулся, перед ним оказался Жан-Пьер Маньян, являвшийся причиной состояния комы для него. Двое глаз напротив были полны небезосновательной ненависти. У Декампа выделились желваки.       Рука Мадлен накрыла его ладонь, впившуюся в столешницу комода, быстрее, чем мысли о правильности действий смогли настигнуть её. Она просто очень не хотела больше травм. Для Декампа.       Жан-Пьер, посмотрев на него последний раз, отвернулся и ушёл. Их удачно пронесло.       Декамп, несколько раз вдохнув и выдохнув, посмотрел на свою руку, накрытую её ладонью. Мадлен тут же отдёрнула себя. Такое поведение совершенно непозволительно.       — Прости, — теперь подошла её очередь извиняться.       Ещё долгое время на вечеринке они общались о чём-то отвлечённом, никак не затрагивая произошедшее ранее. Говорили об экзаменах, с которыми бы хотели поскорее закончить, о стиле танца Пишона и Симон, своей энергией составивших отличную пару, о том, куда подевалась Анник сразу же после танца с Дюпеном, о музыке. Медленной, мелодичной музыке, зазвучавшей в тот момент.       Декамп вдруг совсем резво вскочил с места, которое на этом мероприятии уже по праву принадлежало ему.       — Что-то случилось? — он уставился на Мадлен, не сводя с неё глаз.       — Не хочешь потанцевать?       Теперь было ясно, к чему он так экспрессивно поднялся.       — Прости, я совершенно ужасна в танцах. Ничего в этом не понимаю.       Это было даже не отмазкой, которой она хотела его отвадить. Просто лучше было никому не видеть её каменные движения под музыку.       — Я всё покажу, — нет. — Обещаю, Мадлен, — нет. — Я не позволю тебе опозориться, — пожалуйста.       Мадлен умоляла его не смотреть на неё так, как он это делал. Надеялась, что он сможет убрать из глаз эту безгранично светлую надежду, и тогда она ему определённо точно откажет. Пожалуйста, Декамп.       Но его выражение нисколько не менялось, а значит Мадлен просто не могла ему отказать. Даже несмотря на большой стыд, тут же показавшийся на её лице красным.       Или это было связано с Декампом, который очень трепетно взял её руку в свою, нежно приобнял, коснулся талии сквозь тонкую ткань платья. Он был так близко к ней, как требовал того танец. Он вёл её в режиме, подстраивавшемся под музыку, которая была ему совершенно не слышна.       Декамп как будто полностью укрыл её своей аурой. И это смущало Мадлен. До пунцового румянца смущало. Она всё хотела спрятать лицо в его тёмно-синей рубашке, чтобы её не видел совсем-совсем никто.       Но он очень хорошо смотрел за ней откуда-то сверху. Слишком внимательно.       — Всё в порядке, Мадлен? — спрашивал он крайне взволнованно, опустив голову, чтобы попытаться заглянуть к ней в глаза, но она прикрыла ресницы, пряча их.       — Декамп, ты… — в мыслях было совсем пусто.       — Жозеф. Давай хотя бы на сегодня я буду Жозефом.       — Жозеф, ты невыносим.       — Я знаю.       От его одежды пахло чем-то ненавязчивым, лёгким, отчего не хотелось прикрывать нос или бежать. Он держал её так уютно, что, в целом, останься они так навсегда, она была бы не против.       Было приятно. Ужасно стыдно. И ужасно неловко-тепло. ♡       Мадлен возвращалась домой, когда солнце уже близилось к закату. Её сознание всё ещё не прояснилось после дня, проведённого в объятиях милого Жозефа, который после окончившейся вечеринки провёл её до уже знакомой развилки улиц и неуклюже попрощался с ней в конце. Вспоминать об этом было крайне неудобно, но всё так же приятно, как и было в течение всего вечера. Она буквально не знала, как сможет с ним встретиться ещё раз. Последний, нужно сказать, раз перед каникулами.       Между ними ничего не было, ведь так? А значит и прощаться не было необходимости. Они всё так же встретятся на уроках в сентябре и будут делать вид, что никто ничего не помнил.       Представлять это казалось странным и иррационально неправильным.       Мадлен опустила руку в карман джинсовой куртки в поисках ключа от дома. Но вместе с ним в ладони оказался и обрывок бумаги, свёрнутый в несколько раз.       На вечеринке она совсем не вспоминала про загадочного «него». И хорошо, ведь именно этого она и хотела до прихода Анник. Но всё-таки… Она ощущала себя совсем ужасно. Как будто изменила любимому человеку, к которому сама себя и привязала.       Открыв записку, Мадлен нашла там только адрес с припиской «Вид на город. Завтра в 11 ночи».       Похоже, пришло время им увидеться. ♡       Экзамен по латыни завершал их эпопею стресса и нервов. Не верилось, что она провела в Вольтере уже целый год. Казалось, что всё началось только вчера, но уже сегодня она стояла на ступенях лицея с Анник, а палящее полуденное солнце абсолютно чётко давало понять, что лето для них наконец-то началось.       Обнявшись на прощание с прелестной Анник, которую хоть чем-то удалось смутить, Мадлен направилась к воротам, ведущим за территорию. Но её взгляд остановился на прямой спине, постепенно уходящей всё дальше.       За ночь, проведённую без сна из-за предстоящей встречи с «ним», она решила, что не прощаться с ним было бы бесчестно, что по отношению к нему, что к самой себе. Возможно, это была их точка. Возможно, вернувшись в следующем учебном году в лицей Вольтера, они и не вспомнят друг о друге. Поэтому это было необходимо завершить.       — Декамп! — громкий женский голос и вторящие ему быстрые шаги, пытающиеся успеть за спешащей мужской походкой.       Но Декамп был добр к ней, поэтому остановился, как только услышал свою фамилию, произнесённую ей.       — Жозеф… — теперь она была не так уверенна, как когда репетировала этот диалог ночью, с утра и даже только что, пока шла к нему. — Я хотела попрощаться.       На лучезарном лице, освещённом тёплым июльским солнцем, появилось очевидное недоумение.       — На лето. Два месяца не увидимся… А мне показалось…       — Не показалось, — Декамп лишил её необходимости объяснений, возникших между ними, и она была этому рада.       Потому что Мадлен не знала таких слов, которыми бы просто и ёмко всё обозначила.       — До свидания, Мадлен. Может, судьба за эти долгие месяцы нас всё-таки сведёт.       Они стояли долго, людям, уходящим из лицея, приходилось неудобно их огибать, но они всё же стояли. Потому что совсем не знали, как в такой ситуации разойтись.       В один момент Жозеф шагнул к ней на встречу, а Мадлен шагнула к нему. Потому что всё уже знала.       Совершено не противясь, она оказалась в его объятиях, уже не обозначенных ими как танец.       Жозеф обнял её, прижимая к себе.       Мадлен так сильно обхватила его талию, что у самой заболели руки.       Жозеф гладил её по волосам.       Мадлен молчала, прикрыв глаза.       Напоследок она улыбнулась ему, после чего они разошлись, расставшись до конца лета. ♡       Следующие несколько часов Мадлен провела в очень понятном мандраже. Ей ничем не получалось себя отвлечь, поэтому она сидела уже совсем собранная к десяти вечера, чтобы точно не опоздать.       У неё наверняка могли бы возникнуть проблемы с родителями, если бы они узнали, что их пятнадцатилетняя дочь ушла в одиннадцать вечера на встречу неизвестно с кем. Они бы наверняка снизили своё мнение о её благоразумности, и были бы абсолютно правы.       Но сейчас, когда Мадлен подошла к назначенному месту, тихо выбравшись из дома спящих родителей, ей уже не особо было до этого дело.       Адрес оказался где-то за автомобильной дорогой, на одной из небольших улочек. С него открывался вид на часть спящего города, напоминающего о своей живости лишь кое-где горящими фонарями. Перед обрывом стояла скамья, предусмотрительно расположенная в таком живописном месте. Часы, проходимые ей несколько улиц назад, показывали половину одиннадцатого. Она предполагала, что придёт рано, но нет.       На скамье уже кто-то сидел.       Гадать не нужно было — это был «он».       «Он» не оборачивался, ничего не говорил, терпеливо ждал, пока она сама решится сделать первый шаг и подойдёт. И Мадлен подошла, медленно, неторопливо, села туда же, но всё никак не смотрела на него.       Боялась? Возможно.       Но это сделать было нужно. Резко и быстро, как отрывают лейкопластыри.       — Привет, — он улыбался, глядя ей в глаза.       — Привет, — она улыбалась ему в ответ, как будто другого варианта и быть не могло.       — Разочарована? — спрашивал он крайне смело, но она точно знала, что ответ услышать боялся.       — Нет.       — И как долго?       Мадлен не знала, сомневалась ли в нём когда-либо.       — С первой встречи.       Ни в первый день, ни сегодня, когда они прощались во дворе лицея, — всё это время Жозеф был с ней если не крайне чудесен, то просто приятен. По виду, по взгляду, по поведению — он был мил к ней всегда. Как и загадочный «он».       — Так ты… — дальше должен был следовать вопрос про самую первую записку, написанную для неё.       — Да. — но Жозеф понял её без слов.       — Если честно, я до сих пор в это не до конца поверила.       — С первого дня, с первого взгляда. Ты была такой таинственно прекрасной, что я не сдержался и написал тебе об этом. Наверное, это было пугающе, но я всё ещё ни разу не пожалел об этом.       От слов Жозефа хотелось плакать, и Мадлен знала, почему. Она знала и очень хотела, чтобы об этом знал Жозеф.       — Мне кажется, я тоже влюбилась в тебя. Сначала в загадочного «него», а потом и в Жозефа.       — Загадочный «он»? — веселясь, Жозеф подсел к ней гораздо ближе.       — Я так назвала твоё альтер-эго, — Мадлен пододвинулась к нему настолько близко, что их колени теперь соприкасались.       Они смотрели друг другу в глаза. Долго, молча, в ожидании первого шага от кого-то из них.       — Я хочу тебя поцеловать.       — Я тоже этого хочу.       Они коснулись чужих губ, одновременно двинувшись навстречу.       Мадлен никогда не думала о том, чтобы поцеловать Декампа.       Декамп думал о том, чтобы поцеловать Мадлен, слишком много раз.       Он хотел поцеловать её после того, как она отдала ему рисунок, теперь поставленный в рамку на его столе, хотел поцеловать её после ловли лягушек, потому что в тот момент окончательно сошёл с ума от её «Полюбит», хотел поцеловать, когда провожал её домой после вечеринки Пишона, а её волосы так прекрасно растрепал ветер, что он думал прямо там вырвать себе сердце и отдать его ей, хотел поцеловать её сегодня во дворе, потому что её голос звучал слишком лирично и неуверенно, будто она с ним действительно прощалась навсегда, но он хотел убедить её в обратном.       Но поцеловались они сейчас, и это было правильно. ♡       А в августе того года Мадлен и Жозеф вместе поехали в Лондон, сопровождаемые лишь его мамой, отсутствующей в их днях большую часть путешествия.