8.

Руж наконец выплывает из ванной. Есть же постоянные вещи в этом мире, вроде её умения торчать там по часу минимум. Хотя вообще это радует: Руж наконец заново привыкает к собственному дому. Наверное, люди там как-то расслабляются, даром что не спят. Тоже, что ли, попробовать? С другой стороны, у неё просто тонна потрясений сейчас. Почём знать, во что это выплеснется? В конце концов, ванну тоже набирают не до самых краёв. Насколько мне известно. Сижу на кухне и пытаюсь что-то читать. Нихрена не выходит. Мысли уползают куда-то в сторону. Может, даже в нужную. В сторону её комнаты. Во мне что-то такое вертится, мельтешит и вообще мешает моему спокойствию. Дело дрянь: чтобы я так психовал на ровном месте? Давно со мной такого не было. Хотя такое уж ли место ровное, поди пойми… Руж не слышно. Эта её молчаливость меня скоро доведёт. Во-первых, Руж не может так долго молчать. Во-вторых, она женщина. Я из разговоров-то никогда понять не мог, что за хитрые логические цепочки строятся в её голове. Они там есть, это безусловно, но в электросхеме разобраться проще. А теперь даже разговоров нет. И мало ли, о чём ей напомнила или только напомнит сегодняшняя миссия. В ушах как на повторе стоит эта резкая, странная, злобная французская речь с дьявольским смехом и неизвестными мне ругательствами через слово. Как он выкашливал эти слова из самой утробы, даже у меня колючки дыбом встали. Чёртов выродок. Ктó он ей? Старый знакомый? Партнёр по старым преступлениям? Ведь не просто так исторгал свою вдохновенную речь — он крыл её последними словами. Так жалею, что не вырвал ему язык. «А этого ублюдка ты тоже под себя?..» Один из поклонников? Бывший? Без разницы, он как минимум до сих пор жив, и это его главная ошибка. Или моя. Клянусь, никто, кроме самой Руж, меня не удержал бы. И до чего отважно это было с её стороны. Зная, что там рулят осколки её прошлого — те, может, за кого она приняла меняв первый день. Пошла туда. Напролом. Ещё и подорвала их. Она была так похожа на прежнюю себя. Усиленно пытаюсь сам восстановить в памяти, какой я должен помнить её до этого проклятого происшествия. Глупого, абсолютно тупого происшествия! Почему её не могло отбросить как-то иначе? Почему всё не могло обойтись небольшими ранениями? Почему вообще должно было что-то взорваться прямо у неё под боком? Какого хрена, чёрт побери?! Почему-то в первую очередь я вспоминаю крылья. Крылья, по идее, никуда не делись, остались на законном месте. Уже спасибо. Глаза. Безусловная разница. Что, собственно, я думал раньше, глядя ей в глаза? Ничего. Я там ничего не искал. Я воспринимал этот взгляд как должное, пока не просрал её всю, вместе с этим взглядом. Вместе со смехом. Она не говорит, она не улыбается. Она смотрит на меня как на чужого. Она раньше смотрела иначе! Она смотрела — смотрела на меня, мне в глаза, она смеялась надо мной, она не упускала малейшего случая подстебать меня, терпеливо отмеряла мне по выговору на каждый раз, когда я бухтел что-то недостаточно оптимистичное, но сколько раз я именно ради этого выбирал не сдохнуть, а встать на ноги, именно ради этого, блин, выбирал жизнь и давал этой жизни шанс мне понравиться? Сколько раз за последнее время я ловил себя на том, что я говорю, а она слушает? Непривычно часто по сравнению с тем, что было, скажем, год назад. И всегда при марафете. Никуда не денешься, её красота бросается в глаза. Мне кажется, если кого спросить, какая она, так и скажут: хитрая красотка. Эти перчатки её, сердечки на каждом шагу, броский макияж и подчёркнутое декольте. Сомневаюсь, что это просто «очень удобно»: это было нарочно, это был отвлекающий манёвр. Это, как ни странно, её