Часть 1

Снег, липкий, тяжелый, сыпался крупными хлопьями, ложился, тут же исчезая, на влажную землю, плотными шапками вис на ветвях камелий; те время от времени встряхивались, будто понурые лохматые собаки, высвобождали вечнозеленые листья — чтобы вновь обиженно согнуться под весом. Мысли у Яманами такие же — тяжелые и липкие, они медленно опускаются на выстуженную обидой глубину души. И не тают. Шаги за спиной легкие, тихие. Им не достает привычной стремительности, отмечает Яманами с некоторым удовлетворением, но удовлетворение это — мелочь в сравнении с пожирающими его разочарованием и досадой. Хиджиката молчит. Яманами тоже не произносит ни слова — Хиджиката нарушил его уединение, ему и начинать разговор. Такой же бессмысленный, как тот, что завершился совсем недавно, завершился его, Яманами, поражением. Поражением в споре, одном из многих — но кажется, что поражением окончательным. Только Яманами не знает, кому же он проиграл: ставшим такими далекими, почти чужими, товарищам, или себе? Месяцами, даже годами отказывался он признавать неизбежное, но сегодня истина обнажается перед ним, как лист камелии из-под снежной шапки: им не по пути. Край энгавы припорошен белым, линия между снегом и натертым деревом четкая, будто кто-то провел незримую, непреодолимую границу. Хиджиката совсем рядом, кажется - еще немного, и можно бы почувствовать тепло его плеча. Но между ними тоже лежит граница, и пересечь ее, понимает Яманами, они не смогут уже никогда. Ему интересно, осознает ли Хиджиката? Тот наконец нарушает молчание. — Мы переезжаем, — коротко говорит он. — Кондо-сан решил. Яманами просто кивает. Иного он не ждал, даже не больно почти — боль иссякла раньше, когда Яманами, исчерпав все аргументы, извинился и покинул совещание. Он не спрашивает — когда, не возражает, что решение должен утвердить Мацудайра-сама, без чьей воли никто не позволит Шинсенгуми разместиться в Ниши Хонганджи . Разросшемуся отряду нужны новые казармы, бакуфу нужен контроль над Ниши Хонганджи с его приверженностью Императору, связями с Чошу и симпатиями к Ишин Шиши — нет сомнений, что решение Мацудайра-сама одобрит, Шинсенугми переедут, станут шпионить за монахами, и ни Кондо, ни Хиджиката, ни другие, стоявшие у истоков отряда, не вспомнят, что в прошении, некогда поданном ими Айзу, клялись защищать не только сёгуна и Мацудайру Катамори, но и Императорский двор, а еще — изгнать варваров. Яманами помнит — помнит всегда. Он лавирует между верностью отряду и товарищам, и верностью принципам уже давно. Какое-то время справляется: не участвует в облаве в Икеда-я , оставшись оборонять казармы — а после с болезненным любопытством пытается понять, каково его товарищам, зная правду, слышать истории о спасенном ими городе. Сказывается больным и избегает сражения с Чошу полтора месяца спустя , то и дело спорит с Кондо и Хиджикатой, но с каждым днем будто все дальше идет по неверному пути, обманывая всех — и себя, и их, с каждым днем тяжелей груз сомнений, что носит он в своем сердце. И вот теперь — этот переезд. Яманами вытягивает руку за невидимую черту, ловит крупную, бесформенную снежинку, она тает, кажется, еще не коснувшись ладони. Так же тают сомнения, еще прошлой ночью не дававшие уснуть. — Вы не задумывались в последнее время о том, ради чего мы сюда пришли? — спрашивает Яманами. — Ради Кондо-сана, — Хиджиката и сейчас отвечает без раздумий, а если и удивлен — не подает вида. — Разве не так? Если бы не он, меня бы здесь не было. Нас всех — вы ведь тоже пошли за ним. Яманами невесело усмехается: в этом весь Хиджиката, Кондо для него — все: и далекое теперь начало, и переменчивое настоящее, и, наверное, конец. У Хиджикаты есть амбиции, у них у всех есть, иначе остались бы кто где, не собрались в беспокойной столице, мечтая вписать свое имя в историю. От своих амбиций Хиджиката не отказывается — просто направляет их на другого. Всегда второй, всегда за плечом, всегда рядом, но — позади, готовый на все, чтобы осуществить чужую мечту. Яманами не уверен, что Кондо это идет на пользу. Яманами вспоминает прежнего Кондо — того, кто умел прислушиваться к другим, того, кто не ставил себя выше товарищей, вспоминает, будто старого друга, с которым расстался давным-давно. — Все так, — соглашается он, — мы следовали за Кондо-саном, очарованные его решимостью и умением зажечь огонь в сердцах других. Воспоминания отзываются теплом, он улыбается невольно и, обернувшись, ловит ответную улыбку. Надо же, после всего они еще способны улыбаться друг другу. — Но только ли из-за этого? Хиджиката вздыхает, разговор ему очевидно неприятен, но он старается — то ли сглаживает неловкую сцену, которой обернулось совещание, то ли надеется разом решить все накопившиеся разногласия, то ли пытается облегчить жизнь Кондо, создав хотя бы видимость согласия среди командиров. Яманами не знает, делает Хиджиката это из уважения к нему, Яманами, или всего лишь печется о благе отряда, но все равно благодарен. — Мы мечтали послужить стране, — наконец отвечает Хиджиката, он смотрит в упор, Яманами без труда вычитывает невысказанное “И вот мы здесь, как и хотели”. — И вы удовлетворены? — Вполне. Ответ звучит быстрей и резче, чем нужно, и Хиджиката досадливо морщится, Яманами же кивает — не ему, своим догадкам: нет, не все устраивает Кондо и Хиджикату. Но, в отличие от него, они еще верят, что смогут стать в глазах Айзу и бакуфу чем-то большим, чем есть сейчас — полезным, но все же сборищем ронинов. — Что ж, радует, что хоть кто-то из нас получил, что хотел, — горечь скрыть не удается, она разъедала разум слишком долго, и Яманами выпускает ее на волю, словно птицу из клетки. И когда та, взмахнув крыльями, улетает в снежную высь, становится легче. Взгляд у Хиджикаты — цепкий, настороженный. И — неожиданно — просящий, только не понять, что за просьба. — Как бы то ни было, — медленно произносит он, — повернуть обратно мы не можем. — Разумеется, — соглашается Яманами. Они кивают друг другу, расходятся — точнее, Хиджиката уходит в дом, а Яманами остается наедине с поникшими камелиями в лохматых шапках, считает его шаги и свои вздохи. Решение не рождается — высвобождается, уже принятое, но не осознанное, не облеченное в слова — на седьмом, когда одна из веток выпрямляется, сбрасывая с ладоней-листьев пригоршни снега. — А я могу, — улыбаясь, произносит Яманами, и на душе становится легко-легко. * * * Снег падает легкий, пушистый — может, последний в этом году здесь, неподалеку от Киото. Он кружится в танце, садится на рукава, перелетает дальше, подхваченный порывом ветра. У Яманами зябнут руки и ноги, щеки заледенели, но это ничего, все ничего — и холод, и зимняя дорога, будто согревает изнутри обретенное недавно спокойствие. Яманами не хочется умирать, но он готов к смерти, с одинаковой легкостью он думает о том, что станет делать в Эдо — свобода пьянит, в какой-то миг он и правда верит, что доберется до Эдо — и о том, что будет, когда его настигнет погоня. С той же легкостью он улыбается и машет мрачному Оките , когда оборачивается, услышав оклик. И думает: “Славная вышла прогулка”.