неизбежность

Свист. Свист где-то недалеко. Все здесь знают этот свист и воспринимают его уже без страха. Это не пение птицы в лесной пущине и не весёлый свист играющих детей. Этот свист стал символом. Символом начала ужаса. Начала борьбы. Начала уничтоженных планов и мечт. Это свист пуль. Он уже настолько обычен в их реалиях и положении, что в первые несколько раз парень даже не дергается. Только прислушивается. Сослуживцы также затихают на миг, лишь по инерции от резкого звука. Близко. Плохо. Значит, долго рассиживаться не выйдет. Их осталось не так много. Кто-то сгинул при разведке, кто-то подхватил простуду и сгорел в лихорадке. С медикаментами у них туго. Со всем туго. Но они не жалуются. Держатся. Они обязаны. Ради семей. Ради матерей. Ради себя самих. Антону всего 20 лет. Ещё два года назад ему казалось, что весь мир ему открыт. Что его ждёт огромное светлое будущее. Что жизнь ждёт его с распростёртыми объятиями. Так он думал, стоя на крыльце школы с лентой выпускника на груди. Думал. Но ничего не будет. Никакого светлого будущего и распростёртых объятий ему не видать. Сейчас все эти мечты, цели и тогдашние мысли кажутся такими незначительными, такими недоступными и далёкими. Сейчас. Когда пули летают в нескольких километрах от их лагеря. Когда прислушиваешься к каждому шороху. К каждому движению листка на дереве. Когда дыхание задерживаешь при малейшем звуке проходящего рядом врага. К этому нельзя привыкнуть. Никогда. Но это их долг. Антон сам выбрал для себя это. Это его долг перед самим собой и перед человеком, которого у него отняли. Перед ним. Перед ним. Перед ним. Мысли заклинивает. Свист слышен вновь. Люди вокруг него начинают мельтешить перед глазами, готовясь к возможным нежеланным гостям. Похоже, пора. Лес шелестит своими листьями. Весна нынче тёплая. Деревья уже позеленевшие, живут и не знают, что возле них смерть кругом. От этой мысли тоскливо. Но на тоску времени нет. Главный говорит о том, что будут выжидать. Антон готов идти в засаду вперёд остальных, себя не жалко. Сейчас только глубоко запханная ярость, тихо бурлящая внутри, затуманивает разум. Больше ничего. Больше ничего. Тишина. Подозрительно спокойная тишина. Птицы щебечут где-то на деревьях. Тревожатся тоже. Только лес всё стоит и смотрит своими зелёными листьями. Тишина. Весь лагерь затих. Антону кажется, что эту тишину можно резать ножом. От этой тишины в ушах звенит. Ненадолго. Резкий выстрел. Кто-то падает. Стоны. Болезненный стон. Антон сидит за деревьями. Прячется в тишине леса. Как и все вокруг. Выстрел. Ещё одно тело бездыханно падает на землю. Человеческая жизнь стала чем-то неважным. Чем-то. А не всем. Антон слышит немецкую речь. Видимо, это был их человек. Но когда умираешь, ты ведь уже ничей. Ты уже ничто. Тебя больше нет. Партизаны начинают атаковать. Стреляют не целясь. Стреляют в разброс. Нет времени. Антон достаёт из-под рубахи висящий на шее медальон. Золотистый раньше. Переливался. Сейчас металл выцвел и поржавел. Антон открывает его. Смотрит на фотографию внутри, смотрит долго, шепчет что-то, закрыв глаза. — Здравствуй, — еле шепчет, — я скучаю. Дыхание сбивается, глотается с трудом, слюна вязкая. — Скоро встретимся, родной, — глаза щиплет, но это ничего, это временно. — Скоро встретимся… — повторяет ещё раз, — прости меня, родной, за всё прости. Надеюсь, ты это слышишь. Слёзы текут по щекам неосознанно. Он закрывает медальон. Запихивает назад, под рубаху. Поднимает винтовку с земли. Вздыхает глубоко, глаза на секунду закрывая. — Ну, поехали. Он резко высовывается из-за дерева. Целится. Стреляет. Целится. Стреляет. Патронов предательски мало. Замечает взгляд своего побратима. У него патронов вдоволь. Антон решает, что надо перебраться за его дерево. Резко выбегает из укрытия, оружие не опускает. Стреляет тем, что осталось. Враг наседает. Враг отступать не собирается. Антон почти возле нужного дерева. На секунду отводит взгляд, чтобы посмотреть, куда бежать. Зря. Резкая боль в груди оглушает. Всё вокруг начинает плыть. Больно. Невыносимо больно. Он валится на землю. Не успел. Как позорно. Думает о том, что это так позорно. Лежит на спине посреди продолжающегося побоища. Вокруг пули летают. В ушах звенит от боли. Хочется эту боль заглушить и никогда больше не чувствовать. Вообще ничего не чувствовать. Он смотрит в небо. Чистое. Такое невинное и голубое. Живое. Деревья всё так же шелестят. Им совершенно нет дела до происходящего вокруг них. Антону тоже нет. Сейчас ему всё равно. Адская боль разрезает грудь на части. Но Антон готов потерпеть. Небо такое красивое. Облака плывут в спокойном вальсе. Умиротворяюще. Спокойно. Антону становится так спокойно. Это чувство он не испытывал уже очень давно. Очень давно. Это так приятно. Спокойствие — это так приятно. В глазах всё больше плывёт, приходит какое-то помутнение. Ему кажется, что он видит его. Это так странно. Арсений. Правда, Арсений. Сидит рядом и смотрит своими нежными голубыми глазами, такими же голубыми и невинными. Чистыми. Рядом сидит и смотрит. — Арс…? — хрипит вопросом еле слышно. Арсений медленно поворачивает голову и улыбается так ласково, от этого становится ещё спокойнее. — Мне так больно, — он хрипит через силу, грудь разрывает в агонии. — Я знаю, хороший мой, знаю, — шепчет мужчина одними губами. — Надо потерпеть, скоро станет легче. Верь мне. Он снова улыбается так ласково и по-родному, и Антон верит. Холодно. Становится холодно. В глазах темнеет. — Арс, я люблю тебя, — произносит это почти неслышно и выдыхает последний воздух из лёгких. Темнота. Спокойствие. Лёгкость. И правда легче. Правда легче.