защита. Я же теперь впервые увидел её без всего этого боевого раскраса. Это совсем другая, но всё ещё она; настоящая, живая, обыкновенная Руж. Без попыток выглядеть всегда счастливой и празднично-разноцветной, без старания повести плечами так, чтобы даже люди, чтоб их, не могли смотреть без повышенного слюноотделения. Мозгами я всегда понимал это, но никогда не думал об этом в отношении себя. А сейчас, если сравнить, если вспомнить, если вернуться к тем моментам, когда мы были вдвоём или, лучше, втроём с Омегой… Она совсем переставала бояться и прикидываться, не теряя этого бесячего великолепного шарма. Мы втроём стали друг другу семьёй. Это просто девушка. Просто кто-то со своей историей, кто-то живой. Нормальный меняющийся характер, полный силы и слабостей, и даже необязательно думать о том, что это девушка. Это просто Руж. Сложно, блин, Руж! Когда в последний раз я так переживал за кого-то… лет пятьдесят назад? …В комнате её нет. Номер. Зато есть в гостиной, хвала всему. Останавливаюсь в проходе, думая, сильно ли вовремя я припёрся. Она сидит чуть не в полной темноте, откинувшись на диван, нога на ногу; задумчиво блуждает абсолютно отсутствующим взглядом где-то в нирване. Редко и медленно опускает ресницы и так же медленно поднимает их снова, когда мне уже кажется, что она решила уснуть. На столике перед диваном ничего себе бутылка вина. Неплохая компания на вечер. В одной руке фужер — пока ещё полный. Даже слишком. Но на щеках уже есть румянец. Стучу костяшками о косяк, привлекая внимание. Здорово всё-таки в чистых перчатках! — случайная мысль. Руж медленно поворачивает лицо в мою сторону, и я не могу определить её отношение к моему визиту. — Нормально всё? — спрашиваю. Ежу понятно, что ничего не нормально, но надо как-то начать. Логические цепочки в моём мозгу прочные и рабочие, но, блин, иной раз какие-то примитивные. Особенно когда надо расшифровать Руж. А в чувствах и переживаниях логика частенько поскальзывается и совсем перестаёт работать. Но что имеем, то имеем, кроме логики я ничем не наделён. Надеюсь, я ошибаюсь. Но даже чисто логически — нельзя дожидаться, пока сосуд переполнится: водой в ванне, вином в бокале, хреновыми мыслями в голове. Руж не отвечает мне. Вот вроде губы дрогнули, чтобы разомкнуться, но она то ли передумала, то ли не придумала. Смотрит сквозь меня. — Если не вовремя, я уйду. Руж благосклонно хмурится и быстро мотает головой с таким выражением — мол, абсолютно фиолетово, делай что хочешь. Пожалуйста: раз уже мне выдали лицензию, то буду делать, что хочу. Не в меру стремительно шагаю навстречу и сажусь справа от неё. Если вдруг она намекала мне свалить подальше — я не понял. Упираюсь локтями в колени, таращусь в пол. Руж меняет ноги местами. Глотает вино из бокала. Краем глаза замечаю, что теперь его аж вдвое меньше. Кашляю. — Это первый? — Второй. Класс. Поворачиваюсь к ней. — Будет третий? — Не знаю. Там есть ещё, если нужно. — Не надо. Прямо ощущаю, как на её коже вырастают иголки, не подпускающие меня ближе, чем есть, и даже отпихивающие понемногу назад, к выходу. Никогда не забуду, как она в своё время лезла мне в душу. Кричала и сетовала, когда я огрызался, а потом как ни в чём не бывало обращалась со мной так легко и непринуждённо, будто это не имело никакого значения. Я тогда молча раздражался и чувствовал себя идиотом. Вроде ершистого подростка, до которого пытаются достучаться родители. Пока не дошло, что кроме моей боли есть ещё остальной мир, в котором этой боли совсем уж немерено, но и хорошего на миллиарды жизней хватает, пусть и с натяжкой. И Руж постепенно — пусть, может быть, не до конца, — но убедила меня, что и на