Кокаинетка

Шатаясь по старым, давно пустым бульварам, обезумевшая и точно распутная, забывшаяся, то ли заблудившаяся и смердящая приторно-сладкими парфюмами Виктория пала на скамеечку, притулившись и пустив слёзоньку горечную. Ей говорили сегодня много-много лестных слов, её много-много лобзали и целовали, но в носу стоял бесцветный сахар. Страсть была сильная, точно заложенная в носу. — Человеки-люди не меняются, они лишь гниют и разлагаются... — мурчала, то ли пела себе монотонно на пустой улице, сама же разлагаясь, как прекрасное, да измученное зомби. Тонкую шейку её прикрывала едва только горжетка из лисицы. И эта облысевшая, мокрая и отвратительная мордочка лисицы безумно улыбалась чёрной, вся умётанной в жёлтой листве брусчатке. Сигарета во рту этой фрау была вся промокшая, обвисшая с краю, вся почти что в её алой, смазанной помаде. В глазах таилась тьма печальная. Отравила победу осенняя слякоть, платье её красное помятое, так ей походило к бледноватому лицу. Слёзы её повисли на жемчугах, обнявших шейку будто-то гематомную... Мурчит она, извивается, вся извилистая кошка. Ничего теперь не надо, Никого теперь не жаль... Поёт ветер своевольный в тумане под звон колоколов вечерней службы. Распятая кокаином она, промокшая в этих ненавистных ей бульварах, готовая спрыгнуть с ума. В ресницах спит печаль неугомонная. Не ждать мира. Ждать только смерть глупейшую! И когда падёт в сиреневый цвет кожица её, то сам Господь отведёт её в сам Рай. И у зеркала, как тогда, спросит она, куда и зачем ей идти... Скрестились ножки, скрестились ручки и затмили лик её обветрившийся, явно не святой. Сигарета затлела. Беспомощно Виктория бросила взор свой расслабленный в край, даже не могучий встать со скамейки этой. Виделся ей мужчина, плывший в её глазах, как айсберг в океане глаз бесстыжих. Всё темнело. Плакала она, смотря на него, не переставая, даже если пленительные глазки улыбались. — Ваши руки пахнут ладаном, — промолвилось ей с откуда-то. Пахнущие ладаном руки продолжили оплакиваться, — Что Вы плачете здесь, одинокая глупая деточка? — Кокаином распятая я. — нежно отвечала, растирая и утаивая грязные глаза. — Кокаинетка, когда вы умрете на этой скамейке кошмарной, то к вашему трупику голубому уж наврядли кто-нибудь притронется... Так не плачьте ж, не стоит, кокаином распятая деточка! Руки его притронулись к тельцу разбитому, демоническому с ангельским взглядом и крестом деревянным под платьем. Фрау не видела ничего, казалось ослепла, но голос его мужской был замечателен, нежен и явно не оказывал угрозы. Ей виделись глаза в помутнении зеркала. Кошачьи. — Не сидите здесь со мной. Не приведи Господь Вас будь-то кто-нибудь будет лицезреть с такой дамой как я!.. Растёрли пальцы мужские на лице её слёзы. Глаза её были так печальны, так измучены, так истерзаны страстью старой и любовью без огня. — Как вас величать? — тогда спросил джентльмен. — Виктория Де Анжелис. Но имени иметь своего я не желаю. Оно мне счастья не пренесло, а все юные забавы унесенны ветром с самого рождения. Прошу Вас, не давайте мне изливать свою мелкостную душонку... Ради Господа! Лжёт! Видит в Нём Бога, Идола, Последнюю, Мрачнейшую Надежду на Спасенье от Кокаина и Морфия! Её трепет сменяется так быстро, полыхает. Спрыгнуть с разума хочется ей вдругорядь. Крикнуть вот-вот сможет она, кошмарная! Иначе помрёт на этой скамейке с полысевшей краской, сжавшись в своих ревущих объятиях и подступающих слёзах, да смехах. Бредить начнёт! Вот-вот... Морфий помешанный с кокаином, может водкой, да радостью надежды пришедшей затмил разум, намешав туда всех-всех её глупейших действий, всех унижений... Этот хвостатый чёрт с рогами шептал ей на ушко маленькое