1 Москва

      В Москве стоял туман. Густой, влажный туман, осевший на город плотной завесой, и если смотреть в панорамные окна апартаментов на верхних этажах Федерации , то не было видно Краснопресненской набережной , ни самой Красной Пресни. Башня висела над городом, оторванная от него паровым облаком, и ноябрьский дождь резал его каплями, но облако никак не убиралось с улиц и стирало город с лица земли: не было больше никакой Москвы, от Москвы в этом тумане осталось только два часа до заката, полтора обрезка башен Сити, различимых в тумане, да название. Еще не настал полдень, а уже скоро стемнеет.              В стекло видно мутные соседние башни, молочную дымку, серое низкое небо и ее лицо, вынужденное уставиться на себя в отражении, пока Макаров, заломив ей руку и удерживая ее шею, ебет ее над городом Москва. Над тем, что оставалось от Москвы в ноябре.              Макарову до Москвы дела не было: да гори синим пламенем Москва. Москва — сток отходов общества, включая его самого, его партнеров и противников, включая олигархию, включая президентский аппарат, включая толстые кошельки добывающих компаний и финансовых учреждений, включая все рубли мира в любой валюте исчисления: Москва Макарову противна вся целиком, кроме вот этого заплаканного личика в отражении.              Заплаканное личико в отражении — кровь его жизни, с кольцом на пальце, его любимая, хорошая девочка, шепчущая себе обещания сквозь зубы, что она его ненавидит, что она его проклинает, что лучше бы он сдох в Варшаве.              — Посмотри на себя.              В отражении: потекшая тушь, оставившая под глазами черные разводы, белая кожа, но алые щеки, бледные губы, закусанные, потому что ей больно от того, как он выламывает ей руку. В отражении: разбитые волосы. Натурально светлые, цвета пшеничных полей волосы, выцветшие от того, что она два месяца провела в Дубае, разбитые из укладки с растрепанными локонами, прилипшая к мокрой от слез щеке тонкая прядь. В отражении — капли его спермы под нижней губой и еще на щеке. В отражении: длинные золотые серьги. Ее злой взгляд себе в глаза. В отражении видно, как ее мотает с каждым толчком, с каждым шлепком, как она на каждое движение шепчет ругательство одними губами, шепотом, и если потянуть выкрученную за спиной руку, то от ругательств ее ничего не остается, только подавленный скулеж, плач, вскрики.              Макаров кончает в нее, оттягивает ее от стекла, садит ее на колени. Ее волосы пшеничного света накручивает на кулак, наклоняется над ней.              Она, запрокинув голову, смотрит ему в лицо:              — Ты мне омерзителен. Ты подонок. Ты сукин сын. Ты…              Макаров наклоняется над ней, и она замолкает. Это все неважно, что она говорит, у Макарова проблемы со слухом, он только слышит: «я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя», и раз он слышит это, он ей улыбается, запускает ей два пальца в рот, надавливает на язык, ведет пальцами к ее основанию. Ее дергает от рвотного позыва, но он удерживает ее за волосы: это только выглядит страшно, а на самом деле он взял волосы так, чтобы не тянуть отдельные пряди, а равномерно, чтобы не делать ей больно, но только ее контролировать.              — Смотри на меня.              Ее от пальцев почти в самом горле сгибает, но она, вынужденная поддаваться тому, куда тянут волосы, поднимает на него голову: вот оно, заплаканное личико. Размазанная тушь. Сперма под губой и на щеке. Прилипшие к слезам волосы.              Макаров достает пальцы из ее рта: она губами обхватывает их, и лишней слюны на пальцах не остается.              — Я тебя ненавижу.              — Надо привести тебя в порядок, любимая.              Он пальцами собирает капли спермы с ее лица, она послушно собирает их губами с указательного и среднего пальца. Он убирает прядь ее волос, добавляя ее в кулак. Он проводит ей по губам головкой члена. Опускает ладонь ей на щеку: если не откроет рот, он ударит, и она поэтому обхватывает головку губами. Член извергает остатки спермы ей на язык, она сглатывает. Облизывает губы, сглатывает снова.              — Любимая, моя хорошая.              Она плачет — она плачет от бессилия перед его любовью, она плачет от преданности и избытка чувств, она плачет, потому что он любит ее, и ей никуда не деться от этого. Макаров снова наклоняется над ней. У нее дрожат губы, она не знает, что ему сказать. Он поможет ей подобрать слова:              — Скажи, что любишь меня.              — Ненавижу, — она цедит сквозь зубы.              Она любит его.              Макаров треплет ее алые щеки, чтобы она приоткрыла рот и расслабила челюсти. Ее мелко потряхивает от избытка чувств: вся эта тряска, алые щеки, слезы, бледное лицо от того, как она сдерживает свою любовь. Как это трогательно. Макаров целует ее в губы, заставляет ее подняться на ноги. Стирает ей слезы. Горячие.              Когда она стояла, его сперма капала из ее влагалища ей на бедра. На кухне она отлично ей поужинает. А то вся исхудала. Он оставил ее в Дубае всего на два месяца, и она так исхудала. Дьявол. Макаров отпускал с кулака ее волосы, они распались ей на плечи: на узкие плечи, содрогающиеся от сдерживаемой женской истерики.              — И сними с себя эти тряпки, — она была в шелковом халате молочно белого цвета. Шорты от этого комплекта лежали у окна. Макаров провел ей рукой по промежности. На пальцах осталась перламутровыми каплями сперма. Она показал ей пальцы. — Накапаешь — будешь вылизывать.              — Не накапаю.              Она поставила ножки вместе. Макаров улыбнулся ей. Провел пальцами ей по губам. Она сообразила, что он от нее хочет: языком слизала то, что осталось на них.              — Прибери вещи.              — Да.              — Умойся. И жди меня на кухне.              Он отпустил ее. Она стояла перед ним, слезы наворачивались у нее на глазах. Макаров ждал, что она скажет. Он и так знал, конечно, но он любит ее голос, особенно вот такой: заплаканный, низкий, поверхностный. Она скажет, конечно, что она любит его. Этим голосом, от которого у Макарова живот крутит и руки дрожат:              — Я тебя ненавижу.              Что и требовалось доказать. Он ладонью напоследок шлепнул ей по бедру, и она, дернувшись, вернулась к окну, подняла шорты и ушла в ванную.