меня хватит. Хоть я и не претендую. Но это я могу так. И то не факт, ведь чуть крыша не поехала в своё время. Но опять же, не то. Сейчас важно, что с ней, потому что она живая. Важно, чтобы она поняла и почувствовала то, что помогла понять мне, но не продиралась бы вслепую через всю эту погань. — Ты что-то хотел? — спрашивает без какой-либо эмоции. Дрянь… Как это всё теперь словами… — Зачем вино? — спрашиваю невпопад. — Зачем, зачем… Попробуй. — Зачем? — случайно повторяюсь. — Какая разница? В голосе появляются первые раздражённые нотки. И блин, какого-то хрена я так страшно этому рад, просто сдохнуть! — Я устала, — произносит с тяжким вздохом. — Вот зачем. — И что, правда помогает? — Я не знаю. Знает, конечно, просто я её уже достал. — Ты никогда не пробовал? — Не особо. Руж молчит недолго. После этого она становится снисходительнее к моей неосведомлённости. — Расслабляет. Немного. Понимаешь, не все готовы прямо так грызть кофе и не всем от этого делается легче. Сколько нелепых споров между нами было за всё время, не сосчитать. И как это бесило. А сейчас, кем она меня не назовёт — мне будет всё равно. Пусть хоть кусаться начнёт. И царапаться. — Будешь читать нравоучения? — спрашивает. — Нет. Просто не хочу смотреть, как ты спиваешься. — Я не спиваюсь. А тебя никто не принуждает смотреть. Невидимые иголки ещё острее. Мои собственные, вполне настоящие, торчат во все стороны, сроду их не уложишь. Поправляю, как могу, всё одно через три минуты никакого результата не будет. Задолбали. Лимитеры отражают тусклый свет. Лимитеры… Тот бедняга из шкатулки ещё стоит у меня в глазах. Всё время был у неё. Весь день на ногах, всю ночь на ногах, с кошмарами во сне, с кошмарами наяву, она не может уснуть и ещё напивается. Всё, фиг я теперь от неё отстану. — Почему ты пошла со мной? — Просто знала, что нужно. Захотелось. Ты же сам сказал, наша работа. — Я не велел тебе идти за мной. Там было опасно. — Но не удержал меня. — Ты сама не удержалась бы. Руж молчит. Моя настойчивость задавливает её слабеющее сопротивление. — Ты шла зачем-то. — Я не знаю! Слышишь? Я только хотела знать, куда сбежала и от чего! Руки будто покрываются кровью оттого, что лезу кому-то в душу. — Я порождение преступного мира. Случайное. Я видела всю эту грязь. Покрытую золотом. Отца в своё время точно так же взяли. За то, что чередовал бизнес с походами в подполье. Только наоборот?.. Не то чтобы мне жаль. Её слова уже наполовину бессвязны. Допивает вино в бокале и тянется к бутылке. Останавливаю. — Подожди с этим. Язык вязать перестанет. Смотрит на меня остро, даже враждебно. Но вроде как уже внимательно. Всё-таки наливает третий бокал, но отпивает только глоток и оставляет его на столе. Откидывается назад. — Вертеться выучилась, значит, и жить смогу. За красивые глаза тоже, знаешь ли, перепадало. И всегда полно бриллиантов… и стекла. Где бы их не нашли, куда бы не пустили — всегда блестят, как смеются, — после каждого предложения по длинной паузе. — А всё одно — безделушки. Ни для чего больше не нужны, чем полюбоваться и убрать с глаз долой, когда надоест. Удивительно бессвязно. Облизывает губы. — Хотя я и сама себе… хоть на витрину. Только успевай захлопывать разинутые рты, сами всё вытрясут… вот и цена… Меня начинает подтряхивать от догадок, которые можно построить на этих обрывках. — Потом и цену давали покрупнее, и требовать стали больше. Цена вся моя, сама взамен — ничего. Ни разу. Глупые. Какие проклятья потом в спину сыпались… Руж горько-прегорько смеётся беззаботным смехом. Меня трясёт уже меньше. Будто что-то необыкновенно страшное полюбовалось нашими затылками и прошло другой дорогой. Руж выдыхает. — Только