стихотворные слова, давая сигналы к явному нападению, что давало ей понять, что клиента, точнее мужчину с кошачьими, добрыми глазами следовало бы заполучить в объятиях кокаина. Она же само совершенство, сама сладость, сама любимица публики! Сию фрау отравила эта слякоть жёлтая, тревожный цвет, своей тьмой... Кокаин забил в неё три гвоздя. Кровью истекает разум. Кровью истекает прогнившая плоть. Слёзы наворачивались одна за другой с каждым его новым словом с яркостными теми словами, сказанными им и явно спасающими душу Виктории. Эта сигарета может дать ей шанс, может дать ей знание или быть последней в жизни. — Дамиано Давид. Приятно Вас было знать, Кокаинетка. — говорит он, осмелившись уйти, но та хватилась в его руку и посмотрела более яростно-моляще о помощи. — Неужели Вы не хотите получить мою любовь как любой мужчина Вечного Города? — Честно говоря, дорогая, совсем уж нет. Оглянитесь, посмотрите... Подумайте дорогая, найдите же наконец дорогу-то свою. Обесневала кокаинетка. Женщина — страшное существо, а уж тем-более под слякотью бесцветного порошка. — Кокаин — коварнейший и сквернейший яд! — воскликнула она тогда украдкой, обезумевая от горя и потери надежды. Глаза распахнулись в пришедшем безумии. Они молили! — Вы — мой компас земной! Прошу! Не оставляйте меня! Кокаин — чёрт в склянке! Чёрт! Мужчина остановился и тряхнул разок другой малютку кокаиновую, что замерла она от страха, подрагивая "хвостом" чёрта своего. Таких добрых глаз не видала эта разбитая фарфоровая кукла, увешенная самым лучшим сразу. Эти глаза светились добротой и ещё чем-то, чему трудно подобрать подходящее название. Это было то, что венчало образ Христа и сотворяло его «Спасителем». — Вы хотите жить, мадам? Живите! Если хотите - умереть, то это вам решать, что делать с собой. Человек, порой, может решить, как жить ему, либо мало чего, что у него в голове творится, дорогая... Если суждено нам будет повстречаться вновь, то судьба нас вновь сведёт. Лучше шейку потуже затяните горжеточкой и ступайте туда, где Вас никто не спросит кто Вы. Будьте здоровы. Виктория не владела собой. Дамиано Давид отдалялся и отдалялся от неё. Он растворялся в тумане, унося за собой листву. Здесь, в эти минуты, на пустой улице, кокаинетка кричала, всё громче и сильнее, поднимая со дна души весь крик и жалость к себе, но так и не осознавая сотворенного с собой. Под звон колокола. Сама понять не могучи своего безумия... И есть ли то, что видит она сейчас наяву? — Нет! Клянусь, я сумасшедшая, но нет! Я буду здоровая! Я буду здоровее любой женщины на этом злом свете! Добрее всех, только умоляю, не бросайте же меня здесь одну! Мне страшно! Они меня убьют! Это не я! Это не я! Это не я! Нет! Поцелуйте же меня на последок! Поцелуйте! Поцелуйте перед смертью! Запах ладана пополз. Кокаинетка пала на свои ноги, поджав их под себя, лучшее платье уничтожив в грязь. Жуткая, сжирающая боль, поедала её сверху, то снизу. С вверху к низу, то с низа вверх... Жалко плакала, жалко нарыдала лужу, прорубив большую рану в сердце, затаивши тайную мысль, погибая на брусчатке под звон праздничный, то ли похоронный. Жалко, лихорадочно быстро повторяла она одни и те же слова, что придёт и будет той, что это не она. Тайну свою она унесёт в могилу. Треснула языком. Виктория Де Анжелис придёт обязательно туда, где никто не спросит кто Она, где все забудут, что были ревущие двадцатые в жизни её. Трупик сиреневый лежал у скамьи на следующее утро и все обходили его стороной, обгладывая свои глазами как мухи, горевшие на поедание, благо, ударил мороз. Бледненькая она там пролежала, пока тихонько её не прибрали. Танцы окончены, старая песнь отыграна и забыта, а было ли это наяву не знать никому.