///

Есть в медицине один закон — не заниматься лечением близких. Обычные консультации — это не страшно, но никто не подложит родную мать с онкологией под нож молодого хирурга. Какому извращенцу по кайфу будет потрошить, зашивать кого-то, с кем он ел за одним столом, спал в одной постели или отводил за руку в школу. Но иногда нет иного выбора, кроме как не нарушить закон. Наверное, по этой причине всё идёт через задницу, и Сёко роняет большую оранжевую аптечку на кафельный пол. Мир на секунду глохнет, сужается, отходит на второй план. Кровь, кровь, кровь — ничего кроме крови. Серое лицо, белки́ закатившихся глаз, подсохшая рвота на раскрытых в агонии губах. Голос Сатору звучит, как пощёчина: — Блять, очнись, сделай хоть что-нибудь! Сёко заставляет себя двигаться со скоростью четыре кадра в секунду, подбирает аптечку с пола и бросается к Сатору, вылавливающего из кровавой ванной своего лучшего друга. — Не двигай его! — с опозданием приказывает Сёко, когда мокрое тело Сугуру, перемазанное в яркой артериальной крови, бездыханно оседает в руках Сатору на скользкой клетчатой плитке. — Ноги приподними, вот так. Быстрым, выученным движением она перетягивает плечи Сугуру жгутами. Это не Сугуру — это просто плоть. Плоть, которую нужно обеззаразить, зашить и перевязать. Ничего личного, ничего нового, ничего выдающегося. Не первый случай за годы врачебной практики, и далеко не последний. Порезы у локтей и запястий, похожие на глубокие каньоны — разошедшаяся в стороны кожа и вывернутое наизнанку мясо. Хорошо, если не торчат кости. Он отлично постарался. Действительно хотел умереть. Резал щедро, наверняка. Резал, не думая о том, что кто-то способен будет преградить ему дорогу на тот свет. Первое, что видит Сёко, когда выходит на кухню, — нож у Сугуру в руках. Он орудует над яблоком, срезая красную шкурку, — отвлекается на секунду, чтобы взглянуть на Сёко и улыбнуться: — Доброе утро. После ночных смен в госпитале утро для Сёко начинается поздно — ближе к закату. — Доброе, — отвечает она, с ногами забираясь на стул, и замолкает, бессмысленно фиксируя взгляд на пальцах Сугуру, влажных от фруктового сока. Прошло немало времени перед тем, как привыкнуть, что острые предметы в его руках — не угроза. Не угроза для него самого. Сёко должна была привыкнуть и перестать бессознательно напрягать тело всякий раз, когда видит в непосредственной близости от Сугуру что-то, похожее на лезвия и сталь. Он ставит перед Сёко небольшую тарелку с импровизированным фруктово-ягодным салатиком: яблоки, бананы и виноград. Втыкает пластиковую шпажку в одну из яблочных долек и мимоходом целует Сёко в висок. От него пахнет так же, как из тарелки с фруктами, Сёко щурит глаза, будто довольная кошка: — Спасибо. Сахарные банановые кругляшки приятно контрастируют на языке с яблочной горчинкой. Сёко редко питается здоровой пищей. Сугуру садится за стол напротив с чашкой некачественного растворимого кофе. Он тоже в еде неразборчив. — Я скучаю, — говорит Сёко, прерывая ленивую тишину, повисшую в мягком рассеянном свете, проникающем в кухню сквозь лёгкие полупрозрачные занавески на окнах. — Я знаю. Я тоже. За пределами их общей квартиры, их небольшого убежища в тихом районе Токио, Сугуру никогда не показывает старых рубцов на своих руках. Но здесь — он в безопасности, и Сёко видит их — его шрамы. Теперь, спустя столько лет, они едва различимы на светлой коже. — Когда ты вернёшься? — Не раньше, чем через неделю. Сёко опускает взгляд в стол, еда внезапно становится безвкусной. Если она будет смотреть на Сугуру слишком долго, если будет цепляться за него — не сможет отпустить на миссию снова. Каждая из этих миссий может однажды стать последней каплей, хотя Сугуру уверяет — это пройденный этап. — Когда вернусь, — говорит Сугуру, — поедем на океан. Сёко улыбается и кивает. Ей хочется ему верить. Верить во всём. Сатору оказался не в том месте не в то время — застал акт умерщвления в самой его завязке. Сугуру ещё был в сознании, как раз выпускающий лезвие из слабеющих пальцев. Кровь вытекала толчками. Это приятно — погружаться в стремительный сон, галлюцинировать внутри собственного мозга, выкручивающего защитные механизмы на максимум. Цветастый трип, как под грибами; каёмочка чёрных точек по краям зрения — лицо Сатору расплывается, теряет контуры. Всё вокруг красное, но Сугуру уже этого не видит, позволяя бестелесному демону из угла ванной комнаты начать высасывать из него душу. Это приятно — как настоящий отсос. Может быть, у Сугуру будет посмертный стояк, если в нём ещё останется кровь. Сатору, к неудаче Сугуру, знает, куда звонить, чтобы на место трагедии примчались быстрее скорой. Сёко оживляет его с тем же остервенением, с каким он пытался себя убить. Это нечестно. В этом мире вообще ничего справедливого. Нет права даже уйти по собственной воле. Если ад существует — там будет лучше. Намного лучше, чем когда Сугуру выходит из двухдневной комы с необратимыми нарушениями в мозгу и трубкой в носу и в заднице. — Твою мать, — первые слова воскресшего. Сегодня у него второй день рождения. По крайней мере, можно рассчитывать на торт со свечками. И на удар от Сатору в нос. Сугуру заслужил. Медсестра светит фонариком ему в глаз, почти обжигая сетчатку. Всё вокруг белое-белое, отвратительно светлое. Сугуру хотел забыть, как светит солнце. Хотел забыть, как пахнет спирт. Хотел забыть, как ощущается резь в разъеденных венах. Что-то тёплое и тяжелое скручивается у него на груди. Сугуру запускает ладонь в короткие гладкие волосы. «Зачем я тебе такой?» — хотел бы спросить он, но знает, что Сёко заткнёт ему рот. Он не против, если она сделает это своими губами. — Прости. Сугуру расстилает плед на песке, они бросают на него свои вещи, разуваются и садятся рядом друг с другом, прижимаясь друг к другу телами. Море сегодня пасмурное, ветреное и шумное — пляжи такие серые, пустые, но Сёко любит эту погоду больше всего. Она не любит солнце. Не любит многолюдность. Сугуру разделяет с ней любовь и нелюбовь, укутывая её небольшую фигуру своими руками, чтобы защитить от ветра. Его непослушные чёрные волосы красиво развеваются за спиной — они всё ещё длиннее, чем у Сёко. — Мне нравится здесь, — говорит она. — Мне тоже. — Нужно выбираться почаще. — Будешь есть? — Ага. Они достают сэндвичи из своих рюкзаков и две банки пива. После характерного щелчка кислые пузырьки пены лопаются со звуком, похожим на шипение морских волн. Сёко смакует вкус моря на своём языке — сразу становится легче. — Сугуру. — М-м? — Обещай, что никогда меня не бросишь. Он хочет улыбнуться, будто над шуткой, но тон Сёко отчего-то слишком серьёзен. И Сугуру отвечает серьёзно: — Я всегда буду с тобой. Она смотрит ему в глаза: — Пообещай. — Обещаю. Сёко расслабляет плечи и целует его в губы. Кладёт ладонь ему на грудь поверх сердца, где когда-то было вырезано ножом: 硝子 — стекло. Сёко.