раз думала, нужна кому-то. Чёрта с два. Безделушкой и оказалась. Стекляшкой. Ещё и надколотой. Ничего. Битые края тоже секут, если слишком крепко ухватиться. Может, не было бы так плохо сейчас, если бы… — воздух сквозь зубы. — Припомнил… мне… Я выпрямляюсь. Облезлый подонок. Еле держусь, странно, что от меня ещё дым не идёт. Закусываю щёку изнутри, пока не чувствую вкуса крови. Умоляю себя заткнуться и сидеть. Руж не реагирует на моё возбуждение. — Ещё вчера не думала даже, — молчит. — Только как нападали тогда… там никакие глаза не помогут… красивые… Облавы на притоны лютецианской мафии — всё, что нужно ребёнку для полноценного взросления. Куда бежать от вторженцев? В окно. На потолок. По углам. И не выдавать страха, и не смотреть в глаза, чтобы не спровоцировать. — И всё. Туман… Я не заметил, что именно побудило её к этой исповеди. Какой момент стал переломным. Может, просто вино ударило ей в голову и вывернуло её душу наизнанку. Скомканно и непонятно. Куда вывести теперь этот разговор и чем утешать?.. — А потом ты. Свалился на мою голову. Да ещё из космоса. С тобой всё не так. Браслет… Не понимаю. Зачем ты сейчас здесь? Почему вот сидишь здесь и слушаешь? Как ты жив? А мне откуда знать? Моё молчание доканывает её, и я это знаю. Но я не знаю, что говорить, и нужно ли, и я вообще не знаю, что, в конце концов, должен делать. Сжимаю кулаки от напряжения. И она замолкает тоже. Допивает третью порцию вина и шатающейся рукой ставит фужер на столик, затем остаётся в согнутом положении и положить лицо на ладони. И я не знаю, что теперь предпринять. Может быть, я уже упустил нужный момент. Это слишком сложно, эта материя слишком тонкая. Будь я на её месте… Может, решил бы, что этот псих пожалел, что пришёл, и из вежливости делает вид, что слушает. Всё ещё сидящий прямо, я снова не вижу её лица. Она не хочет, чтобы я его видел. Застыла в напряжении каждого мускула. Крылья и те не расслаблены. Отгораживается ими. Получается, мы поменялись местами. Нет, это не доверие побудило её разоткровенничаться. Это отчаяние. Ей всё равно, что дальше, ей слишком плохо. Я помню. Я начинаю понимать. Поднимаюсь. Переворачиваю бутылку, так что вино чуть не льётся мимо бокала, и заливаю всё, что в него попадает, себе в глотку. Посмотрим, что станет с моим не в меру совершенным организмом на этот раз. Руж даже поворачивается. Язык и горло начинает противно и горько щипать. Усаживаю себя назад и подражаю её (хотя первоначально своей же собственной) позе, с тем лишь различием, что не держу голову руками, а просто сутулюсь. Жуткий взгляд у неё теперь. Никакой. Она только что выдала мне всю подноготную, какую могла, и теперь чувствует себя раздетой и поломанной. Она чувствует себя куском дешёвого стекла, выброшенным и забытым. Чувствует себя униженной, растерзанной, безразличной и презрительной к своему ничтожеству. Чувствует себя так, как чувствовала себя много лет назад, но как уже давно не должна себя чувствовать. Или я ошибаюсь? Я никогда и ничего не слышал об этом. Но я знаю, что Руж, которую я привык знать, не сомневается в том, что она не стекло и тем более не осколок стекла. Она бриллиант, сияющий уверенно, ярко, светящий тем немногим, кто этого достоин, ослепляющий тех, кто нет, ускользающий из любых рук. Я знаю, как Руж любит жизнь. Я знаю, что она сильная, что именно со своей настойчивостью, которая так часто раздражала меня, она всё это преодолела. Я знаю, что она может бросить вызов всему миру и выиграет, обернуть любое поражение в свою пользу. Руж и есть сама жизнь. Что-то такое, чем я никогда не стану. Я знаю, что она на залеченных крыльях взлетела гораздо выше. И я не дам ей упасть, чёрт побери! Не дам! Терпко-сладкая жидкость расползлась по языку, кровеносной системе и колотит теперь в воспалённых мозгах. Ужас. Жарко. — Знаешь, что? — голос еле слушается и выдаёт убогую поддатую интонацию. — Ни одна тварь к тебе больше не притронется. Смотрит на меня, собирая в кучку остатки расплывшегося рассудка. Меня уже слегка отпускает, её только развозит. — Ты сама говорила, в мире много хорошего, и… всё такое. Это правда. А боль… пройдёт. Плету какую-то хрень, но лучше, чем ничего. Может быть, в таком состоянии она не заметит моего косноязычия. И добавляю для пущей доверительности: — И не бойся ничего. Невидимые колючки на её коже уже не упираются в меня. Она тоже выпрямляется, затем с ногами забирается на диван и устраивается там удобнее, совсем бессильная. Но на этот раз я не жду, а просто делаю ровно то же самое и смотрю на неё. Вот это я молодец. Не убежишь ты от меня никуда. — Я, наверное, давно… это всё… наверное, это было… давно… я могла бы, может, не возвращаться… не думать… а оно… когда я так… Кладу руку на плечо. Жду отторжения. Не встречаю. Звездец, честное слово, с каких пор я первый лезу с прикосновениями? — Знаешь, я… так устала… мне так страшно вспомнить что-то ещё… «Ты давай оптимистичнее! Я не хочу умирать!» — Я знаю… пройдёт… но я так устала… что не знаю, как жить… и не хочу… Водой в ванне, вином в бокале, мыслями в голове, словами… Сосуд переполнен. Слезами в глазах. Их становится так много, что я удивляюсь, как они там ещё, дрожащие, держатся. Бирюза радужек расползается в блестящую водянистую лужу. Две первые горячие капли соскакивают на щёки. «Шедоу… Послушай». Что-то знакомое, из числа воспоминаний, врывается в глухоту моих мыслей. «Я доверяю немногим. Ещё меньше я уважаю. Но с тобой… особый случай. Я просто не могу не признать этого». Перебитое, пробитое, пережитое… «Я только хотела сказать… Если тебе будет нужен кто-то, когда всё закончится, я буду рядом». Прошлое стёрлось из памяти, и собственная жизнь вернулась взять своё, ударила в спину, и игнорировать её уже не выходит, нужно сражаться с перебитым хребтом, не зная, отчего он у тебя такой перебитый. Как тогда — само время-пространство разломалось, заново вспоров давно заживший шрам. «Я никому не скажу». «Плачь, сколько нужно». И теперь прошлому показалось мало докопаться только до меня. Когда-то поклялся себе, что не дам своим прежним страданиям повториться, а старым трагедиям снова кого-то мучить. А опасность подкралась со спины и застала врасплох. Руж повторяет мою жизнь. Наконец понимаю, что нужно делать. Кашляю. — Проплачься, Руж. Ещё секунду она напрасно надеется успокоиться, но потом внутри неё как срабатывает рубильник. Она начинает плакать. Беспомощно и бессильно. Когда я пробую переложить руку с плеча на спину, она мгновенно поддаётся этому движению и падает лицом мне на грудь, хватается за меня обеими руками, и плач превращается в настоящие рыдания. Со задыхающимися всхлипами, подвываниями, трясущимися плечами и неразборчивым бормотанием. А ещё на её месте у меня бы точно заныла спина. Осторожно пристраиваюсь так, чтобы ей было удобнее прятать мокрое лицо в уже такой же мокрый мех на моей груди. Это оказывается правильным решением: её мышцы теряют напряжение, крылья расслабленно опускаются, и разгорячённое спиртом, плачем и мягким домашним халатом тело, уязвимое, живое и трепещущее, отдаёт часть этого жара моему — острому, грубоватому, еле прохладному телу, созданному не для таких объятий и не для такого тепла. Логично будет ответить объятием, наверное, люди же так делают. Непривычно — жуть. Хотя чего я не ждал, это в каком-то смысле приятно. Но дыхание моей союзницы уже возвращается к ней и приобретает всё более размеренный ритм. Хватка рук ослабевает; она перемещает голову с моей груди на плечо и медленно втягивает воздух, чтобы затем так же медленно, блаженно выдохнуть. Я помню ощущение пустоты и счастливого безразличия ко всему на свете после такого плача. Ещё не отпустившие душу печаль и отчаяние перемешиваются с этим славным ощущением, будто впервые смотришь дальше вытянутой руки, в первый раз по-настоящему осознаёшь, что кроме тебя и твоей боли существует ещё мир, полный ещё большей боли и радости, и у тебя ещё полно времени ощутить это, ещё полно времени… жить. Страшно чудесное ощущение свободы и решительности и в то же время желания всех послать подальше и очень этому радоваться. Понимание, что всё теперь на своих местах. Чудовищно слащавая мысль, но до чего прекрасно это ощущается, ни с чем не сравнимо. Смотрю в подпухшие покрасневшие глаза. Она сразу избегает взгляда и отворачивается. Я тактично пялюсь на столик с расплесканным винищем. Несколько минут мы просто молчим; но от меня отодвигаться она не спешит. Я, впрочем, не сопротивляюсь. — Я… приведу себя в порядок, — предупреждает надтреснутым полушёпотом. — И вернусь. Встаёт. Потягивается. Выдыхает. Расправляет замявшийся халат и уходит в ванную. На моей коже образуется влажная прохлада в тех местах, где она прижималась ко мне. Особенно на груди и левом плече, где было лицо. Потираю ладонью. И самому как будто легче. По возвращении Руж убирает вино за стекло, на своё место, и даже с улыбкой спрашивает, не оставить ли мне, а то вдруг я ещё хочу. Спасибо, хватит с меня. Забирается обратно на диван, мне под бок. — А ты как будто совсем не пьян, — замечает она сонно, пристраиваясь ближе. — А я пришелец и совершенная форма жизни. Даже выпить не могу, чтобы сразу не протрезветь. — Кошма-ар… как скучно ты живёшь… — Да уж какой там… Руж начинает засыпать. Хвала всему. Цель достигнута. Но вот попытки спросить, будет ли она спать здесь или пойдёт к себе, себя не оправдали: ничего, кроме бессвязного мычания, моя союзница не выдала. Союзница… Что ж, беру её и отношу сам. Не здесь же ей оставаться, в конце концов. В противном случае мне придётся занять её постель. Бр-р, что за вздор. Возвращаются вчерашние мысли. А что, если бы меня не было? А что, если бы не стало её? И как нам так повезло? И после всего этого — кто я ей? А ещё интереснее — почему мне так всё равно? Может быть, я тоже не самый плохой союзник. Насколько мы разные и насколько похожи, долбануться. Подхожу к окну уже в комнате, просовываю лицо между дорогими шторами. Заламываю руки за спину. Всё так же за спиной — глубокое посапывание беспробудно пьяного сна. Пенопластовые шарики переделались во что-то приличное и даже похожее на нормальные снежинки. Летят, несутся, с размаху впечатываются в грязь и подмёрзшие лужи, стремясь скрыть с глаз долой убожество газонов и раздетых деревьев — а может быть, надеясь укрыть их от ноябрьского холода. Хотя дождь, дурацкий, как из пульверизатора, при этом никто не отменял. Блин, похоже, утром скользить буду не я один. А дальше… а дальше зима. Мороз, холод, иней — чистый лист, на самом деле укрывающий что-то старое и забытое, прошлогоднее. И снежинки. А там весна, ностальгическое пробуждение, цветочки-листочки и одновременно необходимость разгребаться с прошлогодним мусором и дерьмом, выползающим из-под слякоти. Это хорошо, что сейчас холодно. Хоть никто не курит и не орёт под окнами. Впадаю в поэтичное умиротворение. Бесшумно посмеиваюсь, ни с того ни с сего. Ведь только два дня прошло. А сколько ещё… Завтра, думаю, повидаем Омегу. Зараза. А ведь дома меня дожидается пыль.